Жанр: Научная фантастика
Тысяча девятьсот восемьдесят пятый
...леньких отверстий испещряли пол, потолок и стены. Дверь позади
него захлопнулась. Несколько секунд не происходило ничего. Потом раздалось
шипение, и со всех сторон ударили мыльные струи — Эрик зажмурился, прикрыв
руками чувствительные места. Примерно через минуту струи иссякли, но тут же
ударили снова — на этот раз, просто водой, без мыла. Еще минута, и струи
иссякли окончательно. Впереди загремела дверь: "Выходи, нидерландская
морда!" Эрик вышел.
Детины уже ждали его в следующей комнате: "Вытирайся ... чего стоишь?
— прыщавый кинул ему грязное мокрое полотенце. — Какой у тебя размер
штанов?..." — пол был завален тюками с обувью и одеждой. Подгоняемый
детинами, Эрик оделся в грубое дерюжное белье, черно-белый полосатый
комбинезон и черные ботинки. "Становись! — детина без прыща указал на
белый экран, висевший на стене в углу комнаты, и достал из стоявшего рядом
шкафа фотоаппарат, — Не шевелиться и не моргать, нидерландская морда!"
Раздалась яркая вспышка, из фотоаппарата тут же вылезла фотография. "В
профиль повернись!" — приказал детина. Еще одна вспышка. Прыщавый вложил
фотографии в коричневый конверт, отпер одну из (двух имевшихся) боковых
дверей и махнул рукой: "Пшел!" Эрик шагнул вперед, дверь позади него
захлопнулась.
Он оказался в большом помещении, уставленном рядами низких деревянных
скамеек с сидевшими на них людьми в полосатых комбинезонах. Было тихо --
никто ни с кем не разговаривал. Эрик сел на свободное место и опустил
голову. Ему хотелось подумать.
Прошло пятнадцать минут. Ни один из десятка находившихся в комнате
людей не проронил ни слова.
"Слушай, друг! — к Эрику подсел вертлявый человек средних лет с
избегающими собеседника глазами, — За что сидишь?" "Не знаю." — Эрик
отвернулся в сторону. "Не хочешь говорить?... И правильно! — вертлявый
понизил голос, — Знаешь, сколько здесь стукачей? Больше половины!" Эрик
молчал. Вертлявый поерзал на неудобной низкой скамейке и вдруг толкнул его
в бок: "Хочешь анекдот расскажу?" "Нет." "Да ладно тебе ... чего так-то
сидеть? Слушай: задают армянскому радио вопрос — правда ли, что Маяковский
покончил с собой? А армянское радио отвечает: конечно, правда! Мы даже
записали его последние слова: 'Не стреляйте, товарищи!' Ха-ха-ха ...
Ха-ха-ха ..." — вертлявый затрясся в приступе притворного хохота. Эрик
опять отвернулся в сторону, но вертлявый не отставал: "А ты про норвежское
телевидение анекдоты любишь?..."
Загремела дверь. В комнату вошел жилистый парень лет двадцати пяти и
сел по другую сторону от вертлявого. Сквозь расстегнутый до пояса
комбинезон виднелась татуированная грудь. "Здравствуй, друг! — обратился к
нему вертлявый, — Ты тоже послушай. Задают норвежскому телевидению вопрос
— правда ли, что половина членов ЦК идиоты? А норвежское телевидение
отвечает — нет, половина членов ЦК не идиоты. Ха-ха-ха ... Ха-ха-ха ...
Уп-п!" Не замахиваясь, татуированный ударил вертлявого по лицу — со
странным хлюпающим звуком, тот опрокинулся через скамейку назад. Тишина в
комнате сгустилась до консистенции (давно исчезнувшего из продажи)
сгущенного молока. Несколько секунд вертлявый лежал на грязном полу без
движения, потом вскочил и отбежал в сторону — из разбитой губы его текла
кровь. "Ты чего дерешься, друг?! — захныкал он, — Я ж только анекдот
рассказал!" Татуированный сделал движение, будто собираясь встать, и
вертлявый, подвывая от страха, отбежал на дальний конец комнаты.
Стало тихо.
Прошло восемь или девять часов, в течение которых в комнату привели
еще семнадцать человек. Стало душно. Хотелось есть. Думать Эрик больше не
мог — от голода и духоты путались мысли. Да и о чем думать?... Все было
ясно.
Позади загремела дверь, и в помещение, толкая тележку на колесах,
вошел очередной детина в форме внутренних войск. "Жрать подано, граждане
преступники!" — голос охранника гулко резонировал в замкнутом пространстве
комнаты. Люди, сидевшие на скамейках, зашевелились — на тележке стояли
жестяные тарелки с гречневой кашей. "А ну, сидеть на местах! — рявкнул
охранник, — Я сам раздам." Он прошелся по рядам и сунул каждому по тарелке
гречки с воткнутой в нее ложкой. "А чай?" — защищая интересы преступных
масс, потребовал вертлявый; "Подождешь." — презрительно процедил охранник
и вышел. Из-за двери донеслись звуки запираемого засова. В комнате
раздались звуки пережевываемой пищи.
Прошло минут двадцать. Охранник раздал чай. Прошло еще минут десять.
Снова загремела дверь. Охранник, толкая тележку на колесах, собрал
тарелки, ложки и кружки. Как только он вышел, в комнату вошел другой
охранник: "В две шеренги вдоль стены ста-ано-овись!" Арестанты построились
двумя неровными рядами. "Граждане преступники! Чьи номера назову, --
охранник достал из кармана список, — два шага вперед." Он отобрал
пятнадцать человек и, ничего не объясняя, увел. Прошло десять минут, и
процедура повторилась (на этот раз, охранник отобрал шестерых, в том числе
— татуированного). После ухода следующей группы в камере остались лишь
Эрик, вертлявый и худощавый пожилой человек с пышными седыми усами.
Наконец, вызвали Эрика и седоусого (вертлявый остался в камере). Охранник
провел их по коридору, завел в лифт и нажал кнопку с цифрой 114. Кабина
поехала вверх.
Выйдя из лифта, они оказались в коридоре, идущем вдоль ряда
металлических дверей с засовами. Было холодно и душно, по ногам дул ледяной
сквозняк. У Эрика болела голова. Охранник отомкнул одну из дверей: "Пшли."
Эрик и седоусый зашли внутрь. Позади загремел запираемый засов.
Они оказались в большом помещении с двухэтажными нарами. С первого
взгляда было видно, что камера переполнена: заключенные сидели на всех
полках и даже на полу. "Эй, вы какой масти? — окликнул новоприбывших лысый
дядя, мочившийся в стоявшую в углу парашу, — Воры есть?" "Нет." — ответил
седоусый. "Тогда лягай на пол, фраера. — дядя указал на лежавшие стопкой у
стены матрасы, подушки и одеяла, — И быстро, еблом не щелкать, отбой через
десять минут." — он застегнул штаны и удалился вглубь камеры. Эрик и
седоусый стали устраивать себе постели в проходе между стеной и нарами. К
параше подошел другой арестант — толстый благостный джентельмен, похожий
на персонажа Диккенса. Эрик приготовил постель и направился к параше.
"Подождите, молодой человек. — остановил его седоусый, — Вы ведь в первый
раз в тюрьме?" "Да, а что?" Благостный джентельмен закончил. К параше
подошел парень лет двадцати с выступающим вперед подбородком и бритой
башкой. "Вы, пока не освоитесь, лучше у меня спрашивайте ..." — "О чем
спрашивать?" Парень расстегнул штаны, раскатисто пукнул и, со вздохами
наслаждения, стал мочиться. "Обо всем. — седоусый устало помассировал себе
виски, — К примеру, ходить в туалет перед отбоем вы имеете право только
после воров." Парень с выступающей челюстью закончил, и вокруг параши
пристроились сразу три арестанта. "Вот сейчас уже можно, пойдемте ... я,
пожалуй, составлю вам компанию." — седоусый, кряхтя, поднялся со своего
матраса.
Минут через пять большинство заключенных уже лежало, кто — в койках,
кто — на полу. (Кроватей в камере было сорок, заключенных — около
пятидесяти.) Свет погас. Эрик закрыл глаза, но спать не мог: под тонким
одеялом было холодно, на тонком матрасе было жестко, от слишком толстой
подушки затекала шея. В голове проносились сегодняшние события — от утра к
вечеру и от вечера к утру. Где и когда он совершил ошибку?... Вот он звонит
по больницам ... вот читает письмо ... вот возится с портфелем ... вот
спускается на лифте ... Ну, да: выходит, значит, он из лифта, а вахтерша
ему и говорит ... у Эрика вдруг защипало в горле, а уголки губ неудержимо
поползли вверх. Нет, подожди, давай снова: выходит, значит, он из лифта ...
Диафрагма его сократилась, заставив судорожно вдохнуть, и тут же резко
выгнулась обратно, причинив выдох со странным звуком "Ха!" А потом
сократилась опять ... А затем дернулась снова ... И еще, еще, еще: "Ха! Ха!
Ха! Ха!" Что это такое? Смех! Он смеялся! Эрик уткнулся лицом в подушку и
укрылся с головой, но сдержаться не мог — скручивая внутренности, струя
истерического смеха рвалась наружу. "Что с вами, молодой человек? --
спросил из темноты шепот седоусого, — Вам плохо?..." Немыслимым
напряжением воли Эрик остановился: "Не беспокойтесь, это я смеюсь. Я просто
вспомнил, что обещал вахтерше в нашем подъезде не хлопать больше дверью
лифта!" Из темноты доносился скрип нар, смутная возня, тихие разговоры ...
"Обещал вахтерше?... — удивился седоусый, — И что же в этом смешного?"
Прежде, чем ответить, Эрик прижал ладони к щекам, стараясь разгладить
гримасу смеха. "Похоже, я ... ха-ха-ха ... ик!... — он икнул, ударил себя
кулаком по лбу и начал снова, — Похоже, что это обещание я сдержу!!"
---------------------------------------------------------------------------
29 декабря
А иногда Эрик оказывался в каком-то южном городе с широкоми тенистыми
улицами и чистым воздухом. Знойное солнце светило с бледного тропического
неба, воздух наполняли запахи экзотических цветов. Где-то далеко, за
крышами домов, виднелся край океана. Одетые по-летнему молодые женщины
сидели в оплетенных вьюном беседках. Эрик не знал, что привело его в этот
город, — у него не было здесь никаких дел. Он просто шел, без цели и
направления, по какой-то улице.
Но вдруг в пестрой праздничной толпе мелькал серый лоскут. У Эрика
опускалось сердце — Человек В Сером Костюме был здесь! На солнце быстро
наползала черная тень. В груди зарождалось ощущение тревоги. И тут же
раздавался ужасающий грохот, а земля начинала колебаться. Дома рушились,
вздымая тучи пыли. Люди с неслышными криками метались по улицам и гибли под
обломками зданий.
А потом становилось душно. Откуда-то появлялись клубы ядовитого пара.
У Эрика начинало щипать в горле — где же его респиратор? Люди вокруг
корчились и падали в конвульсиях на землю.
И в тот самый миг, когда судорога окончательно перекрывала горло,
Эрик, задыхаясь, просыпался.
Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул воздух, потом открыл глаза
— взгляд его упирался в кирпичную стену. Невыносимо громко (казалось,
прямо над ухом) звенел звонок. "Вставайте, молодой человек ... — увидав,
что Эрик проснулся, седоусый перестал трясти его за плечо, — До прихода
охранников матрасы должны быть убраны."
Эрик откинул одеяло и сел.
Камера кишела людьми. Заключенные, спавшие на полу, складывали
постельные принадлежности в три неаккуратные стопки у стены. Заключенные,
спавшие на кроватях, выравнивали полосы одеял и клали квадраты подушек на
середины изголовий. Человек пять-шесть мочились в парашу.
Звонок издал заключительную трель и умолк. Камера утонула в
равномерном гуле голосов.
Потирая затекшую шею, Эрик встал и отнес постельные принадлежности к
стопкам у стены. Потом сходил к параше и помочился (в проходе камеры
заключенные поспешно строились в две шеренги). Загремел засов входной двери
— Эрик встал в строй. В комнату вошли трое детин в черной форме внутренних
войск и один детина в синем милицейском мундире, с длинной резиновой
дубинкой на поясе и какими-то конвертами под мышкой. "Ра-авняйсь! — заорал
черномундирный охранник с сержантскими погонами, — Смир-рна!" Разговоры
стихли. "Иванов Э.К. и Рябов Г.О. — два шага вперед!" Вместе с Эриком из
строя вышел лысый вор, спросивший вчера об их с седоусым "масти". "На
выход. — приказал сержант, — Остальные к утренней перекличке
при-иго-отовсь!" Эрик неуверенно посмотрел на седоусого, но тот лишь пожал
плечами. Синемундирный милиционер-охранник — грузный парень с бледной
бабьей рожей — сравнил лица Эрика и Рябова с фотографиями, рассовал
фотографии по конвертам и махнул дубинкой в сторону двери.
Коридор — лифт — коридор.
Их привели в маленькую комнату — дверь открыл человек лет тридцати
атлетического сложения с арийским лицом, в бежевом свитере и серых брюках.
На столе у стены лежали две милицейские шинели и черная шуба. "Здорово,
Гришаня ... — с угрожающей ласковостью обратился 'атлет' к Рябову, --
Говорил я тебе, что недолго будет твой дружок на свободе гулять?" — он
кивнул в сторону сидевшего на скамейке заключенного, в котором Эрик узнал
вчерашнего татуированного. Рябов ничего не ответил. "Вот сейчас третьего
вашего кореша приведут, и поедем мы ... — атлет сделал многозначительную
паузу, — в следственный изолятор интенсивного режима в славном городе
Щербицке ... слыхал про такой?" "Гришаня" без выражения смотрел сквозь
атлета. "Сесть." — приказал (стоявший у стены) охранник. Рябов
расслабленно опустился на скамью и шепнул что-то татуированному; "Чего?" --
переспросил тот. "Еще раз ебло разинешь, — вмешался охранник, подбрасывая
и ловя дубинку, — пожалешь, что на свет родился." Стало тихо, лишь нивесть
как сохранившаяся с лета муха жужжала под потолком. Эрик заметил, что у
охранника шесть пальцев на правой руке.
Прошло минут пять. Атлет нервно прохаживался по комнате. Воры сидели,
опустив головы, и внимательно рассматривали пол.
В дверь постучали, атлет открыл. Под конвоем еще одного
охранника-милиционера в комнату вошел здоровенный парень с лицом
дефективного. "Ворон!..." — ахнул он, увидав татуированного. "Молчать. --
рявкнул атлет и повернулся к остальным трем заключенным, — На выход." --
он взял со стола свою шубу и направился к двери. Конвоиры разобрали шинели
и вывели заключенных из комнаты.
Длинный коридор — лифт — короткий коридор. Атлет шел впереди упругой
спортивной походкой.
На месте ковырявшего в носу ефрейтора сидел ковыряющий в носу сержант:
"Чего, нашли своих урок?" — поинтересовался он, зевая. Ему никто не
ответил. Один из конвоиров принес с улицы и раздал заключенным милицейского
образца респираторы, шапки-ушанки и черно-белые, в тон комбинезонам,
полосатые ватники. Потом достал из кармана две пары наручников и приковал
правую руку Эрика к левой руке дефективного верзилы, а правую руку
татуированного "Ворона" — к левой руке Гришани. "А этого зачем забираете,
товарищ лейтенант?... — сержант ткнул пальцем в Эрика, — Нидерландисты ж
не по вашей части?" "Новый следователь по его делу попросил в Щербицк
доставить." "А как же категория Б1?... — лениво удивился сержант, — Ежели
его на интенсивный режим переводят ..."; "Категорию обращения изменить
недолго." — усмехнулся атлет и, надвигая на лицо респиратор, направился к
двери.
На сочно-синем небе блистало ослепительное солнце. Девственно-зеленый
снег разбрасывал солнечные лучи мириадами бирюзовых искр.
Пронзительно-ледяной ветер жег правую ладонь, шею выше воротника и лицо
выше респиратора. Эрик прищурился, опустил глаза и сунул свободную от
наручников руку в карман. Транспарант "Коммунизм построен! Скажи, Партия
..." раздулся, как парус, и хлопал под яростными ударами воздуха.
"Мороз и солнце — день чудесный ..." — неожиданно процитировал
Рябов. "Ебло запахни, продует." — ожиданно ощерился шестипалый конвоир.
У крыльца стоял черный микроавтобус — сквозь грязное ветровое стекло
розовело лицо шофера. Повинуясь тычкам в спину и отрывистым окликам,
заключенные залезли вместе с конвоирами в заднюю дверь. Атлет сел в кабину
рядом с водителем. "Вперед проходи ... задние места для охраны!" --
прикрикнул на Эрика шестипалый. Когда заключенные расселись на узких
металлических скамейках вдоль боковых стен воронка, конвоиры примкнули
наручники к расположенным между сиденьями замкам. Микроавтобус тронулся.
Через три минуты они выезжали через внешние ворота тюрьмы. В
микроавтобусе стало теплее, воздух очистился — встроенный в стенку
кондиционер работал на полную мощность. "Снять респираторы." — скомандовал
атлет сквозь решетчатую перегородку, отделявшую салон от кабины. (Перед
ветровым стеклом болтался брелок — маленький Романов-старший, указывающий
путь. На приборной панели красовалось эротическое фото
комбайнерши-стахановки Эльвиры Лисичкиной.) "Эти новые воронки с решетками
получше старых будут. — Шестипалый конвоир выудил из кармана медицинского
вида пузырек. — Хоть, куда едешь, видать." Он неуклюже отвернул крышку,
вытряхнул на ладонь две таблетки и сунул в рот — на его бабьем лице с
жидкими усиками появилось сосредоточенное выражение. "Опять гормоны
принимаешь, Ломакин? — неодобрительно заметил атлет, обернувшись назад, --
Смотри, к сорока годам полтораста кило весить будешь." "А что мне делать,
ежели без них у меня усы выпадают и член не всегда стоит?..." — отвечал
шестипалый жалостливым голосом. Второй конвоир обидно засмеялся, запустил
руку под шинель и с остервенением почесал грудь. "Я тебе список целебных
трав давал? — раздраженно спросил атлет, — От природной медицины вреда не
будет, только польза!" "Не помогают мне травы, — оправдывался шестипалый,
избегая начальниковых глаз, — А лишний вес я сгоню, товарищ лейтенант ...
честное комсомольское!" Рябов прислонился затылком к стене микроавтобуса и
закрыл глаза. Татуированный безразлично глядел сквозь перегородку и
ветровое стекло на дорогу. "Не помогают?... Да ты, небось, отвар из трав с
водкой мешал, Ломакин ... Говорил ведь: ни грамма, пока курс не закончишь!
Неужто четыре недели потерпеть не мог?" Шестипалый опустил глаза и стал
ковырять пол носком сапога. Дефективный верзила повертел головой, будто не
находя для своего шишковатого черепа приличествующего его размеру места,
потом уставился перед собой и застыл.
Не дождавшись ответа, атлет раздраженно отвернулся.
Некоторое время они ехали в молчании.
Улицы города, как всегда по воскресеньям, были пусты. Микроавтобус
выехал на проспект Мира. Проспект Мира перешел в Черненковское шоссе.
"А что поделаешь, ежели у меня от мутаций гормональная система
болезненная?... — нижняя губа Ломакина страдальчески отвисла, — В нашей
деревне у каждого второго в гормонах нарушения были!"
Некоторое время они ехали в молчании.
"Мало того, что девки от моего шестого пальца шарахаются, — продолжал
Ломакин еще жалостливей, — так, если даже какая и согласится, то все равно
... — он помолчал, подбирая необидную для себя формулировку, — ...
пятьдесят на пятьдесят!" Второй конвоир обидно засмеялся.
Некоторое время они ехали в молчании.
"А в соседней деревне все иммунитетом маялись. — По интонации
чувствовалось, что обида у Ломакина прошла, но желание информировать --
нет. — Чуть где болезнь какая — грипп или, скажем, ангина — так все в
лежку!"
Некоторое время они ехали в молчании.
"Уж сколько лет с Ограниченного Ядерного Конфликта прошло, а все уроды
да больные на Хабаровщине родятся!" "Замолчи, Ломакин, противно слушать! --
вмешался наконец атлет, — Полную и окончательную дезактивацию в
Хабаровском крае еще в 85-ом провели ... там теперь здоровья — на сто
пятьдесят процентов!"
Ровное движение микроавтобуса, тепло и недосып действовали усыпляюще
— Эрик прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Интересно, способен ли
он сейчас уснуть?
Когда он проснулся, город остался позади — шоссе с обеих сторон
обступал лес. Белизна снега на ветвях деревьев говорила о том, что они
отъехали от Москвы, как минимум, километров на восемьдесят. "... возраст --
51 год, уроженец Харькова, — говорил атлет, обернувшись назад, — из семьи
рабочих ..." На коленях у милиционера лежал один из коричневых конвертов с
личными делами и несколько страниц с отпечатанным на них текстом. "Отец --
токарь-фрезеровщик, мать — санитарка, сестра в ПТУ программирование
преподает ... образцовая семья! И как это, Гришаня, тебя на стезю порока
занесло?" — атлет издевательски усмехнулся, но вор даже не повернул
головы. (Рябов и татуированный сидели, закрыв глаза, — делали вид, что
спят. Конвоиры спали с открытыми глазами — делали вид, что бодрствуют.
Дефективный спал и вида не делал.) "Та-ак, что у нас дальше, школа?...
Посмотрим, посмотрим ... ха! — с притворным удивлением воскликнул атлет,
— Ты, оказывается, двоечником был, Рябов, и по математике, и по русскому,
и по обществоведению ..." "А вот ты, начальничек, первый ученик — свою
ментовскую инструкцию наизусть затвердил! — Рябов открыл глаза и,
кривляясь, процитировал, — 'В начальной стадии допроса обсудить, с
критической точки зрения, отметки в аттестате зрелости подозреваемого.'"
"Смотри-ка, Рябов, — без обиды отвечал атлет, — сколько ты всего про
милицию знаешь ... да только мы про тебя больше знаем!" "Откуда знаете,
начальничек?" "От вашего же брата уголовника — стукачей среди урок еще
поболе будет, чем среди честных граждан." "На пушку берешь, мусор ... --
вмешался в разговор татуированный, — Кончай чернуху лепить, небось не с
фраерами базаришь!" "Ну, если ты это говоришь, Петреску, --
многозначительно сказал атлет, — то, значит, так оно и есть ... Уж тебе-то
все, поди, про стукачей известно!" "Ах ты, падло! — вспылил татуированный,
— Да я ..." "Замри, Ворон! — одернул его Рябов, — Не видишь что ли, что
гражданин начальник тебя на характер берет?..."
Эрик отвернулся в сторону, стараясь не вслушиваться в перебранку.
Шестипалый конвоир достал из кармана маленький радиоприемник и щелкнул
переключателем (шуршание атмосферных помех — баритон Льва Левченко --
опять помехи). "Оставь его, пущай поет." — второй конвоир сунул руку под
шинель и с наслаждением почесался; "Хоккей хочу найти." — отвечал
шестипалый (помехи — помехи — помехи). "Говорили мне, начальничек, что
совсем нервный ты в последнее время стал. — с притворным участием говорил
Гришаня — И по службе неприятности ..." "Да не бывает хоккея в девять утра
... ты что, с коня упал, Ломакин? Вертай назад ..." "И откуда тебе о моих
неприятностях известно, Рябов?" "Я этого Левченко на дух не переношу,
Кадлец, у меня от него зубы, как от лимона, ломит." "Слухом земля полнится,
начальничек, — в ментовке стукачи тоже имеются." "Ну ты и муда-ак,
Ломакин!" "И что же тебе стукачи ментовские рассказали?" "Рассказали, как
на предновогоднем балу в главном управлении ты какому-то капитану нос по
пьяному делу сломал ..." "Сам ты мудак!" "... а капитан тот оказался
племянником генерала Пшебышевского!" Равномерно журчавшая беседа конвоиров
резко оборвалась. "А еще рассказывали, что находишься ты из-за той драки
под внутренним следствием, — продолжал Рябов, — и ежели найдет оно тебя
виновным в беспричинном избиении боевого товарища, то вылетишь ты из
доблестных ментовских рядов, как пуля из пистолета Макарова." "А вот тут,
Гришаня, рассердил ты меня до невыносимости ... — лицо атлета побледнело
от гнева, — Зря ты это удумал ... знаешь, что я теперь сделаю? Как
прибудем в Щербицк, рассажу-ка я вашу банду по отдельным камерам, да запущу
сук человек по пять ... так что запоете вы все трое петухами после первой
же ночи ..." Непонятная угроза милиционера произвела впечатление --
несколько секунд в салоне микроавтобуса царило напряженное молчание.
Конвоиры инстинктивно отодвинулись от заключенных и схватились за дубинки.
Лицо Петреску-Ворона искривила гримаса ненависти. Рябов остался невозмутим.
Дефективный так и не проснулся. "Г-гад, мусор ... — прошипел Ворон сквозь
блестевшие сталью коронок зубы, — Ты у меня ножик скушаешь, подлюга!..."
"Что, проняло?! — нервно рассмеялся атлет, — Теперь у нас с вами совсем
другая песня пойдет ..." "Ошибаешься, начальничек. — перебил его Рябов, --
Никакой песни у нас с тобой не будет." "Это почему же?!" — поинтересовался
милиционер. "А потому, что, как приедем мы в Щербицкий изолятор, так тут же
и попросим у дежурного офицера замены следователя по причине личной вражды
с подозреваемыми." Атлет сложил черты своего лица в издевательскую улыбку:
"И знаешь, куда тебя дежурный пошлет?" "Вряд ли он меня пошлет,
начальничек! Мы, как-никак, уголовные, а не политические, — Рябов
усмехнулся, — права имеем ..."
Лицо атлета искривила нервная гримаса.
"Что ж, спасибо за предупреждение. — сказал он с расстановкой, --
Считай, что принял я его к сведению." Он повернулся и нажал на приборной
доске какую-то кнопку — под потолком вспыхнула лампа дневного света, а
спереди опустилась металлическая штора, наглухо отделившая салон
микроавтобуса от кабины водителя. Конвоиры подобрались и схватились за
рукоятки дубинок. Стало слышно, как атлет что-то вполголоса говорит, а
шофер громко отвечает: "Будет сделано, товарищ лейтенант!" Шестипалый
выключил приемник и сунул его в карман. "Проснись, Калач, замерзнешь!" --
окликнул татуированный сидевшего напротив дефективного и пнул его в колено;
"Что?! Где?! — всполошился тот, ошалело вертя головой, — Ты чего, Ворон?"
"Разговорчики! — после секундного колебания окрысился шестипалый, — Нешто
хотите по еблу схлопотать?" "Замерзни, баба!" — дерзко отвечал
татуированный. Несколько секунд не происходило ничего, а потом второй
конвоир, коротко размахнувшись, с оттяжкой ударил Ворона дубинкой по лбу.
"Я это тебе запомню, мусор!" — прошипел тот. "Запоминать можешь. --
ощеренный рот и торчавший вперед нос делали охранника похожим на волка, --
А ебало разевать — нет. Понял, или повторить?" "Понял." Конвоир усмехнулся
... и вдруг еще раз ударил татуированного дубинкой по лицу: "Я сказал --
ебало заткнуть! Понял?" Корчась от боли, как раздавленная змея, вор
промолчал. Конвоир положил дубинку на колени, сунул руку под шинель и с
остервенением почесался.
Некоторое время они ехали в молчании.
"А я и не знал, что Шимчак племянник самого Пшебышевского." — как ни
в чем не бывало, сказал шестипалый. "А что наш лейтенант под следствием,
слыхал?" "Нет." "И я — нет. Я думал, Шимчак за тот случай под следствие
попал." Второй конвоир нерешительно посмотрел на Рябова (желая, видимо,
спросить разъяснений), но так и не спросил.
Некоторое время они ехали в молчании.
Микроавтобус сбросил скорость и повернул. Конвоиры переглянулись.
"А-а, чего там голову ломать ... — на лице шестипалого заиграла детская
улыбка, — Который из них под следствием, который — нет ... нам
...Поділитися у соцмережах
