Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... аэронавты. Газ нашего ковра-самолета был глубоко запрятан
внутри искусственной "пенистой" структуры. Мы не могли управлять движением
самолета ни по вертикали, ни по горизонтали. Мы были беспомощны. У нас не
было радиостанции. Мы не имели запасов пищи и воды. Этот Вагнер - неплохой
изобретатель, но очень непрактичный человек. Я был зол на него, тем более
что мне уже хотелось есть и мучила жажда.
- Не напоминает ли вам наше положение старую историю о человеке,
который вздумал прыгать по-блошиному?
Вагнер сердито засопел, но промолчал.
- Нечего сказать, в хорошенькое положение мы попали, - продолжал я
пилить его. - Ночью может наступить буря, наш ковер-самолет перевернет, и
мы разобьемся. Или же мы съедим друг друга от голода, как потерпевшие
кораблекрушение. Или погибнем от жажды, и наши тела будут расклеваны
птицами...
Вагнер громко расхохотался.
- Я не знал, что вы такой веселый человек и умеете шутить в самых
затруднительных обстоятельствах! - искренне сказал он, и мне стало стыдно. -
Но положение наше не столь уж трагическое, как вам кажется. К счастью,
мой ковер-самолет сварен из твердой пены, которая довольно-таки хрупка. Мы
можем отламывать куски от нашего ковра, он уменьшится в размерах и
опустится, как опускается плот под непосильной тяжестью. Скорее за работу!
Вагнер стал отламывать куски пористой пены, начиная с краев щели в
центре ковра. Я последовал его примеру. Мы бросали обломанные куски в
сторону и вниз, но они неизменно всплывали наверх и пропадали где-то в
синеве неба.
- Сплав недешевый, жаль терять эти куски, но мои знакомые летчики
поймают их в сети. Все эти куски будут летать на одной высоте, не выше
десятка километров. Видите, мы уже снижаемся. Еще несколько кусков...
Подождите бросать, под нами, кажется, озеро. Так и есть. Придется сбросить
балласт. Снимайте ботинки!
Мы благополучно приземлились в зарослях орешника и привязали подтяжками
и поясами изуродованный ковер-самолет, чтобы он не улетел. Домой
возвращались босиком, голодные и возбужденные...
Александр Беляев
ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ РАКОМ?
Биологический рассказ-фантазия
Если вы думаете, что раком быть легко, то глубоко ошибаетесь. Мне
пришлось превратиться в рака не более как на час, и этот час оставил самые
тягостные воспоминания. Только, пожалуйста, не спрашивайте, как это могло
произойти, иначе поставите меня в очень затруднительное положение.
Я сидел под корнями старой ветлы на чистом донном песке небольшой
речонки и поджидал добычу. Я был голоден, ужасно голоден. В это утро я
позавтракал только одной улиткой. Голод - пренеприятное чувство. Мимо меня
проплыла большая водяная крыса. Лучшего обеда нельзя было себе и
представить. Довольно зацепить крысу клешней и держать ее под водой, пока
она не подохнет без воздуха, и потом можно есть до отвала. Но я пропустил
крысу, потому что был очень слаб. Я не справился бы с ней. И потом, у меня
болела голова. Отчаянные головные боли мучили меня невыносимо. У вас бывают
мигрени? Вы представляете себе эту ужасную нудную боль? Так вот, именно так
болела моя голова, и не только голова: грудь сдавливало так, что я еле
дышал, хвост, казалось, попал в тиски, клешни и ноги нестерпимо ныли. Я был
самым несчастным существом в мире.
Боль все усиливалась, и скоро у меня даже аппетит пропал. Необычайное
беспокойство овладело мною. Я сделался нервным, раздражительным. Очевидно,
я заболел какой-то тяжелой болезнью. Я забрался в свою нору, под корни
ветлы. Здесь было прохладнее, но боль не утихала. Я слышал, как на берегу
реки, звеня колокольчиками, подошли коровы. Они громко мычали и мутили воду
ногами. Я ненавижу этих гигантских тварей, которые невыносимо шумят и
распугивают насекомых и лягушек. Но на этот раз я ненавидел их так, как
никогда. Безумно хотелось тишины. Болели глаза, болели уши, не было кусочка
в моем теле, который не болел бы и не ныл.
А тут еще разразилась гроза. Она всегда действует на нервы. Право, я
готов был с ума сойти. Я залез в нору еще глубже и неожиданно столкнулся
там с довольно большим раком, который жил недалеко от меня. Я не стал
выгонять его: я был слишком слаб.
С моим соседом тоже творилось что-то неладное. Он ерзал по песку,
поворачивался из стороны в сторону, поднимал клешни, тер их одна о другую,
постукивал, хлопал по песку, даже становился на голову. Бедняга, наверно,
сошел с ума. Наконец, он положил левую клешню на песок и, прижав правой,
начал ее сильно дергать. И вдруг я увидал, что из левой клешни вылезла, как
из перчатки, нежная "телесная" клешня, лишенная панцирной оболочки. Тогда я
понял его болезнь, понял и свою. Мы линяли. Вы знаете. Но одно дело знать,
а другое - испытать на себе.
Представьте себе, что какой-нибудь сумасшедший средневековый рыцарь
заковал в железные латы своего новорожденного младенца, чтобы младенец от
рождения имел вид рыцаря. Тело младенца растет, а железные латы остаются
все теми же. Как должно страдать это тело!.. Нечто подобное испытывал и я,
и больше всего доставалось голове. Когда я был человеком, мне приходилось
читать в одном кошмарном рассказе, как некий скульптор, делая форму с
головы живого человека, облил эту голову не гипсом, а особым составом,
который, высыхая, превращается в вещество крепче гранита. Несчастный
задохся в непроницаемой каменной оболочке. Так и я на дне реки был похож на
этого несчастного.
Скоро боль сделалась настолько невыносимой, что и я, впав в бешенство,
начал проделывать все те безумства, которые проделывал на моих глазах
сосед. Я кувыркался, валялся, переворачивался с боку на бок, становился на
голову, раскачивался, бился головой о корни и камни, бил клешнями, как
будто отчаянно аплодируя, вертелся, егозил. Я спасал свою жизнь. Мое нежное
тело было заковано в жесткий панцирь, и он душил меня. Я чувствовал, что
если мне не удастся освободиться от этой тюрьмы, то она удушит меня. Я
ползал по своей норе, как бы желая уйти от самого себя, силы постепенно
оставляли меня. На несколько секунд я погружался в тяжелое забытье, как
лихорадящие больные. Потом острая боль во всем теле приводила в себя и
опять начиналась "борьба с самим собой". Кто придумал эти ужасные пытки?..
Концы моих ног как будто были зажаты в тиски. И кто-то безумно жестокий
медленно, минута за минутой все крепче сжимал эти тиски... О, если бы раки
могли кричать!.. Они кричали бы душераздирающим криком. Но я не мог
кричать. Я должен был молча переносить эти страдания...
В те мгновения, когда сама боль словно отдыхала и набиралась сил, я
смотрел, что делается с моим соседом. Он уже освободил и вторую клешню.
Панцирь на головогруди у него стоял коробом. Я позавидовал ему, но в ту же
минуту с ужасом заметил, что в отчаянных усилиях освободиться поскорее рак
оторвал одну из своих десяти ног. Положим, у него оставалось еще девять, а
оторванная нога должна была отрасти, но все-таки это было страшно, потому
что рак без одной ноги уже не может так бороться за свое существование, как
совершенно здоровый рак. А ведь у нас были свои враги.
Клешни горели как в огне и болели, а я все колотил их одна о другую,
как извозчик, хлопающий на морозе рукавицами, чтобы согреться. Когда же
будет этому конец?..
Я упер голову в песок, стал на клешни, поднял хвост вверх и с силой
махнул им. В тот же момент я почувствовал, что у меня лопнула кожа,
соединяющая панцирь головогруди с хвостом. О, какое блаженство! Под панцирь
проникла прохладная вода и освежила намученное, истерзанное тело, правда,
на очень небольшом пространстве. Я сделал еще одно усилие - панцирь
приподнялся на спине, но зато в самом узком месте головы почувствовалась
еще более нестерпимая боль. Я готов был лечь навзничь, чтобы прижать
отставший панцирь обратно к спине, но в то же мгновение застыл от новой
острой боли. Мои глаза! Они отдирались от тела вместе с отставшим панцирем.
Я ничего не видел. Глаза горели, точно их прожгли каленым железом. Назад
уже не было выхода, спасение только в том, чтобы окончательно освободиться
от панциря.
Наконец мне удалось освободить глаза и сяжки. Еще несколько "нерачьих"
(не могу же я сказать "нечеловеческих"!) усилий, и я сбросил панцирь,
вытянул ноги из узких оболочек. Свобода! Свобода!..
Несколько мгновений лежал неподвижно. Боли сразу утихли. Я испытывал
чувство блаженства, холодная вода непривычно щекотала мое голенькое тело. Я
вновь видел. Видел панцирь, лежащий рядом со мной. Как странно было его
видеть! Как будто рядом со мной лежал мой труп. Ведь он как две капли воды
похож на меня!
Как тихо! Или я оглох? Прислушиваюсь, но ни единого звука не доносится
до меня, как будто все звуки умерли... В самом деле, что со мной? Неужели
оглох? Новое странное ощущение овладевает мною. Я как будто утратил чувство
равновесия. Не могу понять: лежу ли я на боку или на спине. Попробовал
перевернуться, прилег на бок, ощутил на нежной кожице прикосновение песка,
но чувство равновесия ничем не проявляло себя. Что делать?.. И вот тут-то
мне на помощь пришел инстинкт.
Я ничего не знал о том, как устроено ухо рака. Я не знал, что внутри
этого уха есть особые волоски, соединенные с нервами, что эти волоски -
разной толщины - резонируют на звуки разной высоты; не знал я и того, что
эти "струны" в ушах рака действуют только в том случае, если волоски
натягиваются посторонним предметом - песчинкой, маленьким камешком. Я не
знал всего этого, но инстинктивно начал набирать своими нежными клешнями
песок и засовывать себе в уши - маленькие дырочки у основания коротких
усиков.
Таким образом мне удалось починить свой орган слуха. Как только
песчинки были засунуты в уши, я начал слышать. Хотите знать, как я слышал?
Ну, конечно, не так хорошо, как слышит человек. Заткните ваши уши пальцами,
и вы услышите шум и гул. Поднимайте пальцы вверх и вниз, не вынимая из
ушей. Высота гула изменится. Конечно, это не совсем так, как слышит рак, но
иначе я не могу объяснить вам этого.
Итак, я начал слышать, а, вместе с тем, восстановилось и чувство
равновесия: когда я находился в вертикальном положении, камешек в ухе висел
ровно, если же мое тело наклонялось, камешек нажимал на один из волосков в
боковых стенках слухового мешочка и таким образом я чувствовал крен в ту
или иную сторону.
Итак, теперь я вновь видел, слышал и управлял своими движениями.
Обоняния я не терял. Но каким беспомощным существом я был в то время! Песок
казался мне чрезвычайно жестким, ходить по нему "босиком" было очень
больно. Тело было совершенно беззащитно, мучил холод, а мягкими клешнями я
не мог поймать хорошую добычу. Да, пожалуй, твердую пищу я и не переварил
бы. Ведь я сбросил не только панцирь. Я переменил все сяжки, сдал в архив
старые глаза, жабры, зубы, даже пищеварительный канал! Это было похоже на
омоложение, но я предпочел бы не омоложаться до степени новорожденного
младенца. Я был беззащитен.
"Вот что ожидает меня!" - с ужасом подумал я, глядя на своего соседа.
Увы, ему не повезло. Старый рак - свой же брат! - еще не сбросивший
панциря, схватил несчастного моего соседа и раздирал клешнями его нежное
тело. А тот ничего не мог поделать. Он не мог даже убежать...
Теперь все: и водяные крысы, и рыбы, и лягушки, и даже сами раки -
могут безнаказанно полакомиться мною...
Что делать? Куда бежать?.. С новым чувством я посмотрел на свой
покинутый панцирь. Он так хорошо защищал меня!..
Я уполз в нору как можно дальше, забился под корчагу в такое место,
где меня никто не мог видеть, и сидел, питаясь очень скудно, сидел в
ожидании того времени, когда на моем теле появится новый панцирь...
Если ко всему этому прибавить, что рак в первый год от рождения линяет
по шесть-восемь раз, во второй год - шесть раз и только с шестого года
начинает линять по одному разу в год, то есть только по одному разу в год
испытывает все эти муки, о которых я дал вам лишь слабое представление, то
скажите сами, легко ли быть раком?
Александр БЕЛЯЕВ
МИСТЕР СМЕХ
НА РАСПУТЬЕ
Спольдинг вспомнил счастливые, как ему казалось, минуты, когда он
положил в портфель аттестат об окончании политехнического института.
Он инженер-механик, и перед ним открыт весь мир. Для него светит
солнце. Для него улыбаются девушки. Для него распускают павлиньи хвосты
роскоши витрины магазинов, для него играет веселая музыка в нарядных кафе,
для него скользят по асфальту блестящие автомобили.
Правда, сегодня все это еще недоступно для него, но, быть может,
завтра он возьмет под руку голубоглазую девушку с ярко-пунцовыми губами,
сядет с ней в блестящий автомобиль, поедет в лучший ресторан города.
Ну, понятно, это все будет "завтра" не в буквальном смысле слова.
Надо найти работу. Послужить инженером у хозяина. Скопить немного денег и
открыть собственное дело. А дальше все пойдет как по маслу.
Найти работу... Это, конечно, не легко. Спольдинг хорошо знает об
этом. Но кризис и безработица - страшные слова не для него, Спольдинга.
Разве в институте у кого-нибудь из студентов был такой рост, вес, такие
мускулы, как у него? Разве во всех спортивных состязаниях он не побеждал
всех своих товарищей? А голова! Разве он не кончил высшую школу одним из
первых - мог бы и первым, если бы не слишком увлекался спортом.
Главное же, ни у кого нет такой стальной воли, такого упрямого
стремления к власти, такой страстной жажды богатства, такого аппетита ко
всем благам жизни и такой фанатичной настойчивости в достижении цели.
И Спольдинг ринулся головой в свалку, как изголодавшийся волчонок,
пустив в ход и волю, и жажду, и зубы, и когти. Но вскоре оказалось, что
всего этого мало. Когти ему понадобились только на то, чтобы однажды в
сердцах сорвать висевшее на воротах завода объявление "Приема нет". Зубами
он грыз от злости камышовую трость, получая очередной отказ. В большинстве
случаев ему не удавалось проникнуть не только в кабинет директора, но и к
секретарю. Ему оставалось лишь говорить по телефону из проходной конторы
или из вестибюля. Однажды он попытался силой прорвать кордон, но был с
позором, под руки, выведен из кабинета личного секретаря
машиностроительного магната.
Он жил на случайные мелкие заработки, нередко недоедал и ожесточался;
он со злорадством думал о том, как сам будет еще более беспощаден с
неудачником, когда все же достигнет вершин земного благополучия. И если
обычные пути трудны, нужно находить более быстрые, новые, необычные.
Новые пути! Где они, эти новые пути? Спольдинг начал жадно
прислушиваться, ловить каждое слово о быстрых или необычайных способах
обогащения.
Как-то в вагоне подземной железной дороги Спольдинг услышал разговор
об удаче одного писателя-юмориста, который одной книгой сделал себе
огромное состояние. Спольдинг сам читал эту веселую книгу и от души
хохотал. Но ведь у него, Спольдинга, нет литературного дарования. Через
несколько дней он прочитал о человеке, нажившем, несмотря на кризис,
миллионы на патентованном средстве для ращения волос. Секрет заключался в
том, что это средство - невероятно, но факт - действительно вызывало
усиленный рост волос. А изобрести такое или подобное средство - не легкий
и не скорый путь. В другой газете сообщалось о колоссальных заработках
знаменитого комического киноартиста Престо. Увы, у Спольдинга не было и
артистических талантов.
Усталый, раздраженный, с тяжелым грузом дневных огорчений и обид,
поздно вечером возвращался Спольдинг домой. Шагал он по узкой комнате с
окном во двор и слушал, как за стеной кто-то заунывно играл на странном
инструменте. Звуки напоминали то флейту, то скрипку, то человеческое
контральто.
Эти звуки действовали ему на нервы. Непонятен был тембр, непонятна
меняющаяся мелодия - то чарующая, прекрасная, то кошмарная, нелепая.
Непонятны были, как и вчера вечером, неожиданные переходы музыкальных
звуков в пулеметную стрельбу, впрочем, очень скоро прекратившуюся.
Непонятен, наконец, был исполнитель. Ученик не мог играть столь блестяще
такие технически сложные вещи, артист не мог исполнять музыкальные
нелепицы, странные по содержанию и форме.
Уже несколько дней эти звуки интригуют и беспокоят Спольдинга. Надо
будет спросить у хозяйки дома, кто поселился в соседней комнате. И сегодня
за стеной после певучей скрипичной мелодии вдруг послышался адский
железный скрежет, свист, верещанье.
Спольдинг начал стучать в стену.
Звуки умолкли.
КОРОЛЕВА СЛЕЗ
Стучат...
- Войдите.
В полуоткрытых дверях появилась высокая краснощекая сорокалетняя
хозяйка пансиона. Не входя в комнату, она сказала:
- Простите, мистер Спольдинг... Вам, кажется, мешает соседка своей
ужасной музыкой? Я скажу ей, чтобы она не играла позже восьми часов вечера.
- Благодарю вас, миссис Адаме, - ответил Спольдинг. - Эта музыка
действительно несколько беспокоит меня. Но я не хотел бы стеснять соседку,
если для нее эти звуковые феномены не забава, а работа. Я могу приходить
домой позже...
- Ах, нет, нет! Я непременно скажу мисс Бульвер. Она непозволительно
молода... то есть я хотела сказать: непозволительно оригиналка по своей
молодости. Изобретательница! - с долей презрения закончила миссис Адаме
свою аттестацию.
Спольдинг заинтересовался:
- Оригиналка? Изобретательница? И что же она изобретает? Да вы
войдите в комнату, миссис Адаме!
Но миссис Адаме не так была воспитана, чтобы заходить в комнату
одинокого холостяка. Она осталась у двери.
- Благодарю вас, но я тороплюсь, - ответила она. - Я не хочу сказать
ничего плохого о мисс Бульвер, но все эти изобретатели немножко того. - И
Адаме повертела толстым пальцем с двумя обручальными кольцами возле лба. -
Она говорит, что изобретает такую песенку, от которой заплачет весь мир: и
грудной младенец, и столетний старик, и счастливая невеста, и
жизнерадостный юноша, даже кошки и собаки. Она так говорит: "И тогда я
буду Королевой слез", - это ее собственные слова, я ничего не прибавляю.
Миссис Адаме позвали, она извинилась, одарила на прощанье Спольдинга
улыбкой и ушла.
...Во втором этаже находилась широкая застекленная веранда,
выходившая в садик с чахлыми деревцами и двумя клумбами.
Веранда была своего рода клубом для жильцов миссис Адаме. Здесь
стояли столики, плетеная мебель, искусственные пальмы в углах, горшки с
цветами на подоконниках и клетка с зеленым попугаем, любимцем хозяйки.
Вечерами здесь играли в шахматы и домино, болтали, танцевали под
граммофон, читали газеты, иногда пили чай и закусывали.
До сих пор Спольдинг не посещал этого клуба, где собирались мелкие
служащие, кустари, продавцы вразнос, неудачливые комиссионеры и агенты по
сбыту патентованных средств, начинающие писатели, студенты, - дом был
большой, жильцы часто менялись. Теперь Спольдинг зачастил в клуб и здесь
встретился с мисс Бульвер.
Прежде чем познакомиться, он несколько дней изучал ее. Аттестация,
данная миссис Адаме, совершенно не подходила к этой девушке. Она совсем не
походила на оригиналку, а тем более на "тронутого" изобретателя. Простая,
спокойная. Черты лица правильные, приятные.
- Вы называете себя Королевой слез? - спросил однажды Спольдинг.
Бульвер улыбнулась.
- Я хочу стать ею. И не только Королевой слез, но и Королевой
радости, Королевой человеческого настроения, если хотите.
- Заставлять людей плакать или смеяться? Разве это возможно?
- А разве это и сейчас не существует? - ответила Бульвер вопросом на
вопрос. - Разве вы не встречали впечатлительных, простых людей, которые не
могут удержаться от слез, когда слышат звуки похоронного марша,
исполняемого духовым оркестром? И разве у этих людей не начинают ноги сами
приплясывать при звуках плясовой песни? Когда мы до конца проникнем в
тайну веселого и грустного, у нас заплачут и засмеются не только самые
чувствительные и впечатлительные люди. Мы заставим плясать под нашу дудку
само горе, а радость - проливать горючие слезы.
Спольдинг улыбнулся.
- Да, это зрелище, достойное богов, - сказал он. - И вы полагаете,
что из этого можно извлекать доллары?
- Мой патрон, мистер Гоуд, полагает, что да. Иначе он не субсидировал
бы, хотя и в очень скромных размерах, моих опытов.
- Мистер Гоуд? Чем же он занимается?
- Механическим производством веселья и грусти. Он фабрикант
граммофонных пластинок.
И девушка рассказала Спольдингу историю своих деловых отношений с
мистером Гоудом.
Лючия Бульвер окончила консерваторию по классу композиции. Уже на
последних курсах консерватории она занялась теоретической работой, которая
ее чрезвычайно увлекла. Она хотела постичь в музыке тайну прекрасного.
Почему одна последовательность звуков оставляет нас равнодушными, другая
раздражает, третья пленяет? На эти вопросы не было ответа ни в теории
гармонии и контрапункта, ни в сочинениях по эстетике и психологии. Тогда
Бульвер взялась за теоретические работы по акустике и физиологии.
- И какую же практическую цель вы преследовали? - спросил Спольдинг.
- В начале этой работы я не думала ни о какой практической цели.
Открыть тайну прекрасного! Изучая узоры нотописи и звукозаписей, я
пыталась в этих узорах найти закономерности. И кое-что мне уже удалось.
Потом попробовала сама составлять узоры и переводить их в звуки, и,
представьте, у меня начали получаться довольно неожиданные, оригинальные
мелодии.
Однажды я принесла мистеру Гоуду сочиненную мной песенку. Случайно
вместе с нотами выпал из портфеля один из таких узоров. Мистер Гоуд
заинтересовался, спросил меня, что это за кабалистика. Я объяснила. Мистер
Гоуд сказал: "Интересно. Пожалуй, из этого может выйти толк. Вы знаете, я
скупаю у композиторов новые песни и романсы... Монопольно. Только для
моих пластинок. В нотном издательстве они не появляются. Но с
композиторами, не обижайтесь, трудно ладить. Как только композитору
удается написать одну-две популярные песенки, он начинает зазнаваться и
заламывает несуразно высокую цену. Этак и разориться недолго. И вот, если
бы вам удалось изобрести аппарат, при помощи которого можно было бы
механически фабриковать мелодии, ну хотя бы так, как получается итоговая
цифра на арифмометре, - это было бы замечательно. Я больше не нуждался бы
в композиторах, освободился бы от их капризов и чрезмерных претензий.
Чудесно! Посадить за аппарат рабочего или машинистку - и пожалуйста! Одна
хорошенькая мелодия за другой падают вам в руки. Только верти ручку, и
деньги сами посыплются. И мир будет наводнен новыми песнями. Сможете это
сделать, мисс?"
Я ответила, что у меня не было мысли о полной замене художественного
творчества машиной и едва ли это возможно.
"Математические исчисления не менее сложны, чем ваши композиционные
измышления, а, тем не менее, счетные машины прекрасно заменяют работу мозга.
Попробуйте. Я могу субсидировать ваши опыты. Если же вы добьетесь
удачи, ваше будущее вполне обеспечено".
Я приняла это предложение.
- И каковы же ваши успехи? - спросил Спольдинг.
- Мне удалось уже овладеть кое-какими эстетическими формулами для
математического построения мелодий. И если эта работа пойдет с таким же
успехом и дальше...
По веранде прошла миссис Адаме. Был поздний час, веранда почти
опустела. Бульвер пожелала Спольдингу покойной ночи и ушла.
ЭВРИКА!
После того как Спольдинг узнал, чем занимается Бульвер, он потерял к
ней всякий интерес, как к "сфинксу без тайны".
Месяц спустя после разговора с Бульвер Спольдинг однажды, возвращаясь
домой в вагоне подземной железной дороги, прочитал в газете: "Концерну
Бэкфорда угрожает крах".
Спольдинга интересовало все, что касалось возвышения и падения людей
- от судьбы Наполеона до истории миллионов Ротшильда и Рокфеллера. И он
внимательно прочитал газетную заметку. Оказалось, что Бэкфорд был одним из
"гегманов" - профессионалов-шутников, нечто вроде французских конферансье.
Это Спольдинг знал. Но дальше для него были новости. Оказалось, что
"торговля смехом" поставлена в Америке на широкую ногу. Выдумывание острот
- такой же "бизнес", как и изготовление шляп или запонок. И крупнейшим
"концерном" такого рода являлось предприятие мистера Бэкфорда - "первого
гегмана в Америке". Он придумывал и продавал остроты, писал скетчи,
юмористические номера для музыкальной комедии, для работников эстрады,
клоунов и комиков театра. Нажив на этом небольшое состояние, он начал
покупать и перепродавать чужие остроты, собирать и систематизировать
"мировые запасы смехотворения" - юмористические книги, исторические
анекдоты, граммофонные пластинки с юмористическими записями. Его каталог
содержал более сорока тысяч острот, шуток, анекдотов. Весь материал
систематизировался по темам, пронумеровывался, каталогизировался. Любую
шутку можно было найти в течение двадцати секунд.
Каждый год каталог пополнялся на три тысячи номеров. Чтобы отобрать
первые сорок тысяч, Бэкфорду пришлось просмотреть более трех миллионов
шуток и острот. Заказчик требовал, чтобы в программах, составленных
Бэкфордом, слушатель смеялся не менее восьмидесяти раз в час. Бэкфорд
перевыполнил это требование: слушатели смеялись от девяноста до ста раз, а
в самых лучших программах даже - рекордная цифра - сто двадцать раз в
течение получаса. По теории Бэкфорда, зрители и слушатели не гонятся за
новыми шутками, которые к тому же трудно изобретать.
Все, что требуется от профессионала, - умело подобрать старые остроты.
Теория эта к
...Закладка в соц.сетях
