Рассказы

      Александр БЕЛЯЕВ Рассказы:
Амба. АНАТОМИЧЕСКИЙ ЖЕНИХ. В трубе. ВЦБИД. Гость из книжного шкафа. ДЕРЖИ НА ЗАПАД! ЗАОЧНЫЙ ИНЖЕНЕР. Инстинкт предков. Ковер-самолет. ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ РАКОМ? МИСТЕР СМЕХ. НАД БЕЗДНОЙ. Невидимый свет. Нетленный мир. ОХОТА НА БОЛЬШУЮ МЕДВЕДИЦУ. СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!!! СЛЕПОЙ ПОЛЕТ. Творимые легенды и апокрифы. Чертова мельница. Шторм.
Александр БЕЛЯЕВ АМБА

Глава 1

ЗВАНЫЙ УЖИН
Помню, в детстве у меня возникли серьезные разногласия с моим другом Колей Бибикиным, которые едва не повлекли к разрыву нашей двухлетней дружбы. Он убеждал меня бежать в Америку, чтобы сражаться с индейцами, я же ни о чем не хотел слышать, кроме "Абессинии". - Во-первых, не "Абессиния", а "Абиссиния", - поправил меня Коля. - Во-вторых, пишется и "Абессиния" и "Абиссиния". Но я считаю правильнее писать и произносить "Абессиния", так как это слово происходит от местного старинного названия страны Хабешь, - возразил я с эрудицией настоящего ученого. Я прочитал тоненькую книжечку об этой далекой стране и был очарован. - Но почему ты выбрал именно Абессинию? - не унимался Коля. - Потому Абессинию, - отвечал я, - что, во-первых, амба. Ты знаешь, что такое амба? Он кивнул головой. - Отец говорил: амба - это если в лото или лотерее выходит сразу два выигрыша. Я презрительно рассмеялся и пояснил: - Амба - это высокое горное плато в Абессинии с такими обрывистыми краями, что жители лазят на свою амбу по лестницам, а скот поднимают на веревках. Понимаешь, как интересно. Выбрать хорошенькую амбу, недоступную человеку, взобраться на нее и жить, как на воздушном острове. Или может занять две амбы и через глубокий каньон перекинуть веревочную лестницу и ходить друг к другу в гости. Ветер будет дуть в ущелье, а лестница качаться из стороны в сторону, вот так: туда-сюда, туда-сюда. - А индейцы? - спросил Коля, уже, видимо, начинавший сдаваться, но ему трудно было расстаться с индейцами. - Там, в Абессинии, тоже есть дикие племена и разбойники, страшно свирепые. Ты будешь с ними сражаться. - Да, об этом надо подумать... - Нет, ты не можешь себе представить, что это за прелесть, - продолжал я, все больше вдохновляясь. - Абессиния - это Швейцария. Даже лучше. Абессиния в пятьдесят раз больше Швейцарии и во много раз красивее. Абессиния - это красивый остров над морем песков и болот. Абессиния - это крыша Африки. Это чудесный парк. Везде пастбища с тенистыми рощами. Даже не один парк, а сотни, с различной растительностью. Внизу - сахарный тростник, бамбук, хлопок, тропические фрукты, этажом выше - кофе, еще выше - поля нашей пшеницы. Ты любишь кофе? А знаешь, почему кофе называют "кофе"? Каффа - провинция Абессинии, где растут прекрасные кофейные деревья. Оттуда к нам идет лучший кофе. Там водятся гиппопотамы, гиены, леопарды, львы. Там столько птиц, что ты не успеешь стрелять. И знаешь, там замечательные деньги. Из тонких брусков каменной соли в полметра длиной. Это у них рубль. Если брусок треснул, или облупился, или плохо звучит, такой рубль не берут. А когда люди встречаются на дороге, то друг друга угощают, отламывая кусочек соли, - как у нас тибачком. Каждый съедает кусочек, благодарит и уходит. Но самого главного я тебе не сказал. Там мы с тобой были бы военными. Уверяю тебя. Там берут на военную службу мальчиков девяти лет, делают их помощниками солдат. Мальчик несет впереди солдата ружье, чистит это ружье, ухаживает за лошадью или мулом и проходит пешком много-много километров. Коля был побежден. Он задумался, тряхнул головой и сказал: - Да, об этом надо подумать... Коля Бибикин скоро уехал из нашего города вместе со своими родителями, а я таки исполнил свою мечту, хотя и с двадцатилетним опозданием. Сказать по правде, в то время я и сам скоро позабыл об Абиссинии, увлекшись лыжным спортом. И вспомнил я о ней только тогда, когда мне, как научному сотруднику Академии наук и "подающему надежды" молодому ученому-метеорологу, предложили принять участие в одной из экспедиций, отправлявшихся в различные пункты земного шара для метеорологических наблюдений. Предсказатели погоды еще совсем недавно пользовались репутацией отъявленных лгунов. "Их предсказания надо принимать наоборот", - иронически говорили обыватели. Отчасти они были правы: метеорологи очень часто ошибались. Несмотря на все синоптические карты, на взаимоинформирование по телеграфу, откуда-то в последний момент появлялись непредвиденные циклоны и портили все предсказания. И только сравнительно недавно ученые-метеорологи решили обосноваться в самих очагах "производства" погоды. - Куда вы хотели бы ехать? - спросили меня. - На родину циклонов, в Исландию, или же в Абиссинию? Для этих двух пунктов еще не набраны научные сотрудники. "Абиссиния. Коля Бибикин. Амба..." - вдруг пронеслось в моей голове, и я без колебания ответил: - Конечно, в Абиссинию. ...Когда я сошел на плоский песчаный коралловый берег Красного моря и увидал на горизонте голубую стену гор с серебряными зубцами, мне показалось, что я помолодел на двадцать лет, и, удивляя своих спутников, крикнул: - Амба! Мы углубились в узкую страну, втиснутую между грядою скал и берегом моря, покрытую холмами, орошаемую многочисленными ручьями. Вечнозеленые тамаринды покрывали холмы. Многое оказалось в этой стране совсем не таким, как я представлял в детстве. Но все же действительность превзошла даже мои детские грезы. В стране оказалось кое-что поинтереснее амб. Впрочем, теперь я обращал внимание на то, что в детстве мало занимало меня: на температуры, ветры, климат. А в этом отношении Абиссиния интереснейшая страна. В том уголке ее, где находится "столица-деревня" и живет босоногий негус-негушти (царь царей), стоит вечная весна. Самый холодный месяц - июль - там теплее, чем май в Москве, а самый теплый - чуть прохладнее московского июля. На высотах Тигре ночью коченеешь от холода, а внизу, к востоку, расстилается пустыня Афар, одно из самых жарких мест на земном шаре. Но особенно меня интересовали периодические дожди, без которых была бы невозможна вся египетская культура. Древние египетские ученые-жрецы не помышляли о том, чтобы открыть истинную причину разливов Нила, оплодотворяющих весь бассейн реки, они умели только хорошо использовать эти разливы, создав удивительную сеть каналов, заградительных плотин и шлюзов, регулирующих запасы воды. Жрецы не знали, почему в начале разлива Нил грязно-зеленого цвета, а затем воды его приобретают красный оттенок. Так делали боги. Теперь мы знаем этих богов. Влажные ветры Индийского океана охлаждаются на холодных высотах Абиссинии и падают страшными тропическими дождями. Вот эти-то дожди и размывают глубокие каньоны, превращая горное плато в ряд разбросанных амб. Затем потоки устремляются в ущелья, захватывают там гниющие отбросы, червей, звериный помет, перегной и несут эту зеленоватую грязь в Голубой Нил и приток Нила - Атбар. После того как ливень вычистит эту гниль, прорвав плотину камышей, задержавших в своих зарослях воду и ил, дожди начинают размывать красноватые горные породы, и вода в Ниле становится красная как кровь. Горе путнику, который будет застигнут ливнями в ущелье или на дне долины. Итак, я был в Абиссинии, сидел на горном плато Тигре, курил трубку возле походного шатра и мог вволю наслаждаться видами амб. Похожие на кактусы молочаи горели как золотые канделябры в лучах заходящего солнца; рядом с палаткой стояла группа кедров напоминавших ивы. Из соседней деревни доносились песни, не очень приятные для европейского слуха. Там, вероятно, был какой-то праздник. Не потому ли задержался мой проводник и носильщик абиссинец Федор? Он отправился раздобыть для меня в деревне чего-нибудь съестного на ужин. - Как бы он не напился галлы, л - сказал я, чувствуя приступы голода. Но в этот момент мы услышали приближающееся пение. Это был Федор, и явно навеселе. Он явился с пустыми руками. Я укоризненно покачал головой и, мешая итальянские и английские слова, упрекнул его за то, что он ничего не принес и опять напился галлы. Федор начал креститься, уверяя, что он только отведал вкус галлы. А не принес он ничего потому, что старик (старший в роде, староста) деревни просит нас к себе на ужин. - Большая еда! - сказал Федор и даже зачмокал губами. Его шама (плащ) распахнулась, обнажая крепкую грудь. Федор не носил рубашки, весь его наряд состоял из узких штанов и шамы. Только в холодную погоду он, как многие горные жители, надевал меховой плащ. Его длинное, овальное шоколадного цвета лицо, узкий нос, курчавые волосы и реденькая бороденка, казалось, испускали лучи света. И источником этого света была мысль: "большая еда". Но я уже знал эти торжественные обеды и ужины и отклонил приглашение. - Иди скажи старику, что я и мой товарищ больны, не можем прийти, и принеси нам лепешек. Федор начал уговаривать нас принять приглашение. Он уверял, что наш отказ может разгневать главу рода, а это повредит нам, но я продолжал отказываться. Тогда Федор, многозначительно подмигнув, сказал: - Ну, теперь я скажу такое, что ты не откажешься. На ужине будут гости. Белые. Один рус, один немец. Я не поверил Федору. Он это выдумал, чтобы я согласились идти на пиршество: Федор тогда, конечно, пойдет в качестве моего слуги и получит свою долю. Встретиться в Абиссинии с итальянцем или англичанином - в этом нет ничего удивительного. Их колонии граничат с Абиссинией, отрезая владения негуса-негушти от моря. Можно встретить и немца. Но "рус"? Откуда может появиться "рус" в Абиссинии? А Федор продолжал креститься и божиться, уверяя, что будет "рус", что он приехал с одним немцем из Аддис-Абебы и остановился в соседней деревне. Любопытство мое было задето. Если Федор прав, было бы глупо не воспользоваться случаем повидать своего соотечественника. Притом голод решительно не давал мне покоя. Я не ел целый день и сделал, вероятно, километров тридцать по горным тропам. - Хорошо, идем. Но если ты обманул, Федор, тогда держись... Среди островерхих крытых соломой хижин на лужайке расположилось целое общество. Так как солнце уже зашло, то молодежь разложила и зажгла большие костры, ярко освещавшие картину пиршества на высоте двух тысяч метров. В центре большого круга сидел старик с морщинистым лицом, но совершенно черными волосами - абиссинцы почти не седеют. По левую сторону от него место было свободно, а по правую сидели два европейца: один из них - красивый мужчина с каштановой бородой и нависшими усами, и другой - рыжий бледный молодой человек. Старик - глава рода и начальник деревни - показал мне место рядом с собой, предложив сесть. Я поклонился и занял указанное мне место. Мне очень хотелось сесть рядом с европейцем, обладавшим завидным румянцем и каштановой бородой, и говорить с ним. Но между мною и им сидел наш гостеприимный хозяин, а он, как и все абиссинцы, отличался большой болтливостью. Его звали Иван, или, как он сам выговаривал, "Иан". Кушанье к столу еще не было "приведено", и пока хозяин занимал нас разговорами, обращаясь главным образом к соседу справа. Иан, видимо, хотел блеснуть перед нами образованностью. Он говорил о том, что ему прекрасно известно, что делается в мире. Есть Абиссиния, и еще есть Европия и Туркия. Европия - хорошо, но не очень; там нет негус-негушти. Впрочем, как недавно он узнал, есть еще Греция - "самое большое государство на свете"... Тем временем было "подано" первое блюдо. Два молодых, довольно красивых абиссинца привели, держа за рога, корову. Ноги ей связали. Один старый абиссинец взял нож и, уколов корову в шею, пролил на землю несколько капель крови. Потом корову повалили. Молодой абиссинец, вооруженный острым кривым ножом, сделал надрез на коже живой коровы, отвернул кусок кожи и начал вырезать с филейной части узкие полосы трепещущего мяса. Корова заревела, как сирена гибнущего парохода. Этот рев, видимо, ласкал слух и возбуждал аппетит Иана, у которого потекли слюни. Женщины хватали трепещущие куски мяса, разрезали на мелкие части, посыпали перцем и солью, завертывали в лепешки и подносили ко рту пирующих. Европеец с каштановой бородой поблагодарил, но отклонил предложенный ему кусок. Он объяснил, что нам, европейцам, закон не позволяет есть сырое мясо и потому мы будем есть поджаренного барашка. Вдруг он обратился ко мне на русском языке: - Если не ошибаюсь, вы мой земляк. Не ешьте и вы сырого мяса, от него все эфиопы страдают солитерами и ленточными глистами. И если бы они каждый месяц не делали себе генеральной чистки, поедая цветы и плоды местного глистогонного растения куссо, то многие из них, наверно, погибли бы от паразитов. Я охотно послушался этого совета и попросил кусочек прожаренной баранины. Мой земляк жевал жареную баранину и чавкал так громко, как умеют чавкать только воспитанные абиссинцы. Признаюсь, я не знал, что чавканье является признаком хорошего воспитания. Когда все наелись, подали местный опьяняющий напиток федзе. Иан заставил налить себе из чаши немного федзе на ладонь и выпил, чтобы показать, что напиток не отравлен, и только после этого вино было предложено гостям. Несчастное "блюдо" продолжало реветь. Этот рев разбудил тишину окрестных полей и ущелий. Из соседних деревень стали подходить гости. Предсмертный рев коровы служил для них призывным гонгом. Гостей встретили радушно, и они приняли участие в пожирании живой коровы. Скоро весь бок коровы был обнажен. Корова судорожно била ногами, но на это не обращали ни малейшего внимания не только мужчины, но и женщины. Детей же рев коровы и ее судорожные подергивания приводили в восторг. Иан скоро опьянел. Он то начинал петь божественные песнопения, напоминавшие мотивом вой голодных волков, то тихо чему-то смеялся. Наконец этот нудный вечер был окончен. "Рус" поднялся и кивнул мне. Я последовал его примеру. Поблагодарив хозяина, он попросил позволения взять с собой голову коровы. Иан очень охотно согласился. Он приказал одному из молодых людей отрезать голову, но "рус" взял нож из рук юноши и сам занялся операцией, причем делал это с необычайной скоростью и ловкостью, чем заслужил общее одобрение. Несчастная корова перестала реветь, и скоро ее ноги вытянулись. Я решил, что земляк сделал это из сострадания, чтобы прекратить мучения животного. - Будем знакомы, - сказал он, протягивая мне на прощание руку. - Профессор Вагнер. Милости прошу к моему шалашу. Вот там, видите? - И он показал на две большие палатки на краю деревни, слабо освещенные догорающими огнями костров. Я поблагодарил за приглашение, и мы расстались.

Глава 2

СМЕРТЬ РИНГА
На другой день, покончив с работой, я отправился навестить профессора Вагнера. - Можно войти? - спросил я, остановившись у палатки. - Кто там? Что надо? - отозвался кто-то на немецком языке. Дверь в палатку приоткрылась, и в щель выглянуло лицо рыжего молодого человека. - Ах, это вы. Войдите, пожалуйста, - сказал он. - Садитесь. Профессор Вагнер сейчас занят, но он скоро освободится. И словоохотливый немец начал занимать меня разговором. Его фамилия Решер. Генрих Решер. Он ассистент профессора Турнера - известного ботаника. А Турнер - давнишний друг профессора Вагнера. Они - Турнер и Вагнер - приехали в Африку вместе. Вагнер отправился в бассейн Конго изучать обезьяний язык, а Турнер с Альбертом Рингом и проводником отправился в экспедицию в область Тигре. - Турнер и профессор Вагнер расстались в Аддис-Абебе и там же условились встретиться, - продолжал Решер. - В Аддис-Абебе у профессора Турнера была основная база. В этом городе находился я. Ко мне Турнер отправлял коллекции растений, я делал гербарии, производил микроскопические исследования. Вагнер и Турнер обещали вернуться до наступления летних дождей, которые, как вам известно, здесь бывают в июле и августе. Вагнер явился вовремя - в конце июня. Он прибыл с большим багажом и целым зверинцем. Слышите, как кричат обезьяны? Профессор Вагнер сказал, что в лесах Конго он встретил экспедицию какого-то английского лорда, который скоро умер. Вагнеру пришлось взять на себя все заботы об имуществе умершего: он решил отправить багаж и обезьян родственникам покойного. Дожди перепадают уже в конце июня. Если Турнер не хотел рисковать и быть застигнутым страшными тропическими ливнями в горах, он должен был поторопиться. Мы ждали его со дня на день. Не являлся и Ринг, который был посредником между Турнером и мною, доставляя время от времени коллекции. Прошел июль. Дожди лили как из ведра. Даже наши отличные палатки не выдерживали и пропускали воду. Но все же в них было лучше, чем в туземных жилищах. Беспокойство за судьбу профессора Турнера, Альберта Ринга и проводника все возрастало. Неужели они погибли? Однажды - это было уже в начале августа - под утро я услышал сквозь шум ливня какой-то стон или вой за брезентом палатки. Вы знаете, как много собак на улицах абиссинских городов. А ночью шакалы и гиены нередко забегают в город. Ведь они вместе с собаками являются единственными чистильщиками и санитарами этих грязных городов-деревень. Заглушенный стон повторился. Быстро одевшись, я вышел из палатки. У входа я увидел тело человека. Это был Альберт Ринг, но в каком виде! Одежда его, изорванная в клочья и испачканная, едва держалась на нем. Все лицо в синяках, а на голове виднелась глубокая рана. Я втащил Ринга в палатку. Вагнер никогда не спит, и потому он тотчас же услышал, что в моем отделении палатки что-то неладное. Увидав раненого, Вагнер начал приводить его в чувство. Но несчастный Ринг, казалось, уже испустил дух. У него хватило силы только дотащиться до нашей палатки. Вагнер впрыскивал камфару, чтобы поддержать деятельность сердца, - ничего не помогало. "Погоди же, ты у меня заговоришь!" - сказал Вагнер и, быстро пройдя к себе за занавеску, вернулся оттуда со шприцем. Он впрыснул Рингу какой-то жидкости, и наш мертвец открыл глаза. "Где Турнер? - крикнул Вагнер. - Он жив?" - "Жив, - еле слышно ответил Ринг. - Помощь... Он..." Ринг опять впал в беспамятство, и даже Вагнер не мог уже ничего поделать. "Он потерял слишком много крови, - сказал Вагнер. - доложим, кровь мы могли бы накачать ему, взяв у одной из обезьян. Но у Ринга пробит череп и поврежден мозг. Больше нам, пожалуй, ничего не удастся вытянуть из него. Ну что стоило ему пожить еще хоть пять минут! Я так и не узнал, где находится мой друг Турнер". - "Мы похороним его тело?" - спросил я. "Разумеется, - ответил Вагнер, - только раньше я произведу вскрытие. Может быть, оно даст нам какие-нибудь сведения. Помогите мне перенести труп в мою лабораторию". Труп был так легок, что и один из нас легко перенес бы его, но неприлично труп человека таскать, как тушу. Мы перенесли труп и положили на прозекторский стол "Стол, на котором производят вскрытия". Я удалился, а профессор занялся вскрытием. Родители Ринга, вероятно, не позволили бы вскрывать труп - они такие религиозные люди. Но они были далеко, а Вагнер.., он не послушался бы меня и все равно сделал бы по-своему. С Вагнером я встретился в тот день только вечером, когда он вышел, чтобы взять какую-то банку из нашего склада, находившегося в соседней палатке. "Что вы узнали?" - спросил я. "Узнал, что у Ринга рана в черепе имеет неровные края, а на волосах я нашел кусочек ила, на теле много ссадин и кровоподтеков. По всей вероятности. Ринг был застигнут потоками ливня в каком-нибудь каньоне, подхвачен и унесен этим потоком. Его тело билось о камни и стены утеса. Каким-то образом ему удалось выбраться из потока, и он добрался до нас. Удивительно сильный организм. Он должен был пройти немало километров с этакой раной в голове". - "А профессор Турнер?" - "Об этом я знаю столько же, сколько и вы. Но Ринг успел сказать, что Турнер жив и, по-видимому, ожидает помощи от нас. Мы должны немедленно отправиться к Тигре на поиски Турнера". - "Это бессмысленно, - возразил я. - Тигре - огромная область старой Абиссинии, имеющая тысячи амб, тысячи каньонов. Где мы будем искать Турнера?" Ведь я был прав, не правда ли? - спросил Решер, обращаясь ко мне. - Ваш профессор Вагнер, - продолжал он, - бывает грубоват. Он резко сказал мне, что если я не желаю, то могу оставаться в Аддис-Абебе. Я, конечно, ответил, что отправлюсь с ним. И в тот же день, вернее - вечер, похоронив Ринга, мы выступили в путь. Мы оставили всех обезьян и багаж умершего лорда в Аддис-Абебе, а сами отправились налегке. Впрочем, это относительно говоря. Профессор Вагнер не может обойтись без своей лаборатории. Он взял с собою довольно большую палатку - вы видели ее. А я захватил вот эту для себя. - Ну и как ваши поиски? - Разумеется, безрезультатны, - ответил Решер как будто даже с некоторым злорадством. Мне показалось, что он не очень дружелюбно относится к Вагнеру. - Меня ждет дома невеста, - признался Решер, - а тут приходится бесцельно бродить по горам. Бедный Ринг! У него тоже была невеста.

Глава 3

ГОВОРЯЩИЙ МОЗГ
В это время пола брезента, прикрывавшая дверь, приоткрылась, и на пороге показался профессор Вагнер. - Здравствуйте, - сказал он мне приветливо. - Чего же вы здесь сидите? Пройдемте ко мне. - И, обняв меня, повел в свою палатку. Решер не последовал за нами. Я с любопытством оглядел походную палатку-лабораторию Вагнера. Здесь были аппараты и приборы, говорившие о том, что Вагнер работает в самых различных областях науки. Радиоаппаратура стояла рядом с химической стеклянной и фарфоровой посудой, микроскопы - со спектроскопами и электроскопами. Назначение многих аппаратов было мне неизвестно. - Садитесь, - сказал Вагнер. Сам он уселся на походный стул у маленького стола, вдвинутого между большими столами, заваленными приборами, и начал писать. В то же время, поглядывая на меня одним глазом, он разговаривал со мной. К моему удивлению, оказалось, что обо мне он знает гораздо больше, чем я о нем. Он перечислил мои научные труды и даже сделал несколько замечаний, удививших меня своей меткостью и глубиной, тем более что Вагнер был по специальности биолог, а не метеоролог. - Скажите, вы не могли бы помочь мне в одном деле? Мне кажется, что с вами мы скорее сварили бы кашу. "Чем с кем?" - хотел спросить я, но удержался. - Видите ли, - продолжал Вагнер. - Генрих Решер очень симпатичный молодой человек. Пороха он не выдумает, но будет честным систематиком. Он один из тех, кто в науке собирает, накапливает сырой материал для будущих гениев, которые сразу освещают одной идеей тысячу непонятных доселе вещей, соединяют воедино частности, дают всему систему. Решер - чернорабочий от науки. Но дело не в этом. Всякому свое. Он продукт своей среды. Аккуратненький сынок аккуратненьких бюргерских родителей со всеми их предрассудками. По воскресеньям утром он поет потихоньку псалмы, а после обеда пьет кофе, приготовленный по способу его почтенной мамаши, и курит традиционную сигару. Разве я не замечал, как косился он на меня за то, что я произвел вскрытие трупа Ринга. - Вагнер вдруг засмеялся. - Если бы Решер знал, что я сделал! Я не только вскрыл черепную коробку Ринга, я вынул его мозг и решил анатомировать его. Я никогда не пропускаю такой возможности. Вынув мозг Ринга, я забинтовал его голову, и мы с Решером похоронили этот безмозглый труп. Решер прошептал на могиле молитвы и ушел с чопорным видом. А я занялся мозгом Ринга. В Аддис-Абебе не найти льда, чтобы в нем хранить мозг. Можно было заспиртовать его, но для моих опытов мне нужно было иметь совершенно свежий мозг. И тогда я решил: почему бы мне не поддержать мозг в живом состоянии, питая его изобретенным мною физиологическим раствором, который вполне заменяет кровь? Таким образом я мог сохранить живой мозг неопределенно долгое время. Я предполагал срезать сверху тонкие пласты и подвергать их микроскопическим и иным исследованиям. Самое трудное было придумать для мозга такую "черепную крышку", которая идеально предохраняла бы его от инфекции. Вы увидите, что мне удалось очень удачно разрешить эту задачу. Я поместил мозг в особый сосуд и начал питать его. Поврежденную часть мозга я хорошо продезинфицировал и начал лечить. Судя по тому, как рубцевалась мозговая ткань, мозг продолжал жить, так же как живет, например, палец, отрезанный от тела, в искусственных условиях. Работая над мозгом, я ни на минуту не переставал думать о судьбе моего друга профессора Турнера. Я отправился искать его живого или мертвого, захватив и мозг Ринга вместе с моей походной лабораторией. Я надеялся, что удастся найти следы Турнера. Он путешествовал в довольно людных местах. Должен был покупать продукты в деревнях, расположенных на его пути, и о нем, таким образом, можно было узнать у местных жителей. Я быстро продвигался вперед вместе с Решером и через несколько дней уже был на высотах Тигре. Однажды вечером я решил сделать первый срез мозга Ринга. И когда я уже подошел со скальпелем в руке, одна мысль заставила меня остановиться. Ведь если мозг живет, то он может и испытывать боль. Не слишком ли жестока моя операция? Не обрекаю ли я мозг Ринга на судьбу несчастной коровы, которую медленно режут и пожирают местные жители на своих пиршествах, как вы это видели вчера вечером? Я начал колебаться. В конце концов научный интерес, наверно, восторжествовал бы над чувством жалости. Ведь в моих руках был не живой человек, а только кусок "мяса". Гуманисты возражают против вивисекции. Но разве десяток "умученных" учеными кроликов не спасает тысячи человеческих жизней? А наши мясные блюда? Да что толковать! Одним словом, я опять приблизил скальпель к мозгу и опять остановился. Какая-то еще не оформившаяся новая мысль заставила меня насторожиться и ожидать, пока она поднимется из темных бездн подсознательного на поверхность сознания. И вот какую мысль через несколько секунд регистрировало мое сознание: "Если мозг Ринга продолжает жить, то он способен не только ощущать боль. Мысль - одна из функций мозга. Что, если мозг Ринга продолжает думать? И о чем он может думать? Нельзя ли попытаться узнать об этом, установить с мозгом связь? Ведь Ринг так и не успел сказать нам, где находится Турнер и что с ним. Не удастся ли мне вырвать эту тайну у мозга Ринга? Если этот опыт удастся, я убью двух зайцев одним ударом: разрешу интересную научную задачу и, быть может, спасу моего друга" - Амба? - улыбаясь подсказал я. Вагнер секунду подумал, улыбнулся и ответил: - Да, амба, только не абиссинская, а игроковская. Два выигрыша сразу. В научном отношении опыт сулил мне чрезвычайно много интересного, и я с жаром принялся за дело. А дела предстояло немало. Надо было изобрести способ войти в сношения с мозгом, который, конечно, не мог ни видеть, ни слышать, разве что ощущать. Это было, пожалуй, не легче, чем войти в сношение с марсианами или селенитами, не зная их языка. Должен вам сказать еще по секрету, что Ринг, когда он был "во всей форме", не отличался умом. Однажды Турнер сказал мне, что Ринг был захвачен людоедами и вернулся из плена живехоньким, тогда как два его спутника были съедены. "Это потому, - шутливо объяснил Турнер, - что людоеды, убедившись в глупости Ринга, побоялись его съесть, чтобы не заразиться его глупостью. Ведь людоедство возникло не от голода, а от веры в то, что, скушав врага, можно приобрести его доблести". Таким образом, - продолжал Вагнер, - мне приходилось работать над очень трудным материалом. Но трудности никогда не останавливают меня. В своих изысканиях я рассуждал так. При работе мозга происходят сложные электрохимические процессы, сопровождаемые излучением коротких электроволн. Я уже года два назад сконструировал прибор, при помощи которого мог воспринимать электроволны, излучаемые мыслящим мозгом. Я изобрел даже аппарат, автоматически записывающий кривую этих колебаний. Но как перевести эту кривую на человеческий язык? Тут были чрезвычайные трудности. Я убедился, что одна и та же мысль передавалась графически различно в зависимости от настроения человека. Очевидно, надо было научиться читать не целые мысли и даже не отдельные слова - надо было идти другим путем: договориться с мозгом о буквах, создать особый алфавит, если только каждая буква, о которой будет думать мозг, даст четкую, не похожую на другие электроволну, отраженную видимой чертой на моем приборе. Словом, я находился в положении заключенного в одиночную камеру, который, не зная тюремной азбуки, захотел установить связь с заключенными в соседней камере путем перестукивания. Но все это было еще впереди. Прежде всего надо было установить, излучает ли мозг Ринга какие-либо электроволны, иначе говоря, работает ли он "умственно", или вся его жизнь заключается в физическом существовании клеток. Теоретически мозг должен был мыслить. Я смастерил очень точный приемный аппарат и соединил его с мозгом. Дело в том, что мозг излучает очень слабую электроволну. И для того чтобы она еще больше не ослабела, рассеявшись в пространстве, я решил собрать по возможности всю излучаемую электроэнергию. Для этого я накинул на мозг Ринга тонкую металлическую сетку, от которой шел провод к моему аппарату. Ящик, на котором стоял мозг, был изолирован от земли. Электроволны, попадая в аппарат, должны были передаваться чувствительному самопишущему прибору. Тонкая игла писала на двигавшейся кинопленке, покрытой особым лаком. Кинопленку я брал просто как подходящий материал для записи. О, если бы Решер увидел меня за этой работой! Он взвыл бы от негодования, видя такое кощунство. Вагнер замолчал, а я смотрел на него с нетерпением, не решаясь вопросом нарушить ход его мыслей. - Да, - продолжал Вагнер, - аппарат отметил излучения электроволн; игла зачертила на пленке неведомые письмена, подобно сейсмографу, отмечающему колебания почвы. Мозг Ринга думал. Но о чем он думал, для меня еще оставалось тайной за семью печатями. Все, что проходило на ленте, запечатлевалось в моем мозгу. И левую - лучшую - половину моего мозга я отдал исключительно работе расшифрования этой неведомой грамоты. "Шамполион знал не больше меня, приступая к расшифрованию египетских иероглифов, и, однако же, ему удалось прочитать их. Почему же мне не расшифровать иероглифы мозга Ринга?" - думал я. Но они долго не давались мне. Еще не умея читать эти иероглифы, я, однако, уже мог установить, что некоторые знаки повторяются несколько раз. И особенно часто повторялся такой знак:

Что он означает, я еще не знал. Но повторяемость одинаковых знаков уже давала некоторые опорные пункты для дальнейшей работы. Я смотрел на зигзагообразные линии на ленте и думал о том, что они означают. Ни одно впечатление внешнего мира не доходило до мозга Ринга. Он был погружен в вечную тьму и тишину, как глухонемой и слепой человек. Но он мог жить воспоминаниями. Быть может, этот зигзаг на ленте - воспоминание мозга о любимой девушке... Допустим, мне удастся расшифровать эти иероглифы. Для меня откроется внутренний мир мозга - последнего пристанища "души". Это очень интересно в научном отношении. Но ведь я преследовал теперь не только научную, но и практическую цель: мне нужно было спросить у мозга Ринга, где Турнер и что с ним. Значит, прежде всего нужно было добиться того, чтобы мозг Ринга научился понимать меня, но как это сделать? Я решил, что самый простой путь - это механическое раздражение мозга. Я вскрыл "черепную коробку" и начал надавливать пальцем в стерилизованной резиновой оболочке на поверхность мозга сначала коротким нажимом, а потом более продолжительным. Это должно было соответствовать точке и тире, иначе говоря букве "а" телеграфного алфавита Морзе. Алфавита этого целиком Ринг мог и не знать. Но "точка-тире" - это, вероятно, ему было известно. Я проделал эту манипуляцию несколько раз с промежутками, а затем перешел к следующей букве немецкого алфавита. На первый урок довольно было запомнить мозгу четыре буквы: а, b, с, d. В то же время я наблюдал за лентой. Во время этого своеобразного урока на ленте появились какие-то новые штрихи и линии с амплитудой колебания гораздо более нормальной. Я решил, что до мозга Ринга, во всяком случае, дошли мои сигналы. Быть может, он был испуган нажимами, быть может, воспринимал их болезненно. Так или иначе - мозг реагировал. Теперь оставалось только повторять эти уроки, пока мозг не осознает, что это не случайные раздражения. Если бы только он понял, чего от него хотят! К сожалению, мой необычайный ученик оказался большим тупицей. Турнер был прав. Мне хотелось добиться одного, чтобы на мой сигнал - надавливание "точки-тире" - мозг ответил электроволной - знаком на ленте, соответствующим данному осязательному впечатлению. В дальнейшем, представляя ту или иную букву или воспроизводя соответствующее ощущение при надавливании мною этой буквы, мозг получал бы возможность самопроизвольно сигнализировать мне букву за буквой и таким образом вступить со мною в разговор. Не буду перечислять все этапы этой трудной и кропотливой работы. Скажу лишь, что мои упорство и изобретательность подвергались огромным испытаниям. Но терпение и труд все перетрут. Мозг Ринга в конце концов заговорил. Через несколько дней Ринг начал повторять за мной буквы, то есть, думая о них, он излучал определенную электроволну, которая отражалась на ленте особым знаком. Я начал "диктовать" буквы вразбивку, мозг верно воспроизводил их. Дело было сделано. Но понимает ли мозг значение нажимов, связал ли он их с буквенным значением? Я "продиктовал" слово "Ринг" и ждал, что мозг повторит это слово буква за буквой. Но, к моему удивлению, на ленте оказалось написанным: "Я". Ринг, очевидно, ответил: "Да, Ринг - это я". Этот ответ так обрадовал меня, что в ту минуту я готов был допустить мысль, что людоеды прогадали, отказавшись от мозга Ринга. Он оказался сообразительней, чем я предполагал. Дальше пошло легче. Еще несколько испытаний, и я мог приступить к беседе. Больше я не завидовал лаврам Шамполиона, хотя о моих успехах никто не знал. Мне одновременно хотелось скорее узнать, где находится Турнер и что думает, чувствует мозг Ринга. Однако интересы живой человеческой личности должны стоять на первом плане. И я задал мозгу вопрос о Турнере. Игла на ленте задвигалась. Мозг слал мне телеграмму: "Турнер жив. Мы были застигнуты в долине тропическим ливнем". - "Где?" - телеграфировал я мозгу, надавливая пальцем точки и тире. Мозг довольно точно указал мне направление маршрута, и по этому указанию мы добрались сюда, на эту стоянку. "Идите на север до Адуа, не доходя семи километров, сверните на восток..." - таково было главное направление. Но дальше... Увы, если бы Ринг был жив, он, вероятно, сумел бы провести нас на место. Но объяснить, где находится Турнер, он не сумел бы так же, как не мог объяснить теперь. Высокая амба. Крутые обрывистые края. Глубокое ущелье... Тысячи амб и ущелий походили на это описание. Я сделал невозможное - заставил говорить мозг Ринга неделю спустя после его смерти, - и тем не менее я не мог получить от мозга нужные мне сведения. Я бился с мозгом целые часы. Мозг, вероятно, утомился, потому что некоторое время он не давал ответов на мои вопросы, а затем задал мне сам вопрос, который смутил меня: "Где я сам и что со мною? Почему темно?.." Что мог я ему ответить? Частица тела Ринга, очевидно, продолжала считать себя целым. Сказать остаткам Ринга, что он давно умер, что остался один мозг, я опасался. Может быть, этот ответ поразит сознание Ринга, мозг Ринга не вместит этой мысли и сойдет с ума. И я решил схитрить - заменить ответ вопросом. "А что вы чувствуете?" - спросил я у мозга, как врач. И мозг начал мне "говорить" о своих впечатлениях. Он не видит, не слышит. Обоняние и вкус также отсутствуют у него. Он чувствует перемену температуры. У него время от времени "мерзнет" голова. (Вы знаете, что ночи в Абиссинии бывают довольно холодные, и разница в дневной и ночной температуре достигает тридцати и более градусов. Хотя я предохранил мозг от внешних влияний температуры искусственным "черепом", все же температурные колебания чувствовались мозгом.) И еще мозг чувствовал, когда я надавливал ему на "темя". Он так и сказал: "Кто-то нажимает мне на темя". - "И вам больно? - спросил я. "Немного. У меня как будто немеют ноги". Можете себе представить, как это интересно! Ведь как раз в верхних долях мозговой коры содержатся нервы, управляющие движениями и ведающие ощущениями нижней части тела вплоть до кончиков ног. Таким образом, я получил возможность проверить все участки мозга с точки зрения локализации в них тех или иных ощущений. Вагнер взял книгу с полки, раскрыл ее и показал мне рисунок. - Вот видите, здесь изображены нервные центры. Я нажимал на различные извилины и борозды и спрашивал мозг, что он ощущает. "Я вижу смутный свет", - ответил мозг, когда я начал нажимать на зрительный центр. "Я слышу шум", - ответил на раздражение слухового нерва. Ведь вы знаете, что каждый нерв отвечает на разнообразные раздражения только одной реакцией: зрительный нерв передаст мозгу ощущение света, чем бы вы ни возбуждали нерв - светом, давлением, электрическим током. Так же действуют и другие нервы. Немудрено, что мои надавливания вызывали в мозгу то представление света, то шума - в зависимости от того, какой центр я раздражал. Для меня открывалось огромное поле для наблюдений. Однако о чем думал мозг все это время? Вот что занимало меня. Я задал мозгу этот вопрос, и, к моему удовольствию, он довольно охотно ответил мне. "Ринг" помнит все, что произошло с ним (мозг Ринга все время был убежден, что Ринг жив). Итак, он рассказал мне, как они - Турнер, Ринг и проводник - отправились в Тигре, как решили спуститься в глубокий каньон, где были застигнуты неожиданным ливнем. Бушующие потоки несли их по каньону. Несколько раз на крутых излучинах они сильно ударялись о скалы и, наконец, были вынесены к огромной запруде в широкой долине. Росший на дне камыш задержал приносимый потоком мусор, ветви и целые деревья, образовав огромную плотину. Путники увязли в этой гуще. Надо было выбраться отсюда во что бы то ни стало, пока вода не прорвет плотину и не понесется дальше с еще большим бешенством. Добраться до берега было невозможно. Вода бурлила, кипела; ветки и сучья спутывали руки и ноги. А вода все прибывала и уже перекатывалась через гребень плотины. Тогда Турнер крикнул своим товарищам, что единственный путь - перелезть через плотину и броситься вниз, а затем спасаться на высокое место, пока вода не залила пространство, лежащее ниже плотины. Так они и сделали С величайшим трудом перебрались через плотину и скатились вниз с десятиметровой высоты. Они упали на острые камни. Проводник разбил голову и был унесен ручьем, бежавшим ниже плотины, Турнер сломал ногу и с величайшим трудом пополз к берегу, и только один Ринг остался невредим. Им вдвоем удалось добраться до бедной деревеньки, лежащей на высоком уступе амбы. Турнер слег, а Ринг отправился в Аддис-Абебу за помощью. Он благополучно прошел весь путь и был всего в десяти километрах от города, когда какие-то разбойники пустили в него камнем и поранили голову Но у Ринга, очнувшегося после обморока, хватило сил добраться до Решера. Там он и упал, потеряв сознание. Потом пришел в себя, увидел Решера и меня, сказал несколько слов и вновь забылся. "А потом что?" - спросил я с интересом. "Потом, - ответил мозг, - я опять пришел в себя. Но ничего не видел и не слышал. Мне казалось, что меня бросили в темный карцер связанного по рукам и ногам. Мне ничего больше не оставалось, как вспоминать всю мою жизнь. В этих воспоминаниях и проходило время..." Я несколько раз просил мозг Ринга точно описать мне путь в каньон, где застал их ливень, но Ринг по-прежнему так бестолково объяснял мне, что я отчаялся найти по этим указаниям моего друга. "Вот если бы я мог видеть, то привел бы вас на место", - говорил мозг. Да, если бы он видел и слышал, дело пошло бы на лад. Не удастся ли мне разрешить эту задачу? Мозг может воспринимать только неопределенное ощущение света при нажиме на глазной нерв, так же как мы ощущаем красные пятна и круги, когда нажимаем на глазное яблоко сквозь закрытое веко. Но ведь это не зрение. Как бы наделить мозг настоящим зрением? Один план занимал меня в продолжение нескольких часов. Я думал, нельзя ли пересадить мозг Ринга на место мозга какого-нибудь животного. Сложность этой операции не смущала меня. Я надеялся сшить все нервы, сосуды и прочее, если только.., найти подходящее по размеру вместилище для мозга Ринга. Но в этом-то и была вся задача. Я перебрал в памяти объем и вес мозга различных животных, сравнивая с мозгом Ринга. Мозг Ринга весил тысячу четыреста граммов. Мозг слона весит пять тысяч граммов. Увы, череп слона - слишком большое вместилище для мозга человека. У кита мозг весит две тысячи пятьдесят граммов. Это ближе к делу. Но у меня не было под рукой кита. И что делал бы кит среди амб Абиссинии? А все остальные животные имеют слишком малый мозг по сравнению с человеком: лошадь и лев - по шестисот граммов, корова и горилла - по четыреста пятьдесят, прочие обезьяны - еще меньше, тигр - всего двести девяносто, овца - сто тридцать, собака - сто пять граммов. Было бы очень занятно иметь слона или лошадь с мозгом Ринга. Тогда он, наверное, нашел бы путь в долину. Но это, к сожалению, было маловыполнимо. Задача очень интересная, и, может быть, когда-нибудь я сделаю такую операцию. "Но сейчас, - думал я, - мне надо достигнуть цели возможно быстрым путем". И вот что я придумал... Вагнер поднялся, подошел к занавеске, отделявшей угол палатки, и, приподняв полу занавески, сказал: - Не угодно ли войти в это отделение моей лаборатории? В этот угол свет проникал только сквозь плотный брезент палатки, и потому здесь стоял полумрак. Я увидел лежащий на ящике мозг, заключенный в какую-то прозрачную желтоватую оболочку и прикрытый сверху стеклянным колпаком. На другом ящике стоял большой сосуд, наполненный какою-то жидкостью, и на дне его лежали два больших глаза. От глазных яблок шли какие-то нити. - Не узнаете? - спросил, улыбаясь, Вагнер. - Это глаза вчерашней коровы. Что может быть проще! Я беру конец этого нерва и пришиваю к глазному нерву в мозгу Ринга. Когда нервы коровы и Ринга срастутся, мозг Ринга вновь увидит свет, пользуясь глазом коровы. - Почему глазом? - спросил я. - Разве вы дадите мозгу Ринга только один глаз? - Да, и вот почему. Наше зрение устроено сложнее, чем вы, по-видимому, представляете. Глазной нерв не только передает зрительные представления мозгу. Нерв этот затрагивает целый ряд других нервов, в частности тех, которые ведают мышечными движениями глаза и речевыми движениями. При такой сложности наладить зрение обоими глазами - задача чрезвычайно трудная. Ведь мозг Ринга не в состоянии будет двигать глазом в любом направлении и сводить в один фокус два глаза. Довольно того, что он сможет владеть этим органом, наводя глаз на фокус. Конечно, это будет несовершенное зрение. Мне придется держать глаз и наводить его, как фонарь, на окружающие окрестности, а мозг будет узнавать местность и давать свои указания тем же несовершенным способом при помощи азбуки Морзе. Со всем этим немало хлопот. И Решер будет нам только мешать. Пожалуй, он еще напортит. Помилуйте, он человек, верующий в бессмертную душу, и вдруг душа его друга в таком заключении! Я решил поступить с Решером так. Скажу ему, что я признал бесцельность дальнейших поисков Турнера, и предложу отправиться на родину или куда он хочет. Я уверен, что Решер охотно оставит меня и уедет. Тогда у меня руки будут развязаны, если только вы согласитесь помочь мне. Я согласился с большой готовностью. - Ну, вот и отлично, - сказал Вагнер. - Надеюсь, что к утру мозг Ринга прозреет. Мною изобретено средство для ускорения процессов срастания тканей. К тому же времени, вероятно, Решер уберется отсюда и мы с вами отправимся на поиски друга. Я прошу вас быть готовым выступить в поход рано утром.

Глава 4

НЕОБЫЧАЙНЫЙ ПРОВОДНИК
Наутро я уже был в палатке Вагнера. Он встретил меня со своей обычной радушной и немного лукавой улыбкой. - Все вышло как по писаному, - сказал он мне, поздоровавшись. - Господин Решер выразил приличествующее случаю душевное сокрушение, повздыхал, поморгал, быстро утешился и тотчас начал собираться в дорогу. В полночь его уже здесь не было. А я тоже времени не терял даром, вот смотрите. Из "подлобья" мозга выглядывал большой коровий глаз. Он был устремлен на меня, и мне даже стало жутко. - Другой глаз я держу на всякий случай. Он содержится в особой жидкости и не испортится. - А этот видит? - спросил я. - Разумеется, - ответил Вагнер. Он начал быстро нажимать на мозг (стеклянный колпак был снят) и потом посмотрел на ленту. - Вот видите, - сказал Вагнер, обращаясь ко мне, - я спросил мозг, кто находится перед ним, и он довольно точно описал вашу внешность. Теперь мы можем двинуться в путь. Мы решили отправиться совсем налегке, даже без проводников и носильщиков. Что бы они подумали, если бы увидели коровий глаз, который руководит экспедицией! На случай встречи с туземцами Вагнер умело замаскировал ящик, в котором помещался мозг, оставив для глаза только небольшое отверстие. Лента, выписывающая телеграммы мозга, была выведена наружу, и по ней мы справлялись, правильно ли мы идем. Ринг не обманул: у него оказалась довольно хорошая зрительная память. И если он не в состоянии был словесно описать дорогу, то теперь был совсем недурным проводником. Возможность видеть знакомые места, очевидно, самому мозгу доставляла удовольствие. Он очень охотно руководил нами. "Прямо... Налево... Еще... Спускайтесь..." Мы не без труда спустились в глубокий каньон. Летние ливни уже прошли. Воды на дне каньона не было. Но здесь стоял невыносимый смрад от разлагающихся трупов животных и гниющих растений. Горные жители не могут спускаться сюда из-за этого смрада. "Вот здесь была плотина", - сигнализировал мозг. От плотины высотою в десять метров не осталось ничего, кроме мусора, устилавшего сухое дно. Мы вышли на широкую поляну. Здесь как бы сходились десятки горных ручьев и рек, разливающихся лишь во время дождей и размывающих горы. Прежде чем мы добрались до деревни, нам пришлось миновать участок леса с такой обильной растительностью, что мы принуждены были сделать несколько десятков километров кругу. Даже слоны ломают иногда клыки в этих дебрях. Наконец мы нашли профессора Турнера в бедной абиссинской деревне, в шалаше, который не предохранял ни от ветра, ни от дождя. К счастью, погода стояла теплая и Турнер не страдал от сырости и холода. Он чувствовал себя неплохо, но ходил еще с трудом. Турнер очень удивился и обрадовался приходу Вагнера. - А Решер, Ринг где? К счастью, "Ринг" ничего не слышал, и Вагнер рассказал Турнеру без предрассудков о нашем необычайном проводнике. Турнер покачал головой, задумался, потом рассмеялся. - Только вы, Вагнер, способны на такие проделки! - сказал он, похлопывая приятеля по плечу. - Где он? Покажите мне его. И когда Вагнер приоткрыл коровий глаз, выглядывавший из ящика, Турнер раскланялся, а Вагнер протелеграфировал мозгу приветствие Турнера. "Что со мной?" - спросил мозг Ринга Турнера, но и Турнер не мог объяснить "Рингу" его странной болезни. Вот и все. В Европу мы явились вместе: профессор Турнер, Вагнер и я. Решер приехал раньше нас. Простите, я забыл упомянуть еще об одном спутнике. Мозг Ринга также ехал с нами. В Берлине мы расстались с Турнером. При прощании он обещал никому не говорить о мозге Ринга. Этот мозг, кажется, до сих пор существует в московской лаборатории профессора Вагнера. По крайней мере, в последнем письме, полученном мною не больше месяца назад, Вагнер писал мне:
"Мозг Ринга шлет вам привет. Он здоров и уже знает, что от Ринга остался только один мозг. Эта новость не так поразила его, как я ожидал. "Лучше так, чем никак", - вот что ответил мозг. Я сделал много чрезвычайно ценных наблюдений. Между прочим, клетки мозга начали разрастаться. И теперь мозг Ринга весит не меньше мозга кита. Но от этого он не стал умнее..."
***
Вагнер на рассказе написал:

"Не только ткани, но и целые органы, вырезанные из тела человека, могут жить и даже расти. Ученые (Броун-Секар, Каррель, Кравков, д-ра Брюхоненко и Чечулин и др.) оживляли пальцы, уши, сердца и даже голову собаки. При условиях питания кровью или раствором, близким по химическому составу к крови, так называемым физиологическим раствором, ткани и органы могут жить очень долго, ткани - даже по несколько лет. Поэтому и оживление мозга научно вполне допустимая вещь. Но я сомневаюсь, что с таким оживленным мозгом удалось бы вступить в переговоры. Мозг и нервы при своей работе действительно излучают электромагнитные волны. Это бесспорно установлено работами академиков Бехтерева, Павлова и Лазарева. Однако мы еще не научились "читать" эти волны. Вот что пишет академик Лазарев по этому поводу в одном своем труде: "Пока мы можем только утверждать, что волны существуют, но не можем строго выяснить их роль". Я был бы очень рад, если бы мне удалось оживить и вступить в переговоры с мозгом Ринга, но, к сожалению, такая возможность не больше как научное предвидение. Вагнер".
Александр Беляев
АНАТОМИЧЕСКИЙ ЖЕНИХ
С Джоном Сиддонсом случилось большое несчастье: он влюбился в Мери Дельтон. У Мери были такие глаза, волосы, нос, руки, ноги, фигура, какие могли быть только у нее и ни у кого больше. Достаточное основание, чтобы влюбиться без ума. Вот как это произошло. Джон был в парикмахерской. Угрюмый парикмахер, перестав щелкать ножницами и сопеть в темя, снял с Джона простыню. Сиддонс направился к выходу. И тут на его пути возникло белое видение, и скоро, в состоянии невменяемости влюбленных, он сделал ей предложение, которое было принято благосклонно. Джон стал женихом и несчастнейшим человеком в мире. Любовь поссорила сердце Джона с его рассудком. Нетерпеливое сердце требовало, чтобы брак был заключен немедленно. Холодный рассудок не одобрял этого: семья, говорил рассудок, коммерческое предприятие, которое имеет одну только расходную часть и всегда пассивное сальдо. Мери едва сводит концы с концами. Сам Сиддонс служит счетоводом в фирме "Кин и К°" - пуговицы "Идеал". Его заработка едва хватает на скромную жизнь. Свадьбу можно справить самую скромную. Но ведь надо же обзавестись хоть маленькой семейной квартиркой, купить в рассрочку мебель, посуду, белье... А дети? Если пойдут дети, Мери, наверно, потеряет место, расходы же увеличатся. Выходило так, что счастье Сиддонсу не по карману. Чтобы владеть Мери, надо во что бы то ни стало увеличить свой заработок. Но как?.. Эти мысли не покидали Джона и на работе. Сиддонс занимался в большой узкой комнате с тремя десятками других служащих. Столы были поставлены так, что главный бухгалтер, сидевший в конце комнаты за стеклянной перегородкой, мог видеть всех, и горе было тому, кто прекращал работу хоть на минуту. В канцелярии стоял невероятный шум: скрежетали арифмометры, трещали контометры и пишущие машинки. Было непонятно, как люди могли заниматься в таком звуковом кошмаре. К концу долгого рабочего дня Джон совершенно обалдевал. Нечего было и думать о сверхурочном заработке или какой-нибудь работе на дому: треск и скрежет стояли у него в голове до утра. Переменить профессию? Невозможно. Положение казалось безвыходным. По вечерам слипающимися от усталости глазами он просматривал газетные объявления и находил только бесконечные предложения труда. Но бывают же случаи, когда кинопредприятие приглашает желающих за приличное вознаграждение броситься в Ниагарский водопад или прыгнуть с поезда на ходу! Джон был готов и на это. Однако кинотрюкачи, очевидно, находились и без объявлений. Джон уже терял надежду на счастливый случай, но продолжал читать газеты и однажды нашел несколько загадочное объявление:
Требуется здоровый молодой человек для научного опыта. Профессор Аббингтон. 2-е авеню. 36/127. От 21 до 23 ч.
У Джона сразу пропала сонная одурь. Он посмотрел на часы и, наскоро одевшись, побежал к ближайшей станции подземки. Профессор Аббингтон критически осмотрел Джона и кратко сообщил свои условия. В вознаграждение за риск обещал значительную сумму. Джон должен дать расписку о добровольном согласии подвергнуть себя опыту и о неимении никаких претензий в дальнейшем. - Не можете ли вы мне сказать, как велик риск и в чем он состоит? - спросил Джон. - Опыт для того и производится, чтобы ответить на этот вопрос,- возразил ученый. - Могу только сказать, что эксперименты над животными прошли удачно. Кролики и морские свинки остались живы и здоровы. Но нельзя предусмотреть всех побочных явлений, которые может произвести опыт в человеческом организме. - А в чем состоит опыт? - Едва ли вы поймете мои объяснения. - Но должен же я по крайней мере знать, будете ли вы меня жечь огнем, натирать мазями или пичкать порошками! - Для поднятия производительности физического и умственного труда, для борьбы с болезнями, старостью, дегенерацией, для борьбы с вечным гнетом усталости, влекущей за собой потребность сна, а, следовательно, и для уничтожения самой потребности сна, для расцвета всех жизненных функций я разрабатываю режимы и дозировки потенционирования - укрепления организма радиометаллами. Зарядка организма радиоэлементами превращает его как бы в мощный генератор лучистой энергии. - И я смогу гораздо больше работать без утомления и сна? - с интересом спросил Джон. - Надеюсь, что так. Но мне необходимо уточнить метод, установить дозировку, сделать потенционирование организма совершенно безопасной процедурой. - Что же со мной может случиться в худшем случае? - Жизни опыт не угрожает, остальное неизвестно мне самому. Джон задумался. Рискнуть или не рискнуть? Из передней послышался звонок. Джон вздрогнул и произнес: - Согласен! Аббингтон молча кивнул головой и провел Джона в кабинет. Весь опыт отнял всего несколько минут. Ученый осмотрел Джона и предложил ему взять в руки электроды, обвернутые мокрыми салфетками. Зажужжал аппарат, по телу Джона прошли мурашки легкого электрического тока. - Вот и все, - сказал Аббингтон и выключил ток. - Приходите ко мне через три дня, я должен проверить результаты. Подпишитесь под договором и получите деньги. Когда Джон уходил, в передней уже толпился народ. "Опоздали!" - подумал Джон и выбежал на улицу.

* * *
Сиддонс чувствовал необычайную легкость во всем теле и ясность мыслей. От усталости не осталось и следа. Даже утром он никогда не приходил на работу таким свежим. И ни малейшей сонливости! Великолепно! Если так пойдет дальше, он сможет поступить на ночную работу. Днем - у Кина, ночью - в другом месте. Теперь Мери скоро будет его женой... Но только когда же наслаждаться семейным счастьем, если работать круглые сутки? Джон вздохнул. Ничего, останутся воскресенья. Тем с большим нетерпением он будет ждать их. Вернувшись в свою комнату, Джон быстро разделся, погасил свет и лег в кровать. Но ему не спалось. В полной темноте он мечтал о том, как завтра вечером встретится с Мери и обрадует ее неожиданной удачей. Теперь они могут пожениться! В первый воскресный день они пойдут подыскивать квартиру и покупать мебель. Джон даже не пересчитал денег, полученных от Аббингтона. Профессор не обманет, а все-таки... И ему захотелось еще раз убедиться в своем неожиданном обогащении, подержать в руках, пересчитать хрустящие новенькие банковые билеты. Вскочил с кровати и впотьмах начал искать пиджак, в кармане которого лежали деньги. Ему показалось, что слева от него мелькнул неясный свет, словно бледно-зеленое облачко. Джон всмотрелся и вскрикнул от удивления. Перед ним на туалетном столике стояло овальное зеркало, а в нем слабо светящееся отражение его самого. Не веря своим глазам, он протянул руку и увидел, что рука светится, как светлячок. Светились руки, голова, грудь - все тело. И этот свет усиливался по мере того, как глаза привыкали к темноте. Джон снова посмотрел в зеркало, и от того, что он увидел, волосы зашевелились на голове. Сквозь ночную рубашку проникал фосфорический свет тела, которое стало как бы прозрачным. Отчетливо вырисовывались ребра, позвонки, было видно, как бьется сердце, сокращается желудок, расширяются и сжимаются легкие. Почки, селезенка, кровеносные сосуды просвечивали лучше, чем на экране рентгена. Он видел, как колотилось его взволнованное сердце. - Что же это такое? - просипел перепуганный Джон. Зажег электрическую лампу. При ее свете фосфорическое мерцание тела исчезло и внутренние органы не просвечивали, но, всмотревшись попристальней, он заметил отчетливые контуры. Трясущимися руками Джон надел пиджак, пальто, набросил на себя одеяло. Напрасно. Свет проникал через все преграды, вырисовывая скелет, сердце, легкие. - Как же мне теперь жить?.. Джон опустился на стул возле зеркала. Ему хотелось плакать. Потом его охватила злоба на Аббингтона. Пойти сейчас же и избить его, вытряхнуть из него душу, если он не вернет телу прежнего вида! Но разве Джон не выдал расписку в том, что не будет предъявлять к Аббингтону никаких претензий? Не за риск ли платил ему деньги Аббингтон? И как пойти, да еще ночью, когда тело светится, словно фонарь? - Несчастный я, несчастный! - бормотал Джон. - Лучше бы ногу сломать, прыгая с автомобиля! Джон ходил по комнате, то гасил, то зажигал свет, смотрелся в зеркало. Пробовал подкладывать под рубашку газеты, клеенку со стола, закрывался, как щитом, тазом, подносом - светится! Проклятие! Что скажет Мери, когда увидит его? А он только хотел обрадовать ее! Ужасно, ужасно... Занялась заря. Наступал день. Надо было собираться на работу. Джон умылся, причесал перед зеркалом волосы - брр! Приготовил завтрак. Доедая бутерброд, не мог удержаться, чтобы не заглянуть в зеркало. Он сам себе казался противным, как живой мертвец. На работу, однако, идти надо. Надел теплое пальто, хотя было лето, надвинул шляпу на лоб и вышел. Джон готов был ко всему, и все же не мог себе представить, что в своем новом виде вызовет такую сенсацию. Уже в вестибюле дома его увидела жена портье, истерически взвизгнула и убежала в свою каморку под лестницей, с шумом захлопнув за собою дверь. На улице вокруг Джона тотчас образовалась толпа. - Привидение! Скелет в шубе! Живой труп! Стеклянный человек! - слышались голоса. Мальчишки смеялись, свистели, более храбрые дергали за полы. Сбегались полисмены, привлеченные уличным беспорядком. И Джон сам бросился бежать, спеша скрыться в подземке. Там было темнее, чем на улице, и он имел еще более эффектный вид. Кондукторша застучала зубами; публика взволновалась; с женщинами начались истерики; пассажиры кричали и требовали "высадить это безобразие". Джон чувствовал себя отверженным, прокаженным. Истерзанный и совершенно упавший духом, кое-как добрался он до конторы, насмерть напугал старика швейцара, который, приняв пальто, так и сел на пол, и вошел в бухгалтерию. Он пробирался к своему столу и словно гасил на пути все звуки. Умолкло стрекотание машинок, перестали скрежетать арифмометры. Наступила необычайная тишина. Только одна машинистка, сидевшая рядом со столом Джона, продолжала трещать клавишами, с головой уйдя в работу. Но необычайная тишина дошла и до ее сознания. Она подняла голову, взглянула на Джона, завизжала, как сирена, хроматической гаммой в две октавы и упала в глубокий обморок. В конторе вновь стало шумно, но это уже был шум бури, катастрофы, стихийного бедствия. Все служащие повскакали со своих мест, кричали, размахивали руками. Женщины убежали, мужчины несмело обступили Джона. - Мистер Сиддонс! - послышался громовой голос бухгалтера. Джон с таким чувством, будто он был раздет донага, прошел за стеклянную перегородку. Бухгалтер долго и внимательно рассматривал легкие и сердце Джона, потом сказал: - Извольте объяснить, что значит этот... этот... я не подберу слова... этот необычайный маскарад? - Простите, мистер... это не маскарад, а скорее несчастный случай, - лепетал Джон. - Последствия одного неудачного опыта... лечения... Роковое слово было произнесено. - Лечился? - воскликнул бухгалтер. - Значит, вы больны? И притом такой... неприличной болезнью? Зачем же вы пришли? Здесь не клиника и не анатомический музей. - Но, уверяю вас, я здоров... я совершенно здоров... Я хотел только сказать, что опыт производился для того, чтобы лечить больных... - Разве здоровые люди просвечивают, как графин, и бесстыдно выставляют напоказ свои селезенки? Вы сами видите, что работать в вашем присутствии немыслимо. Извольте идти к кассиру и получить расчет. Вы больше не служите у нас, мистер Сиддонс. - Но, может быть, за ширмой...- начал Джон и махнул безнадежно рукой. От этих проклятых лучей не защитит никакая ширма. Опустив голову, поплелся он к кассиру, который завыл, увидев скелет в светящемся теле, долго не мог прийти в себя и, наконец, трясущимися руками отсчитал деньги. С торговым домом было покончено. И со всем на свете покончено. Другой работы ему не найти, о Мери нечего и думать... Джон собирался побить Аббингтона, но свалившееся несчастье так подавило его, что даже злость испарилась, осталось только чувство безнадежного уныния. И когда Сиддонс явился к ученому, то мог лишь с горестью воскликнуть: - Что вы со мной сделали, мистер Аббингтон? Профессор внимательно осмотрел Джона и пришел в восторг. - Прекрасно! Великолепно! - восхищался он, поворачивая Джона. - Дышите. Не дышите. Изумительно! Этого я не ожидал. - Если бы я этого ожидал, то отказался бы и от миллиона, - возразил Джон. - Ваши легкие в совершенном порядке, - продолжал в восторге Аббингтон, не слушая Джона.- Ни малейших затемнений. И сердце не увеличено. Почки на месте. Вы совершенно здоровый человек, мистер... - Здоровый! - вздохнул Сиддонс. - Что мне в этаком здоровье? Я предпочел бы полное затемнение, чем такое просвечивание. Я лишился работы и не могу показаться на улицу. - Зато какое удобство для врачей - и для вас самого! Если вы заболеете, то даже самый неопытный врач поставит безошибочный диагноз. - Очень мне поможет ваш диагноз! - рассердился Джон. - Вместо того чтобы смотреть, на месте ли у меня печень, вы бы поглядели на желудок! - Да? Посмотрим. Совершенно нормальный. Никаких намеков на язвы... - И никаких намеков на пищу! - Действительно. Желудок совершенно пустой. Ну, эта беда поправима. С голоду не умрете, не беспокойтесь. Вы представляете теперь для науки исключительный интерес. Я устрою вам место при медицинском институте. Вы будете показывать себя ученым и студентам. Только и вся работа. Плата небольшая, но, пожалуй, столько, сколько вы получали счетоводом, вы получите. Все в порядке? А как вы себя чувствуете? - Отвратительно! - Я говорю не о вашем настроении. Чувствуете ли вы усталость? Спите ли? - Усталости не чувствую ни малейшей. Мог бы работать за троих, но кто возьмет меня? - Я уже говорил, что у вас будет служба. А сон? - Совершенно не сплю. Но, думаю, на моем месте и вы не спали бы. - Отлично! Сон побежден! Это великолепное открытие! С вашим свечением вышел маленький недосмотр. Но ведь это только опыт. Вы видите, я забочусь о вас больше, чем обещал. К своему необычайному виду вы привыкнете, безработица вам не грозит. Чего же еще вам надо? Поверьте, многие и многие еще позавидовали бы вашему положению. - Чего мне еще надо? Мистер Аббингтон! - воскликнул Джон. - Неужели вы не понимаете? Ведь я живой человек, молодой, здоровый. И... не одним хлебом жив человек... - Кажется, я начинаю догадываться. - Догадаться не трудно. Я люблю девушку. Она моя невеста. - Это действительно некоторое осложнение, - улыбнулся Аббингтон. - Но если невеста вас любит, она не откажется от вас. Разве не у каждого из нас есть сердце, легкие, почки? Вы ей так и скажите. А привыкнуть можно ко всему. - Привыкнуть! Я сам не могу к себе привыкнуть. - Она видела вас? - спросил Аббингтон. - Нет. Я не решился. Написал письмо, что уехал по делам. Мистер Аббингтон, верните мне прежний вид! Умоляю вас! - Этого я сделать не могу. Вы останетесь прозрачным, пока радиоактивный элемент, введенный в ваше тело, не распадется. - Сколько же мне ждать этого распада? - Продолжительность жизни радия две тысячи двести восемьдесят лет... У Джона подкосились колени. - Тысячи! - воскликнул он. - Да, но, к вашему утешению, могу сказать, что мною введены в ваш организм искусственные радиометаллы. А они живут от долей секунды до десяти лет. В частности, радиокобальт... - Мистер Аббингтон! Но неужели же нет никакого средства скрыть от людей свечение моего тела? - Только свинцовые экраны. - Тогда, может быть, свинцовый плащ... - Свинцовые штаны, свинцовый капюшон? Едва ли такой костюм был бы для вас удобен. Да и зачем? Не горюйте же, мистер Сиддонс. Я вас устрою в институте, это дело решенное. Мы оградим вас от праздного любопытства. Там вы будете и жить. Приходите ко мне завтра утром. Вернувшись к себе, Джон застал возле двери толстенького коротенького человека, солидного и вместе с тем юркого. - Мистер Сиддонс? - К вашим услугам. - Вы не знаете меня, я никогда не видел вас, но нельзя ошибиться в том, что вы мистер Сиддонс. Я к вам по делу, если позволите... - Пожалуйста. - Джон открыл дверь комнаты и впустил посетителя. - Моя фамилия Наайт. Джером Наайт. Разрешите с вами познакомиться поближе. - И Наайт начал бесцеремонно разглядывать Джона, обходя со всех сторон и приговаривая: - Эффектно! Сенсационно! Оригинальнее, чем я ожидал. Это, наверно, сердце? Ишь, как екает! Я не знал, что оно такое большое. И совсем не похоже на те сердца, которые изображают с пронзенной стрелой или на картах червонной масти. А это что? Печенка или селезенка? А где же почки? - Он так увлекся, что стал вертеть Джона. - Доктора говорят, что у меня почки не в порядке. Интересно посмотреть, как они выглядят. А почему у вас мозги такие сморщенные? У телячьих мозгов... - Что вам угодно? - спросил Джон, теряя терпение. Мистер Наайт предложил Джону сигару, закурил сам и объяснил цель своего визита. О мистере Сиддонсе уже говорит весь город, пишут газеты. Тысячи людей жаждут видеть феноменального прозрачного человека. И мистер Наайт, по своей доброте, решил взять на себя труд удовлетворить это желание публики, если на то будет согласие мистера Сиддонса. Расходы по организации публичных сеансов велики, и поэтому Наайт не может предложить мистеру Сиддонсу крупную сумму за выступления, но надеется, что о размере вознаграждения они сговорятся. Джон отказался наотрез. Этого еще не хватало! Его будут выставлять напоказ, как крокодила или сиамских близнецов! Наайт полагал, что Сиддонс просто хочет набить цену, и стал быстро прибавлять. Джон не соглашался. Наайт все прибавлял, и Джон начал колебаться. Он вспомнил о Мери. Аббингтон подал надежду, что прозрачность тела сможет исчезнуть. Он перестанет быть живым анатомическим объектом и сможет жениться на Мери. Неплохо заработать на первое обзаведение. Днем - в институте, вечером - у Наайта. Спать ему не надо, усталости он никогда не чувствует. Почему бы и не согласиться? Теперь уже Джон умышленно набивал цену и, когда убедился, что больше из Наайта не выжать, дал свое согласие.

* * *
Для Джона началась новая жизнь. Он был почти доволен ею. Хорошо зарабатывал без всякого труда, физически чувствовал себя отлично. Ему даже начала нравиться роль феномена, возбуждающего сенсацию. Одно беспокоило Джона - его отношения с Мери. Под всякими предлогами он откладывал свидание с нею, писал ей письма, говорил по телефону. Мери отвечала. В ее письмах звучали упреки и жалобы. Почему он избегает ее? Не разлюбил ли? Из газет она уже знает, что с ним произошло. Но ее любовь неизменна, и он напрасно скрывается, если дело только в этом. "Гора не идет к Магомету, а Магомет придет к горе", - закончила она свое последнее письмо. Джон содрогался, представляя себе встречу с невестой. И эта роковая встреча произошла скорее, чем он ожидал. Когда вечером "Стеклянный человек" - мировое чудо - мистер Сиддонс выступил перед публикой при погашенных огнях, испуская фосфорический свет и просвечивая всеми внутренними органами, в зале послышался истерический женский крик. На сеансах это случалось нередко. Но Джон вздрогнул: голос показался ему знакомым. - Женщина в обмороке! Зажгите свет! - прозвучал чей-то голос. Вспыхнули лампы. Джон заглянул в зрительный зал и вскрикнул. Это была она, его Мери! Джон приказал перенести девушку в свою уборную и вместе с врачом начал приводить ее в чувство. Мери открыла глаза, посмотрела с ужасом на Джона и закричала: - Уйди! Уйди! Это ужасно! Я не могу тебя видеть! - Мери, дорогая, успокойся! Неужели я так страшен? Ведь у каждого человека есть скелет, и сердце, и селезенка, - вспомнил он слова Аббингтона. - Только у других не видно, а у меня видно. Ты же сама писала, что твоя любовь так велика... - Да, но я не ожидала... я не могла вообразить... Нет, нет! Не прикасайся ко мне! Я не могу, не хочу быть твоею женой. Оставь! Ай! - И она вдруг вырвалась из рук Джона и убежала. Сиддонс погнался за нею, но споткнулся. Мистер Наайт схватил его за руку и крикнул в ухо: - Опомнитесь! Публика волнуется, требует деньги назад. Извольте продолжать сеанс! И он вывел Джона на сцену. Свет был вновь погашен. Тело Джона засветилось - и вдруг померкло. Послышались негодующие крики публики. А Джон стоял растерянный среди темной сцены, еще не понимая, что с ним случилось. Недолговечный искусственный радиоэлемент распался. Джон вдруг почувствовал необычайную усталость и сонливость. Его пришлось отвести в уборную, где он повалился на кушетку и захрапел. Проснулся он уже в своей комнате. Посмотрел на руки. Кости не просвечивали. Взглянул в зеркало. Ни ребер, ни сердца не было видно. Его тело имело обычный вид. Побежал в коридор, где был телефон, вызвал Мери. Задыхаясь от волнения, сообщил ей о происшедшей перемене. - Нет, нет и нет! - послышался в телефоне голос Мери. - Я не в силах забыть вида вашего сердца! - Тогда поищите себе жениха совсем без сердца! - раздраженно крикнул Джон и повесил трубку.
* * *
Рассказ "Анатомический жених", последнее печатное произведение А. Беляева, был написан в 1940 году. Впоследствии по его мотивам А. Беляев создал сценарий "Когда погаснет свет", к сожалению не доведенный до экрана.
Александр Беляев
В ТРУБЕ
- Пять часов. Пора кончать! Ты слышишь, Давыдов? - Сейчас. Что? Что ты сказал? Иди, Коля, иди домой. Я немного задержусь. Да нам и не по пути... - Давыдов вновь склонился над своей моделью. Николай Семенов, хитро улыбаясь, уселся возле своего токарного станка. - А ты чего не идешь? - спросил Давыдов. - Я тоже решил задержаться и окончить работу. Давыдов нахмурился, но ничего не ответил. Они как будто хотели пересидеть друг друга. Евгений Давыдов и Николай Семенов были студенты-практиканты, работавшие в аэродинамической лаборатории. Между ними шло жестокое соревнование. Каждый из них старался превзойти другого. Со всем пылом юности они старались разрешить задачу, над которой ломали себе головы и седовласые ученые: найти такую форму тела, которая давала бы наименьшее сопротивление воздуху. Иначе говоря, они хотели разрешить задачу о "наилучшем обтекании тела воздухом". Перед этой сложнейшей задачей была бессильна даже "королева наук" - высшая математика, и на помощь теории приходила практика, опыт. Целый корпус лаборатории был отведен для этих опытов, которые производились в огромной аэродинамической трубе. Здесь помещались кубы, шары, пирамиды, цилиндры и другие бесконечно разнообразные искривленные тела, которым даже трудно подыскать название. Труба имела широкое входное отверстие, затем несколько суживалась, но опять постепенно расширялась по направлению к выходному отверстию. Там находился огромный вентилятор, закрывавший во время работы почти все отверстие и приводимый в движение мотором. Диаметр трубы равнялся шести метрам в самой узкой части, а длина была равна семидесяти пяти метрам. Внутренняя поверхность трубы была гладко отшлифована, как ствол ружья. Модели крыльев, пропеллеров и других аэропланных частей подвешивались на особых весах посередине трубы. Мастерская, где работали Давыдов и Семенов, была рядом с корпусом трубы. Там мотор уже не гудел. Рабочие, техники и инженеры разошлись. В мастерской оставались только Семенов и Давыдов. - Ты здесь ночевать собираешься? - спросил Семенов. - Да! - ответил Давыдов. - А ты, наверно, хочешь пересидеть меня, чтобы раньше меня закончить свою модель! - Она уже готова! - торжественно ответил Семенов. - А ты свою "акулу" окончил? - Не совсем, - ответил Давыдов. Не один Семенов посмеивался над его "акулой". История ее такова. Давыдов жадно читал, искал, присматривался ко всему, что касалось скорости передвижения живых и мертвых тел. Где-то он прочитал о том, что акула - одна из самых быстроходных рыб и что эта быстроходность объясняется не только устройством ее тела, но и тем, что на этом хорошо обтекаемом теле находятся особые бугорки. Казалось бы, эти бугорки должны задерживать движение акулы, но на самом деле они усиливают его. Они так устроены, что вода, обтекая их, как бы дает обратный толчок и подталкивает тело акулы вперед. Таким образом часть энергии, затраченная на преодоление водяной среды, как бы возвращается назад. Это сильно заинтересовало Давыдова, и он решил сделать модель акулы и испытать ее в аэродинамической трубе. Если опыт будет удачным, то форму акульего тела можно будет применить к корпусам быстроходных аэропланов, дирижаблей и в особенности подводных лодок. Семеновская модель аэропланного корпуса была проще. Она напоминала яйцо, только заостренное и удлиненное с конца, - наиболее хорошо обтекаемая форма. Семенов не старался открыть "сверхскоростные формы", а удовлетворялся внесением только некоторых улучшений в уже достигнутое. - Ну, я ухожу, - заявил Семенов. - Только имей в виду, что тебя отсюда выбросит сторож! Давыдов недовольно крякнул, бросил работу и сказал: - От тебя не отвяжешься! Идем, что ли! - И они вместе вышли из мастерской. - Ты не домой? - удивился Семенов, видя, что Давыдов направляется через улицу. - Нет, мне надо зайти... к одному приятелю! - Давыдов быстро зашагал и скрылся за углом. Там он замедлил шаги. Улица, еще улица, мост, бульвар, переулок, тупик... Куда это он зашел?.. Давыдов повернул и так же медленно пошел обратно. Было только семь часов вечера. Он посидел на бульваре, подождал, когда стемнеет, и направился к аэродинамической лаборатории. Она состояла из нескольких корпусов, обнесенных стеною. Около запертых ворот в будке жил сторож, но Давыдов не обратился к нему. Давыдов придумал штуку позанятней. Днем, во время работы, он оставил в мастерской одно окно открытым. Теперь он перелезет через каменную невысокую стену со стороны пустыря, проберется через окно в мастерскую, - оттуда дверь в корпус с трубой не запирается. Он вытащит свою готовую модель акулы и испробует ее в трубе. Если все удастся и акула не обманет его надежд, завтра он преподнесет Семенову сюрприз. Давыдову пришлось повозиться, пока он влез на стену, а перепрыгнув, он ушиб ногу. Но это пустяки. Он влез через окно в пустую мастерскую, поднял на плечи свою двухметровую модель, перенес в соседний корпус и не без труда повесил акулу на весы мордой к выходу. Оставалось пустить вентилятор, который может создавать бешеную скорость воздушного потока в трубе - до четырехсот пятидесяти метров в секунду. Но Давыдову не нужна такая скорость. Он возьмет среднюю рабочую скорость в тридцать-сорок метров. Это тоже хорошенький ураган! В нескольких местах по бокам акулы Давыдов укрепил маленькие флюгера, чтобы видеть, как направляются воздушные течения. - Так, все готово! - Давыдов пустил мотор, вентилятор с шумом завертелся. Давыдов не боялся, что его услышат, - корпус имел толстые стены, и снаружи не было слышно ни единого звука. Ему никто не помешает! Давыдов подошел к входному отверстию трубы и смотрел сбоку на флюгера. Близко было опасно подходить, так как воздушная тяга была очень сильна. Если опустить специальную решетку, то можно подойти вплотную, но тогда не будет так хорошо видно. Понемногу Давыдов подвигался вперед и вбок, вступая все больше в струю воздуха. Так видней! Еще один осторожный шаг... Давыдов переступил на правую ногу, которую ушиб при скачке со стены, и оступился. Но он упал не на землю. Воздух толкнул его тело вперед, и Давыдов упал в гладкое жерло трубы. Занятное приключение! Он приподнялся, чтобы встать, но от этого движения сопротивление увеличилось. Воздух повалил его на гладкую поверхность трубы и протащил метра два. Теперь он находился недалеко от возвышения, - в том месте, где труба суживалась. - Что за черт! - выругался Давыдов. Воздух с ужасным свистом и воем пролетал над его головой и ерошил его густые волосы. Давыдов стоял на четвереньках, уже не решаясь подняться. - Надо будет осторожно дать задний ход, - говорил он вслух, чтобы подбодрить себя. Он немного волновался, но не видел ничего опасного в этом приключении. Завтра он сам будет смеяться, рассказывая Семенову. Воздушная струя не очень сильна, а он - парень дюжий. Вот сейчас он попробует!.. Давыдов приподнял одну руку и одну ногу. И в то же мгновение его тело скользнуло вперед. Давыдов пригнулся еще ниже. Теперь он почти лежал, и воздух не так сильно нажимал на его тело. Но не может же он лежать так до утра! И Давыдов попытался отползти назад, упираясь одними ладонями. Но ладони скользили по гладкой поверхности. Давыдов плюнул на одну ладонь, и в то же мгновение его тело подвинулось еще на один метр. Теперь он находился на бугре, за которым труба постепенно расширялась. Здесь ветер особенно неистовствовал. Давыдов не мог приподнять головы. Ему казалось, что он попал в ураган. Тело его медленно сползало вниз... И когда оно окончательно переползло через возвышение, Давыдов впервые осознал весь ужас своего положения. Он не может, не в силах вернуться назад!.. Он медленно, но неуклонно подвигается вперед, а там, в конце трубы, сливаясь в блестящий круг, стремительно вращаются огромные лопасти вентилятора... Когда его голова коснется вентилятора, она будет срезана начисто!.. У Давыдова вдруг стало горько во рту. Дыхание захватило, а ветер, дувший поверх спины, показался ему ледяным. И уже не только ветер, но и ужас поднял волосы на голове Давыдова... Что делать?.. Задом ему не вылезти из трубы. Попробовать повернуться? Но для этого надо будет поставить свое тело на некоторое время поперек трубы. Это намного увеличит сопротивление... Мотор стучит, ветер свищет, вентилятор гудит... или это в ушах гудит?.. Нет, это ветер несется... что за кошмар? Неужели ему придется здесь погибнуть? Проклятая акула! Нет, нет! Он будет бороться, бороться до последнего мгновения! Ведь это же нелепость! Погибнуть так глупо... А быть может, все это сон? Кошмар? Быть может, он давным-давно спит на своей кровати и все это видит во сне? Если бы так! Еще несколько метров вперед... ...Попробую повернуться... Вот так! Эту руку сюда, поворот... О-о-о-о!.. Тело Давыдова сразу уносится ветром на десяток метров... Он вытягивается, опускает голову вниз. Если бы можно, он нырнул бы, чтобы укрыться от этого ровного вихря! Проклятый вихрь! Ему нет никакого дела до того, что он губит человека, быть может, ветер даже радуется. Впрочем, ему все равно. Ему приказано. Он - только раб... Надо как можно крепче присосаться ладонями к поверхности трубы... Вот так... может быть, губами? И Давыдов присасывается ртом. Но и это не помогает. Он чувствует, как ползет под ним пол, - это его тело двигается навстречу гибели... Сначала вентилятор размозжит его голову, как спелый арбуз, потом шею, грудь, и так все тело пройдет через вентилятор, как сквозь мясорубку. Как это случилось? Как я попал?.. Не все ли равно! Теперь конец... Половина трубы пройдена. В конце трубы ветер должен быть немного меньше, так как там труба расширяется... А что, если сразу подняться и побежать назад?.. Перехитрить ветер?.. Это было бы безумием. А вдруг? Почему не попробовать этого безумия? Давыдов приподнимается, но ветер валит его, причем он больно ударяется лицом о трубу, и тело его быстро скользит вперед. Страшный вентилятор приблизился еще на несколько метров. Нечеловеческими усилиями Давыдову удается задержаться. Он не хочет умирать! Он еще так молод. Он почти совсем не жил. За что такая несправедливость?.. - Помогите! Помо-оги-ите-е-е!.. - кричит Давыдов. Нет, никто не спасет его! Если бы сторож услышал шум мотора, то давно пришел бы посмотреть, почему мотор работает в неурочное время. Стены толсты. Ему ничто не помешает умереть. Как горят ладони! Он натер их до крови. И колени болят. Но что же делать? Это становится невыносимо! Или не бороться больше? Ускорить неизбежный конец? Подняться и бежать не назад, а вперед - навстречу смерти!.. Эти мысли сами приходят в голову, но это чужие мысли. Давыдов еще крепче "присасывается" к железному полу трубы. Живой человек борется с бездушными силами. Кто победит? Кто победит? Две трети трубы пройдены. Остается одна треть. Здесь ветер как будто чуть-чуть тише, но Давыдов не может ни на минуту отпустить ладони. Они - единственный его тормоз. Быть может, здесь удастся перевернуться?.. Что, если бы перекувыркнуться? Окажешься лежащим на спине, а потом перевернуться на живот и ползти назад... Страшно!.. Но тогда, может быть, удастся вылезть из трубы?.. Раз, два, три... Давыдов не сразу понял, что с ним случилось. Он перевернулся несколько раз в воздухе, упал, потом скользнул вперед, инстинктивно уперся ладонями в пол, остановился, открыл глаза и... что это?.. Мерцающий подвижной круг вентилятора находится совсем возле него!.. В одну секунду Давыдова пронесло метров двадцать пять... Смерть заглянула Давыдову в глаза. Он весь похолодел... На теле выступил холодный пот... Ему осталось жить всего несколько минут... Давыдов дышал тяжело и прерывисто, как будто не хватало воздуха, хотя воздуха было более чем достаточно. Он опустил голову и закрыл глаза... Он не хотел смотреть на вентилятор. От мелькания сверкающих лопастей у него кружилась голова. Он боялся, что потеряет сознание. Впрочем, может быть, это и лучше? Умереть не замечая... Давыдов не знал, сколько прошло времени. Отрывочные мысли носились в его голове. Как странно! Труба. Ветер в трубе. Вентилятор. Мотор. В этом нет ничего страшного. Все это так привычно и обыденно. Но вот в трубу попадает живой человек, и все изменяется: и труба, и ветер, и вентилятор, и мотор становятся смертельными врагами. Все грозит смертью... Акула - прекрасная идея... Акула провисит всю ночь. Завтра в лабораторию придут люди, - первым Семенов, и они найдут акулу, рассекающую ветер своим идеально обтекаемым телом, а за вентилятором - куски костей и мяса... Впрочем, быть может, вентилятор остановится?.. Застрянут кости... Едва ли! Лопасти его крепки... Как-то попали в вентилятор сорвавшиеся части шасси, и их сломало, как соломинки. А все-таки?.. Если повернуться ногами, то, может быть, ноги, кости ног заставят вентилятор остановиться? Лучше остаться без ног, чем без головы. "Это даже смешно! Как долго я жив". Давыдов чуть-чуть приоткрывает глаза и немного приподнимает голову. Он все еще лежит у самого вентилятора. Да, здесь воздушное течение слабее. Оно растекается по всей окружности... Ладони не держат... Кажется, тело опять начинает медленно двигаться. Сантиметр за сантиметром... Вот, вот, вот!.. - А-а-а-а-а!.. - кричит Давыдов и теряет сознание... Так наступает смерть. Но не всегда потеря сознания оканчивается смертью. Давыдов открыл глаза и с удивлением смотрел на акулу, висящую над ним. - Пришел в себя? - спрашивает Семенов. Но откуда он взялся? И почему Давыдов жив? Ведь он попал под вентилятор. Давыдов ясно помнит, как его ударила по голове лопасть вентилятора, а потом наступила тишина, - тишина смерти. - Почему?.. - только мог спросить Давыдов. - Да, вот именно почему? - отозвался Семенов. - Выпороть тебя надо! Давыдов удивился. Он еще лежал в трубе, но ближе к входному отверстию, и тут же стоял Семенов, наклонившись над Давыдовым так спокойно, как будто был у своего станка. И его не сносило ветром, - и ветер, и труба, и вентилятор - все было обычное, не страшное, не смертельное. Почему?.. Мотор не работает, ветер не свистит, вентилятор не жужжит. Но это тишина не смерти, а жизни. - Как ты попал сюда? - спросил Давыдов, приходя в себя. - Очевидно, так же, как и ты. Ты хотел ночью испытать свою модель тайком от меня, а я хотел свою - тайно от тебя. Я вошел тем же путем, что и ты, услышал шум мотора и догадался, что ты опередил меня. Но я долго не мог найти тебя. - Я кричал... Быть может, раньше? - Ну да, и я искал, пока не догадался заглянуть в трубу. Я тотчас остановил мотор... А по голове тебя все-таки маленько задело. Ничего, до свадьбы заживет! Пожалуй, ты теперь возненавидишь свою акулу? - Напротив, акула... великолепна, а я - тело, очень плохо обтекаемое. Будь у меня тело акулы, я легко выбрался бы из трубы.

Александр Беляев
ВЦБИД

      Инженер и изобретатель

      Джемс Лэйт завтракал у большого открытого окна. В саду китаец-садовник поливал из шланга лимонные, апельсинные деревья и кусты роз. Несмотря на ранний час, было уже жарко. Вошел загорелый мальчик в коротенькой курточке с блестящими маленькими пуговками, поклонился, подал на подносе письма и газеты, сказал:
      - Утренняя почта, сэр! - и вышел, тихо ступая.
      Лэйт быстро перебрал письма, отбросил их в сторону и, прихлебывая кофе из маленькой чашечки, принялся за чтение местной газеты, Он скользил глазами по заглавиям, как бы ища чего-то, и наконец остановился на одной статье и начал внимательно читать ее.

      "МЕТЕОРОЛОГИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

      Нам вновь приходится отмечать, - писала газета, - странное явление. В то время, как вся Калифорния, и в частности долина Помоны, изнемогают от засухи и зноя, в то время, когда все колодцы высохли до дна, а барометры стоят на великой суше, в северо-восточном углу долины ежевечерне проходят небольшие дожди, охватывающие очень небольшую площадь. Такая регулярность дождей вообще не свойственна месту и времени года (август). И уже совершенно необъяснима она, если принять во внимание, что дождь идет каждый вечер в определенный час, между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера, и только в одном уголке долины. Мы обращались за объяснением в местную метеорологическую станцию, но, к сожалению, заведующий не мог дать нам никакого удовлетворительного объяснения. Однако наша газета не теряет надежды открыть причину этого непонятного явления и удовлетворить вполне законное любопытство наших читателей".

      Прочитав эту заметку, Лэйт улыбнулся, потом, быстро допив кофе, направился к письменному столу, вырезал ее и положил в папку, где уже лежало несколько подобных заметок и сообщений. За окном прогудел автомобиль. Пора на завод. Лэйт положил в карман белого пиджака письма, предполагая прочесть их в дороге, и вышел из дома.
      Весь день, как всегда, прошел в хлопотах.
      Лэйт служил инженером на цементном заводе. Нужно было побывать там, поговорить с помощниками, зайти в контору подписать деловые письма, отдать распоряжения, поговорить с владельцем завода. И Лэйт говорил, писал, приказывал, ходил, ездил, курил, пожимал руку.
      Но часто во время делового разговора на его типично американском лице, с прямым носом, энергично сложенными губами и несколько выдающимся подбородком, появлялась та же улыбка, что и во время утреннего чтения газеты.
      Лэйт улыбался тайной и приятной мысли: вот все смотрят на него, Лэйта, говорят с ним о цементе, о машинах, рационализации и думают, что он только инженер, служащий цементного завода. И никто не знает, кроме Босса, чем занимается Лэйт вечерами. Никто не знает, что Лэйт не только служащий, но и изобретатель. И что скоро он удивит мир своим необычайно важным изобретением. И, продолжая везти, как лошадь, привычную поклажу деловых хлопот, Лэйт с нетерпением ожидал того часа, когда он вернется к себе домой и вместе с запыленным заводской пылью белым костюмом снимет с себя звание служащего и наденет скромный серый рабочий наряд изобретателя.
      День, как и вчера, как и третьего дня, был душный, жаркий, томительный. Казалось, что само солнце изнемогало от жары и застыло в пути, не будучи в силах опуститься за горизонт. И все же и этот тропически жаркий и полярно длинный день окончился. Лэйт бросился в автомобиль и теперь мог улыбаться до самого дома, не боясь оскорбить никого. Довольно! Нет больше служащего. Стоп!
      Через десять минут Лэйт вышел из дома в простом сером костюме и вывел из гаража маленький двухместный "форд", "дорожную вошь", как полупрезрительно-полунасмешливо называют в Америке эту машину. Шоколадного цвета дог Босс прыгнул в кузов, Лэйт сел у руля и без шофера двинулся в путь.
      Он ехал по благоухающим лимонным и апельсинным плантациям Помонской долины, по полям, мимо огородов и виноградников, оставил в стороне свой завод и выехал на дорогу, которая вела к заброшенным нефтяным промыслам. Здесь было тихо и пустынно, как на старом кладбище. Жадные машины, как спруты, высосали всю нефть до последней капли и бросили мертвое тело промыслов. Медленно разрушались вышки. Дороги и тропинки зарастали сорной травой.
      Солнце зашло, от далеких гор потянуло холодком. Но все же воздух был еще

жарок. На бледном вечернем небе хилым светом светил молодой месяц и недалеко от него сверкала звезда. Лэйт, уменьшив ход машины, доехал до конца промыслов и остановился у нефтяной вышки.
      Стоп! Босс выскочил из машины и начал бегать вокруг вышки, потом, потянув ноздрями воздух, заворчал.
      - Молчи, Босс, тут никого нет! - сказал Лэйт и поднялся в сбитое из тонких досок небольшое машинное отделение, стоявшее на изоляторах. Скоро оттуда раздалось мерное гудение мотора. На вертикальном стержне, изолированном от крыши, виднелся электрод, имевший форму правильного двенадцатигранника с остриями на конце. Каждая грань представляла собой правильный пятиугольник.
      Скоро Лэйт вышел из машинного отделения и, закурив сигару, стал поглядывать на безоблачное небо. Ветер перестал тянуть с далеких гор. Воздух был совершенно недвижим. Дым сигары поднимался вверх, как в комнате. Лэйт выпустил дымовое колечко, и оно полетело вверх, медленно расширяясь. И в то же время, подобно этому дымовому кольцу, появилось слабое туманное кольцо в небе над нефтяной вышкой. Кольцо это все больше и больше уплотнялось и стало похоже на облако, но только облако необычайной формы: круглое и с дырой посередине, похожее на бублик или круглый пряник. Босс вновь залаял. Сегодня что-то беспокоило собаку. Может быть, она почуяла какого-нибудь мелкого зверька?..
      А облако все уплотнялось, расширялось, темнело. Вот оно покрыло собою звезду. Вот закрыло край месяца. И вдруг из облака начал падать дождь, сначала редкий, капля за каплей, а потом все более частый. Иссохшая земля жадно впитывала в себя каждую каплю. Лэйт улыбался все шире и, наконец, рассмеялся смехом человека, довольного собой. И вдруг ему показалось, что какое-то странное эхо повторило его смех. В ту же минуту Босс неистово залаял и бросился к соседней вышке.
      - Уберите собаку! - послышался испуганный мужской голос, и, когда Лэйт позвал к себе хорошо выдрессированного дога и уложил его у своих ног, из-за соседней вышки вышел молодой человек в клетчатом костюме, кепи, с футляром от фотографического аппарата, перекинутым через плечо на ремешке. Вспышкой магния он вызвал у Босса новый приступ лая и отрекомендовался корреспондентом газеты.
      - А вот мы и выследили вас, мистер Лэйт! - сказал он, смеясь и в то же время опасливо поглядывая на собаку.
      - Вы могли бы это сделать гораздо раньше. Вы заставили себя ждать, мистер корреспондент, - ответил Лэйт. - Мои опыты вполне успешно закончены две недели тому назад. Завтра можете сообщить сенсационное известие о том, что проблема искусственного дождевания разрешена. Больше мы не зависим от капризов неба. Мы теперь будем повелевать тучами. Но вы промокнете в своем легком костюме. Я могу прекратить дождь.
      - О, нет, зачем же! А впрочем, пожалуйста. Интересно посмотреть, как слушается вас небо.
      Лэйт остановил мотор. Через несколько минут дождь перестал, бубликообразное облачко начало бледнеть и наконец совсем растаяло.
      - Изумительно! - воскликнул корреспондент. - Вы, мистер Лэйт, перевернете все климаты, измените лицо Земли. Вы... вы... У меня не хватает слов. Одним словом, фельетоны в тысячи слов обеспечены! Позвольте узнать подробности. Впрочем, нет, начнем с вас лично. Вашей биографии...
      Застрочил карандаш, испещряя страницы блокнота иероглифами стенографической записи. Лэйт делался знаменитым.

      Теплая компания

      Наутро у Лэйта было много хлопот. Корреспонденты. Откуда их столько набралось? Слуга Джим не спал из-за них всю ночь. Подобно неприятельским войскам, они осадили дом со стороны сада, ожидая выхода Лэйта. Их молниеносные орудия - фотозеркалки и "лейки" - были направлены на выходную дверь. И Лэйту вновь пришлось говорить о себе и о своем изобретении. Да, он считает это величайшим изобретением, которое облагодетельствует человечество. Владеть и управлять климатом - это значит владеть и управлять производительными силами земли. Не только Калифорния страдает от засухи. В Штатах, в Южной Америке есть немало засушливых районов и пустынь, которые можно будет превратить в цветущие сады и тучные нивы. Наши земледельцы забудут о том, что значит слово "недород", "неурожай".
      - И очень плохо, если забудут. Своевременный неурожай - прекрасная вещь.
      Лэйт прервал свою речь и посмотрел на человека, который сказал странные слова. Корреспонденты также повернули головы.
      Полный, солидный, без блокнота и фотоаппарата, этот сторонник своевременных неурожаев мало походил на газетных корреспондентов. Он сидел, сложив красные пухлые руки на округлом животе и сонно опустив веки. Быть может, он сболтнул глупую фразу со сна? На всякий случай, один корреспондент направил на него объектив аппарата и щелкнул. Остальные фотографы тотчас последовали примеру первого. На всякий случай. А незнакомец, не обращая на них ни малейшего внимания, казалось, погрузился в сон. Он сидел неподвижно, не проронив ни слова до тех пор, пока интервью не окончилось и шумная ватага корреспондентов не вышла из сада. Тогда человек с красными руками ожил, поднял свои тяжелые веки и сказал:
      - Мистер Лэйт, я не отказываюсь от своих слов. Неурожай иногда приходит

очень кстати.
      - Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, - ответил Лэйт. - Мне кажется, что неурожай всегда несчастье и бедствие.
      - Смотря для кого, - усмехнувшись, возразил незнакомец. - Моя фамилия Гайдн. Это между прочим. К музыке никакого отношения не имею. Так вот в чем дело. Вы забыли о хлебных ценах, мистер Лэйт. Если хлеба родится слишком много, цены на него падают, и многие хлебные торговцы даже разоряются.
      - Спекулянты?
      - Коммерсанты, я предпочитаю это слово. Иногда только неурожай спасает целую страну от экономического кризиса. И если бы в моих руках оказалось средство управлять погодой, я по желанию мог бы создавать то урожай, то неурожай. В нужную минуту, если не подоспеет засуха, я мог бы сгноить хлеб на полях при помощи дождей. И таким образом я управлял бы хлебными ценами. Это было бы великолепно. Вы заинтересовали меня вашим изобретением. Я покупаю его у вас. Я оптовик-хлеботорговец, как вы, вероятно, уже догадались. Сколько вы хотите за ваше изобретение? Для начала, если вы не называете своей цены, я могу предложить вам двадцать тысяч долларов.
      - Двадцать тысяч и один! - крикнул, как на аукционе, высоким фальцетом рыжий человечек с баками, в клетчатом костюме, незаметно подошедший по садовой дорожке.
      - Тридцать тысяч, - бросил Гайдн, не поворачивая головы.
      - Тридцать тысяч и один, - отозвался рыжий.
      - Сто.
      - Сто и один!
      Гайдн повернул голову вполоборота и спросил:
      - Может быть, мы войдем в компанию? У вас есть план, мистер...
      - Ньютон. Такова моя фамилия. К астрономии никакого отношения не имею. План? Разумеется, есть план. Использовать изобретение мистера Лэйта вместо душа, а также для поливки роз моей почтенной тещи. Ха-ха! Как бы не так. Вы хотите знать мой план? Извольте. Я имею контору по продаже земельных участков. Так вот. Я скуплю все засушливые районы и пустыни и при помощи искусственного орошения превращу их в культурные земли. Пустыни скуплю за гроши, а орошенные земли продам за тысячи! А когда у меня их купят, я прекращу дождевание. Стоп! Хотите урожая? Платите мне за дождь или переплачивайте на устройстве колодцев, если только вам удастся найти воду в пустыне. И они будут мне платить дождевую подать. Это даст мне хорошенькую ренту.
      Гайдн посопел носом, подумал и сказал:
      - Недурно придумано. Пожалуй, мы сойдемся с вами.
      - Возможно, что вы, мистеры, и сойдетесь друг с другом, но только не со мной, - вмешался Лэйт, о котором два спекулянта, казалось, и забыли. И теперь Гайдн несколько удивленно поднял на Лэйта глаза.
      - Вас не удовлетворяет сумма в сто тысяч долларов? - спросил он.
      - Меня совершенно не удовлетворяют те цели, для которых вы хотите использовать мое изобретение, - ответил Лэйт. - Я создавал мой аппарат не для того, чтобы наживались спекулянты за счет голодающих бедняков.
      - Но ведь всякое изобретение, как и всякое предприятие, преследует только одну цель: личное обогащение! - с убеждением сказал Гайдн.
      Ньютон кивком головы выразил свое полное согласие с этим мнением.
      - Простите, но я вообще не собираюсь продавать свое изобретение, - сухо ответил Лэйт, не желая вступать с посетителями в пререкания. Отвесив поклон, он направился к ступеням веранды, желая этим показать, что разговор окончен.
      - Двести тысяч! - крикнул вдогонку Гайдн.
      - Пятьсот! Миллион! - взвизгнул Ньютон своим тонким фальцетом.
      Лэйт скрылся за дверью. Гайдн и Ньютон, раздосадованные неудачей, направились к выходу, обсуждая нелепое, по их мнению, поведение Лэйта.
      - Да он блажной! - крикнул, не стесняясь, Гайдн.
      - У этих изобретателей всегда каких-то винтиков в голове не хватает, - согласился Ньютон.
      Лэйт был возмущен и огорчен. Он ходил по своему кабинету и шептал:
      - Возмутительно! Возмутительно!..
      О том ли он мечтал в тихие теплые летние ночи на заброшенной нефтяной вышке, делая опыты искусственного дождевания? Он думал, что за искусственный дождь фермеры будут благословлять и прославлять его, как "кудесника" Бэрбанка[1]. Лэйт имел право на звание благодетеля человечества. Он думал, что его изобретение увеличит благосостояние людей, накормит голодных... Но вот являются эти спекулянты и заявляют, что его изобретение нужно им только для того, чтобы уничтожать хлеб на корню и эксплуатировать несчастных фермеров.
      - Нет, никогда! - проговорил Лэйт. - Уж лучше я разрушу всю машину собственными руками, разорву и сожгу все чертежи, чем допущу...
      - Разрешите представиться, Фарсон. Представитель компании по устройству колодцев с электронасосами - Фарсон, Дойс и К°...
      Перед Лэйтом стоял новый посетитель - бритый корректный старичок с густыми

седыми волосами, в сером костюме, с серой фетровой шляпой в руках.
      - В деловых отношениях, - сказал он, ласково улыбаясь и показывая прекрасные фарфоровые зубы, - я привык идти прямым путем. Говорят, прямота и честность - лучшая политика. Я, то есть мы: Фарсон, Дойс и компания, читали в газетах о вашем изумительном изобретении. Оно прекрасно, великолепно, но, увы, не для всех. Оно угрожает нам, нашим интересам. В настоящее время дела нашей компании идут великолепно. Без наших колодцев, вы знаете, в этой засушливой стране не было бы ни земледелия, ни огородничества, ни садоводства, ни лимонных и апельсинных плантаций. Мы, можно сказать, оживляем страну.
      Мы - благодетели края. Но что будет, если вы пустите в ход свое искусственное дождевание? Увы, увы! Вы составите нам конкуренцию. Никто больше не станет применять наших, правду сказать, не дешево стоящих колодцев. Вы убьете нас, раздавите, сотрете в порошок. Ваш дождь губителен, смертоносен для нас. Кому нужны будут наши колодцы, если с неба будет падать настоящий дождь, несущий не только влагу, но и удобрение[2]. Мы обречены. - И Фарсон даже приложил шелковый платочек к глазам, как бы вытирая слезы огорчения. - Но мы жить хотим, молодой человек! - прервал он меланхолическую паузу и улыбнулся, снова сверкнув фарфоровыми зубами. - Да, мы жить хотим, и потому я пришел к вам. Вы хорошо придумали и за эту выдумку должны иметь свою награду. Мы вознаградим вас. Продайте нам ваше изобретение, чтобы мы могли эксплуатировать его.
      - Я не собираюсь продавать его для эксплуатации.
      - В таком случае продайте нам патент только для того, чтобы никто другой не использовал ваше изобретение. А мы можем дать вам подписку, обязательство - все, что хотите, в том, что мы не применим на практике вашего изобретения. Мы просто похороним его по первому разряду, вот и все, чтобы оно не мешало нам и не угрожало нашим колодцам и нашему предприятию.
      "Ступайте вон!" - хотелось крикнуть Лэйту на ласкового старичка, но он сдержался и сказал:
      - Я подумаю. Я сообщу вам ответ через день-другой. - И он начал вежливо, но энергично выпроваживать старичка.
      Проклятие! У Лэйта не было выхода. Этот мир был так устроен, что, даже уничтожая свое ценное изобретение, Лэйт оказывал услугу алчным коммерсантам, которые готовы были сами заплатить за это уничтожение!
      Лэйт в волнении остановился у окна. Вот еще новые гости идут по дорожке сада и поднимаются на веранду. Бронзовые, загорелые лица, мешковатые костюмы. У одного широкополая шляпа, хлыст в руке и ботфорты. Фермеры? Плантаторы? Входят. Рекомендуются. Говорят быстро, перебивая друг друга, так что трудно разобрать, кто из них говорит, кто молчит.
      - Фэнг. Джемс, - тараторит говорящая двойня. - А старая крыса Фарсон уже был? Надеемся, вы не продали этому пауку ваше изобретение? Фарсон, Дойс и компания! Спруты, которые высасывают при помощи своих электронасосов все соки из нас - бедных фермеров и плантаторов. Этот маленький добренький Фарсон, этот милый старичок - человек, не знающий жалости к своим должникам. Продайте лучше ваше изобретение нашей компании лимонных плантаций. Наше дело чистое. В июле-августе нашим лимонам очень нужны дожди, а их нет и нет. Колодцы пересохли. Даже фарсоновские насосы ничего не могут извлечь из колодцев, кроме грязи. И лимоны не имеют ни настоящей сочности, ни величины. Нам нужен ваш дождь, и мы купим его, если только он окажется достаточно мокрым и достаточно послушным. Мы хотим видеть ваш аппарат в действии.
      "Это, по крайней мере, настоящие покупатели, - подумал Лэйт. - Они используют мой аппарат по прямому назначению".
      И он решил продать им аппарат для искусственного дождевания. Условились о времени и месте производства публичного опыта. По просьбе Фэнга и Джемса, аппарат был перевезен на лимонную плантацию и поставлен на временной деревянной башенке. Все расходы по перевозке и установке Лэйт принял на себя, так как он не сомневался в том, что аппарат покажет себя с лучшей стороны. И все же Лэйт волновался вновь перед опытами.

      Развенчанный герой

      Проснулся он очень рано, еще до восхода солнца, и когда пришел на место производства опыта к небольшому холму, стоявшему посреди лимонной рощи, то был очень удивлен, увидев, что там уже собралось много народу. Вездесущие корреспонденты, окрестные фермеры, плантаторы с женами и детьми, местные власти, зеваки, приехавшие из соседнего городка, покрывали собою склоны холма. Дорога на большом расстоянии была заполнена прибывающими автомобилями. В первых рядах Лэйт увидел Гайдна, Ньютона, Фарсона, Дойса, Фэнга, Джемса - всех претендентов на его изобретение. Резко выделялась черная фигура местного патера, прибывшего с тайной надеждой увидеть посрамление человеческой гордыни. Повелевать дождем! Разве это не посягательство на Божьи права? Но надежда на посрамление не оправдалась. Лэйт уверенной рукой привел в действие мотор, и скоро над изумленными зрителями появилось облачко и пошел дождь. Чудо совершилось. Человек победил небо.
      - Ура-а-а-а! - прокатился по толпе восторженный крик. Многие подняли вверх

руки, хватали капли дождя и растирали меж пальцев, как бы желая убедиться, настоящий ли дождь. Обмана не было. Дождь, самый настоящий, смачивал платья, лицо и руки. Плотные листья лимонных деревьев и желтые плоды заблестели свежим лаком, жадно впитывая в себя влагу. Не чудесно ли? Дождь шел только над лимонной плантацией, орошая площадь примерно в квадратный километр, тогда как кругом, было безоблачное небо и палящее солнце иссушало окрестности. Там деревья и злаки склоняли истомленные зноем листья и стебли.
      - Стоп! - крикнул Фэнг.
      - Довольно, - отозвался с другой стороны круга Джемс.
      Лэйт остановил мотор. Туча начала бледнеть и таять. Дождь прекратился. Скоро над собравшимися людьми засияло солнце.
      - Браво! - загремели голоса и аплодисменты.
      - Бис! Бис! Бис!
      - Вам придется повторить, - сказал Фэнг, подходя к Лэйту и пожимая ему руку у локтя. - Молодец, Лэйт! Молодец, изобретатель! А ну-ка еще один дождик! Не истощились ли небесные запасы?
      Сияющий Лэйт вновь пустил мотор, и вновь образовалась туча, похожая на бублик, и пошел дождь. Но тут случилось непредвиденное обстоятельство, давшее некоторое удовлетворение патеру. Откуда-то вдруг подул ветерок. Круглая туча растянулась в эллипс и медленно двинулась, продолжая сеять дождь.
      Скоро она перешла границу лимонной плантации и пролилась ливнем над созревающим пшеничным полем. Это вызвало настоящий переполох среди фермеров.
      - Стойте! Перестаньте! - кричали они, исступленно поднимая руки. - Перестаньте! Нам не нужно дождя! Вы погубите наш урожай! Прекратите дождь или вы ответите за убытки.
      Лэйт остановил мотор. Настроение толпы резко изменилось уже не в пользу Лэйта.
      - Это что же такое? Из-за фэнговских лимонов мы должны погубить свои поля? Подмачивать пшеницу? Они хотят сделать кислым наш виноград? Долой искусственный дождь! Долой Лэйта и Фэнга!.. Платите убытки!..
      И та самая толпа, которая всего несколько минут тому назад готова была носить Лэйта на руках, как триумфатора, теперь угрожающе потрясала в его сторону кулаками. Полиции с трудом удалось восстановить порядок. Толпа хотела разрушить аппарат искусственного дождевания. Агенты Фарсона и Дойса поработали вовсю, чтобы вооружить толпу против Лэйта и его изобретения.
      Когда возбужденная толпа наконец разошлась, Фэнг обратился к Лэйту с такой речью:
      - Ваше изобретение прекрасно, и мы не отказываемся и сейчас купить его. Вы победили стихию дождя, она повинуется вам. Но, к сожалению, вы еще не победили стихию ветра.
      И в результате может получаться то, что получилось сегодня: ваш дождь будет портить урожаи соседних виноградников, полей и огородов. Кто же будет платить им за убытки? Если вы возьмете эту ответственность на себя, то мы не прочь купить ваш дождь.
      - Я не могу взять на себя такой ответственности, - сказал Лэйт и отдал распоряжение перевезти на место аппарат. А сам уселся в свой маленький автомобиль и, ни с кем не простившись, уехал к себе.
      И там, в своем рабочем кабинете, он отдался отчаянью.
      Как будто какой-то рок преследовал его изобретение! Вопреки всем ожиданиям, выходило так, что оно приносило больше вреда, чем пользы. Сколько надежд разбито, сколько потрачено понапрасну волнений, бессонных ночей, денег, времени! Но теперь довольно! Лэйт покончит навсегда с изобретательством и займется своей прозаической работой, службой на цементном заводе. Пусть тучи свободно бродят по небу и дождят, когда им заблагорассудится; пусть от засухи гибнут сады и плантации; пусть наживаются спекулянты и проходимцы всех сортов, как наживались они до сих пор на неурожаях и народных бедствиях, Лэйта это не касается. А машину для искусственного дождевания он разобьет на части и постарается забыть о ней как можно скорее. Он никогда не наденет больше серого костюма изобретателя! Вошел мальчик в курточке с блестящими пуговками.
      - Почта, сэр.
      Да, Лэйт сейчас же отправится на заброшенные нефтяные промыслы и взорвет динамитом свой аппарат.
      - Скажи, чтобы подали серый авто.
      - Слушаю, сэр.
      Мальчик вышел, а Лэйт начал механически перебирать корреспонденцию, думая о том, как он уничтожит сейчас своими руками любимое детище. Как много писем! За последние дни корреспонденция возросла чрезвычайно. Сотни людей запрашивали Лэйта о его изобретении, не удовлетворяясь заметками в газетах и журналах. Одно письмо невольно привлекло внимание Лэйта незнакомой маркой, изображавшей чей-то портрет, и непривычным форматом конверта. Где он видел такой портрет? Ах, да, Ленин. Письмо из далекой, неведомой, большевистской России, о которой газеты рассказывают столько ужасов. Кто и о чем может писать ему из этой страны, где он никого не знает? Лэйт заинтересовался, разорвал конверт и начал читать. Ему писал какой-то русский инженер-электрик Ножин, заинтересовавшийся его изобретением.
      "Наша страна, - писал Ножин, - страна планового хозяйства. У нас имеется

более трех миллионов квадратных километров засушливых земель с плодородной почвой, но в настоящее время бесплодных вследствие недостатка влаги. На десятках и сотнях тысяч гектаров можно было бы применить вашу систему искусственного дождевания для разведения специальных культур".
      Письмо было довольно длинное. Но и тех строк, которые прочитал Лэйт, было достаточно для того, чтобы заставить его оживиться. Ему вдруг стало многое понятно в его американских неудачах. И как-то сразу далекая страна большевиков предстала перед ним в совершенно новом свете. Он вдруг понял все преимущество советского планового хозяйства. Ну да, только там его изобретение может найти полное применение, только там оно способно принести максимальную пользу. Ножин спрашивает, не согласится ли Лэйт приехать в СССР и установить несколько пробных аппаратов для искусственного дождевания. Разумеется. Хорошо, что еще не разрушен его аппарат. И теперь он уж, конечно, не разрушит его.
      - Автомобиль подан, - доложил слуга.
      - Поставь его на место в гараж. Я не еду! - ответил Лэйт и уселся писать ответ Ножину. В комнату постучались, и, не ожидая ответа, кто-то вошел. Лэйт с неудовольствием обернулся и увидел на пороге рыжего Ньютона.
      - Простите, я помешал вам? - спросил спекулянт земельными участками. - Только на два слова!
      Лэйт поднялся, медленно подошел к Ньютону, повернул его лицом к двери и повелительно сказал:
      - Ступайте вон!

      Чайхана стояла под большим, чистым, тенистым деревом, в том месте, где арык разделялся на два рукава. Здесь была вода и, значит, жизнь. В почти черной тени дерева отдыхали верблюды, кони и ишаки. Загорелые люди в пестрых халатах мирно беседовали, держа в руках большие чашки - пиалы. Часть гостей расположилась под навесом, другие сидели в чайхане на полу. Этот покой полуденного отдыха был нарушен самым неожиданным образом. Где-то вдали послышался рев, от которого верблюды беспокойно замахали длинными шеями, а кони и ишаки, подняв уши, в испуге присели на задние ноги. Рев страшного животного повторился совсем близко, послышалось гуденье, шипенье, и к чайхане подкатила шайтан-арба, невиданная в этих местах. Это был огромный автомобиль, на трех осях которого виднелись двенадцать колес на широчайших шинах. Автомобиль доверху был наполнен странными машинами и чемоданами, среди которых виднелись головы людей. Автомобиль остановился у открытой веранды. Хозяин чайханы выбежал и, отвешивая низкие поклоны, подошел к странной и страшной машине. Только бы она не заревела вновь! Неприятно показать свою трусость. Из автомобиля вышли высокий Лэйт, весь "кожаный" шофер, механик, проводник Ибрагим и маленький, прихрамывающий и косой человечек - слуга Джим. Казалось бы странным, что такого уродца взяли в путешествие. Но когда он начал раскладывать на веранде вещи, снятые с автомобиля, и с большой ловкостью приготовлять ранний обед, всем посетителям чайханы стало ясно, что этот обиженный природой человек справляется со своими обязанностями ничуть не хуже других, здоровых.
      Когда путники пообедали и напились чаю, хозяин чайханы подошел к ним с вежливым поклоном и, обратившись к высокому Лэйту, которого, очевидно, считал начальником экспедиции, спросил, куда они направляются и не может ли он быть им полезным. Ибрагим перевел вопросы хозяина на русский язык, а Ножин - с русского на английский, и затем сам ответил хозяину: они идут туда, на юго-восток, в пустыню. Хозяин, а вслед за ним и все его гости, услышав такой ответ, выразили изумление, смешанное с испугом. Идти туда, в эту страну смерти, где нет ни одного живого существа, где только ветер играет на просторе с зыбучими песками! Туда, откуда никто не возвращался! Хозяин начал отговаривать путников от их безумного предприятия, но они только улыбались и стояли на своем. Они поедут в пустыню на своей большой двенадцатиколесной арбе. И, даже не ожидая, когда спадет зной, они собрались в путь. Косой и кривоногий Джим собрал пожитки, уложил в машину, все сели и тронулись в путь. Оставшиеся в чайхане провожали их такими взглядами, какими провожают обреченных на смерть.
      - Люди всегда стараются избежать смерти, а эти люди ищут свою смерть, - высказал хозяин общее мнение, когда автомобиль, переваливаясь на волнах песка, исчез вдали.
      А путники смело подвигались вперед. Правду сказать, это было нелегкое путешествие. Зной томил немилосердно. На подъемах, когда колеса машины буксовали, все, кроме шофера, выскакивали из машины и толкали ее плечом. Карты обманывали. Колодцы и оазисы нередко находились далеко от того места, которое отмечалось картой. Однако Лэйт и Ножин стойко переносили все тяготы путешествия.
      К концу этого дня подъехали к самой границе мертвой пустыни и решили заночевать, чтобы двинуться в путь с рассветом. Ибрагим нарубил сучьев саксаула - корявого кустарника, растущего в пустыне, и разложил костер. Все улеглись, но не спали. Джим, помогая Ибрагиму поддерживать пламя костра, о чем-то беседовал с ним, прибегая к мимике. Ножин наблюдал за этим странным разговором. Джим как будто в чем-то убеждал Ибрагима и, по-видимому, убедил. Ибрагим кивнул головой, и они замолчали. Через некоторое время Ибрагим подошел к Ножину.
      - Товарищ, я взялся провести вас через эту пустыню. Но я боюсь идти туда,

потому что эта пустыня проклята аллахом, и кто пойдет туда, тот не вернется обратно.
      - Откуда ты знаешь, что она проклята, и за что проклял ее аллах? - спросил Ножин, скрывая улыбку.
      - Нам говорил мулла, а он мудрый, - ответил Ибрагим. - Эта пустыня, - продолжал он, - была некогда садом. Прекрасным садом, где текли реки, журчали ручьи, росли душистые, сочные плоды, а травы были в рост человека. Но люди забыли аллаха, перестали молиться и посещать мечеть, и аллах наказал людей. Он сказал: "Вот я отниму воду от этого сада, и он превратится в пустыню". И стало так. И высохли широкие реки, высохли ручьи и колодцы, исчезли арыки, и сад превратился в пустыню, и люди и животные бежали, кто не умер от засухи и голода, в другие места, туда, где есть вода, где жизнь. И теперь никто не смеет безнаказанно переступить границу этой пустыни. Вернись назад, товарищ.
      - Ты веришь сказкам, Ибрагим? - с упреком спросил Ножин.
      - Это не сказки, - убежденно ответил проводник.
      Тогда Ножин решил воздействовать на другие чувства Ибрагима.
      - Ты, значит, боишься, Ибрагим. Ты трус!
      Ибрагим сверкнул глазами.
      - Я никогда не был трусом!
      - В таком случае ты пойдешь с нами.
      - Пусть будет так. Я пойду. Я иду на верную смерть и вы тоже. Я предупредил. Пусть будет так. Наши кости выбелит солнце.
      Ибрагим отошел. Между ним и Джимом начался вновь странный разговор.
      Скоро путники, истомленные дневными трудами и зноем, уснули, но в полночь были разбужены чьими-то стонами. Ножин и Лэйт проснулись. Стонал Джим. Он совсем занемог. Жаловался на боль в животе, на то, что у него ломит руки и ноги, он заявил, что не может двинуться в путь. Он предпочитает вернуться назад и отлежаться в чайхане - дойти туда у него хватит сил.
      - Делать нечего, придется отвезти его, - сказал Лэйт.
      На этом порешили и вновь улеглись спать.
      А когда проснулись с первыми лучами солнца, то не нашли Джима.
      - Он не хотел связывать нас, не хотел, чтобы тратили время отвозить его в чайхану, и он отправился один. Это, конечно, благородно, но рискованно с его стороны. Что же, поедем без него!
      Громоздкая машина двинулась в путь. Когда в полдень остановились среди зыбучих песков, чтобы отдохнуть, шофер обнаружил, что один бензиновый запасной бак пустой, другой тоже. Оставался только еще один, неполный бак.
      Между тем все эти баки были полны. Шофер и механик стали осматривать баки, нет ли течи, и нашли небольшое отверстие, которое могло быть сделано только каким-нибудь острым орудием, вроде шила. Это открытие чрезвычайно взволновало всех. Кто мог произвести порчу баков? Только Джим!.. В поспешном бегстве он даже не захватил своего небольшого чемодана. Лэйт раскрыл чемодан, чтобы посмотреть, что там находится. И нашел больше, чем ожидал: шило, небольшой молоток и обрывки писем. На одном клочке бумаги стояла подпись: "Гайдн".
      - Теперь для меня все ясно, - сказал Лэйт. - Джим был подкуплен Гайдном. И, может быть, не одним Гайдном. Американские хлебные оптовики, упустив случай купить мое изобретение, поняли, какую оплошность они сделали. Благодаря искусственному дождеванию советский хлеб может убить американских экспортеров, и они принимают все меры к тому, чтобы затруднить признание и применение моего изобретения в СССР. Однако об этом мы еще успеем поговорить. Теперь надо выходить из положения. У нас так мало бензина, что только-только хватит на обратный путь. Вернуться ли нам или же потратить этот бензин для мотора нашей станции искусственного дождевания? Но нам надо еще продвинуться в глубь пустыни, чтобы выполнить опыт при самых неблагоприятных условиях, как я сам это предложил вашему Колхозцентру и Наркомзему. Здесь, в пустыне, диэлектрический слой воздуха наиболее толст и сух. И если нам удастся пробить слой этого диэлектрика здесь и вызвать дождь, то уж не останется никаких сомнений, что в других местах осуществить искусственное дождевание будет совершенно легко.
      - Мы едем дальше, произведем опыт и сообщим по радио о том, чтобы нам доставили сюда на аэроплане бензин для возвращения! - ответил Ножин.
      Это было рискованное предприятие, но они ставили на карту все.
      Опять двинулись в путь, но через два часа принуждены были остановиться. Началась песчаная буря. К машине подошли, точно призраки, верблюды заблудившегося каравана и в изнеможении упали. Буря прошла скорее, чем можно было ожидать, но люди и животные изнемогали от жажды. До ближайшего колодца было несколько часов пути. Положение казалось почти безнадежным. И вот тут Лэйт и Ножин решили, что пора действовать. Они соорудили небольшую башенку, установили аппарат и объявили людям, которые покорно ожидали смерти, лежа возле изнемогавших верблюдов, что сейчас вызовут дождь. Ибрагим покачал недоверчиво головой:
      - Здесь никогда не бывает дождя. Аллах запечатал все источники воды на

земле и на небе.
      - А вот мы заставим аллаха отпечатать эти источники, - отвечал Ножин.
      Мотор заработал. Никогда еще Лэйт не волновался так, как в этот раз. Башня была невысокая, диэлектрический слой должен быть очень толст, сухость воздуха громадна, мотор небольшой мощности. Действительно, более неблагоприятных условий для опыта трудно было придумать. Сейчас решалась окончательно судьба этого ценного изобретения. Все с нетерпением смотрели на небо, хотя Ибрагим и его соотечественники и не верили в чудо. Прошло десять-пятнадцать минут, а небо казалось таким же безоблачным, как всегда. Лэйт начал не на шутку волноваться.
      Наконец вверху над ними появилось очень слабое, тонкое туманное кольцо, через которое было видно небо. Но это было начало. Лэйт и Ножин оживились и набрались терпения. Туманное пятно уплотнялось, росло, густело, темнело и наконец превратилось в настоящее облако, совершенно круглое. Мусульмане с суеверным ужасом смотрели то на это облако, то на людей, которые могут совершать такие чудеса, то на их удивительную машину.
      И вот случилось чудо. Пошел дождь. Капли дождя ловили руками, пересохшими губами, люди плакали от радости, не веря глазам своим, набирали воду куда только можно, пили и поили верблюдов.
      Это была победа, бесспорная и совершенная. Ибрагим подошел к Ножину и крикнул:
      - Теперь я знаю! Нет аллаха! Есть машина и человеческая голова.
      А шофер от радости начал гудеть в рожок с такой силой, что верблюды шарахнулись в сторону.
      - Ну вот видишь, Ибрагим, мы и сняли с этой пустыни проклятие аллаха. И скоро мы превратим эту проклятую пустыню в зеленый сад.
      А через несколько минут радисты Союза принимали радиотелеграмму: "Опыт удался блестяще. Мокнем под дождем. Высылайте аэро немедленно с запасами горючего".
      Через несколько недель неутомимые путешественники уже устанавливали башню искусственного дождевания в колхозе на нижней Волге, и самый настоящий дождь, но искусственно вызванный, через несколько часов поливал удивленные головы колхозников.

      Где делают погоду

      Таксомотор подкатил к большому новому четырехэтажному зданию на Девичьем поле в Москве и остановился у подъезда с широкими ступенями. Человек с портфелем, бритый, в дорожном кепи и пальто из непромокаемой материи, прежде чем выйти из автомобиля, с любопытством осмотрел здание. Оно было довольно длинное, с огромными, во всю стену, окнами. На крыше здания помещалась высокая антенна, а от боковых стен в разные стороны протянулась густая сеть телефонных и телеграфных проводов. Входная дверь помещалась в небольшой нише. С правой стороны двери помещался большой барометр, с левой - термометр, на высоте второго этажа - часы, а над самой дверью скромная, но внушительная вывеска черного толстого блестящего стекла, на котором четко выделялись пять золотых букв.

      ВЦБИД

      Шофер нетерпеливо обернулся. Человек с портфелем спросил на ломаном русском языке: "Сколько?" - расплатился, вышел из автомобиля и поднялся по ступеням.
      - Можно мне видеть инженера Лэйта? - спросил он швейцара.
      - Третий этаж, правый коридор, комната номер семьдесят восемь, - быстро ответил швейцар, провожая посетителя к кабине лифта.
      Через минуту человек с портфелем входил в комнату номер семьдесят восемь. Это был довольно просторный, светлый кабинет с большим столом, на котором виднелись разложенные карты СССР и чертежи. Лэйт поднялся из-за стола и спросил по-английски:
      - С кем имею честь говорить?
      - Смит. Вы не узнали меня? Помните нефтяную вышку в Помонской долине? Помните, я первый выследил вас за опытами искусственного дождевания?
      Да, Лэйт вспомнил этого юркого корреспондента, который так разозлил Босса.
      - Вот где пришлось нам встретиться вторично, - продолжал корреспондент как будто с некоторым упреком в голосе по адресу Лэйта.
      - Кто же в этом виноват? - ответил Лэйт. - Вы хотите осмотреть Вецебид?
      - О, да. Но прежде всего прошу расшифровать мне эти странные звуки: Вецебид.
      - Это очень просто, - ответил Лэйт и сказал по-русски: - Всесоюзное центральное бюро искусственного дождевания, - переведя затем эти слова на английский язык. - Да, признаюсь, ваш брат корреспондент отнимает у меня немало времени. Ну что ж, идем, - покорно закончил он.
      И они отправились осматривать ВЦБИД.
      Лэйт и Смит спустились вниз и вошли в большой зал.

      - Это приемная радиостанция, - пояснял Лэйт. - Машинное отделение находится внизу, сюда же передаются телеграммы и телефонограммы, которые записываются автоматически вот этими аппаратами сразу в нескольких экземплярах. Работающие здесь люди рассылают эти телеграммы пневматической почтой по отделам: Центральному метеорологическому бюро, в контроль, в отдел исполнения, в статистический, экономический и прочее. - Лэйт подошел к одному столу, взял небольшой листок и прочитал: "1936.6-1,20.18-0,30". Это значит, что район, обслуживаемый станцией искусственного дождевания, номер 1936, если не ошибаюсь, она находится около Кругловска, просит дождя на завтра в шесть часов утра в продолжение часа двадцати минут и в шесть часов вечера - на полчаса.
      - Простите, а где этот Кругловск?
      - Это новый город в хлопковом районе Узбекистана, названный именем товарища Круглова. Искусственное дождевание создало много городов там, где раньше была только одна пустыня. Кстати, если вы увидите мистера Гайдна, то передайте ему от меня, что на том самом месте, где нас предал Косой Джим, надеюсь, хорошо известный мистеру Гайдну, - красуется прекрасный город, утопающий в садах. А вот еще одна телеграмма. Она довольно необычайна: "7-5С". Вы знаете, что это значит? Это значит, что седьмая станция просит произвести дождь непрерывно в продолжение пяти суток.
      - Но этак вы зальете все поля! - удивился Смит.
      - Похоже, что так, - рассмеялся Лэйт. - Дело идет, видно, о том, что мелководье не позволяет сплавить лес по реке. И вот нас просят поднять уровень рек хорошим ливнем в продолжение нескольких суток. А вот еще, смотрите. Новое дело. "А. 499. Т". Если это расшифровать, то получится: "Аэродром номер 499. Туман". Туман, очевидно, мешает посадке аэропланов и дирижаблей. Требуется разогнать туман.
      - Вы, значит, занимаетесь не только дождеванием, но и рассеиванием туч и туманов?
      - Ну да. Я полагал, что вам известно об этом. Ведь мы свои аппараты для рассеивания тумана употребляем и на море, чтобы предупредить столкновение кораблей. Поднимемся теперь этажом выше, я покажу вам тот центр, где у нас делается погода.
      Смит вошел следом за Лэйтом в очень большой зал через боковую дверь. Налево от него были окна во всю стену, а направо - стена, на которой находилась карта СССР в два десятка квадратных метров величиною, нарисованная, по-видимому, на матовом стекле. Смит с любопытством начал рассматривать эту карту. Она была в красках, и Смит сам скоро догадался, что они означали разного рода растительность, злаки, плантации и пр.
      - Вот белые хлопковые поля, вот желтоватая рожь, пшеница, вот тучные травы для скота, мериносовых овец.
      - Но почему некоторые места на карте, отмеченные номерами, изменяют цвет, то белея, то вдруг синея, и, наконец, вновь возвращаются к первоначальному цвету? - спросил Смит.
      - Номера и небольшие точки около них - это все станции искусственного дождевания.
      - Так много? - изумился Смит, глядя на карту, всю испещренную точками с номерами.
      - Более трех тысяч, - ответил Лэйт. - На карте белеют те пункты, которые просят дождя. Когда аппарат приведен в действие, то пункт на карте синеет, - это значит: там дождь идет. А когда дождь оканчивается, все приходит в норму. Вот тот человек, который в настоящее время делает дождь. Познакомьтесь! Инженер и мой друг Ножин, которому я так многим обязан.
      Ножин был занят, он только кивнул головой и улыбнулся. Он сидел перед небольшой картой СССР, расположенной на несколько наклонной по направлению к нему доске. На этой карте на месте точек имелись кнопки. Внизу карты перед Ножиным шла беспрерывная лента, на которой, в строго хронологическом порядке поступления, шли номера-заказы. Ножин смотрел заказ, перекручивал кнопку "на срок дождевания", как объяснил Лэйт, и нажимал ее. И где-то за тысячи и, может быть, даже десятки тысяч километров начинал идти дождь.
      - Скоро мы это упростим. Включение станций в дождевание будет производиться механически.
      - Но почему не пускать станции в действие на месте?
      - Потому, - ответил Лэйт, - что в таком случае могла бы получиться метеорологическая анархия. Здесь не Американские Штаты, где вся земля поделена на пестрые клочки и где каждый собственник думает только о себе. Климат должен быть регулирован в общесоюзном масштабе. За этим следят наши метеорологические станции.
      - Наши?! - удивился Смит и иронически заметил: - Я вижу, вы очень осоветизировалясь, мистер.
      - А разве того, что вы видите, недостаточно для советизации? - спросил Лэйт, и вдруг вся горечь старой обиды поднялась в нем. - Что дала мне моя родина, кроме огорчения? Что могло там дать мне изобретение, кроме вреда! А здесь - смотрите. Вы видите эти огромные пространства на восток от Каспийского моря?
      Вы привыкли видеть их на карте однообразными желтыми пустынями, а теперь,

смотрите, сколько здесь появилось животворящих точек и сколько поэтому выросло новых агроиндустриальных городов! Но этого мало. Смотрите, и на севере, в Сибири, площадь бесплодной тундры и тайги отодвинулась к Полярному морю. Почему? Потому, что мы смягчили сухой континентальный климат Сибири и Средней Азии, мы сделали его более влажным, полуморским, приближающимся к климату Украины. Этим самым мы изменили внешний вид земли, изменили растительность, расширили пределы культурного земледелия. Мы являемся до некоторой степени диктаторами климата, и если бы захотели, то могли бы, например, всю Индию залить ливнями и изменить климат всего земного шара. Мы производим теперь столько хлеба, что можем накормить им весь мир. Идемте дальше. То, что входит в наше сознание через глаза, действует сильнее, чем то, что идет в мозг через уши. Я покажу комнату контроля.
      Лэйт ввел Смита в темную комнату, усадил на кресло, сам подошел к стене, закрытой шторой, повозился, пошуршал чем-то, и вдруг Смит увидел, что штора открылась и появился экран, а на нем виднелось синее небо и поля еще зеленой пшеницы. Посередине поля стояла башня для искусственного дождевания. И Смит мог любоваться, как над нею образовалось облако и пошел дождь. Штора закрылась, открылась вновь, и Смит увидал рисовые поля, обильно поливаемые ливнем. Еще раз темнота, и перед ним река в лесу. Бушующий ливень поднял уровень реки, и по ней идут плоты.
      - А за неделю перед этим по этой реке могла перейти курица, - пояснил Лэйт.
      И вот еще один поворот волшебной рукоятки. Смит ничего не видит, кроме тумана. Но туман вдруг начинает расходиться. Вот видны ангары. Вот причальная башня дирижабля.
      С неба вдруг спускаются стальные птицы, а вдали виднеется подлетающая длинная сигара дирижабля. Аппарат разогнал туман, и воздушные корабли уверенно спускаются на землю. Смит поражен. Даже восхищен. Но профессиональная выдержка и национальная гордость не позволяют ему высказать волнующие его чувства.
      - Да, - говорит он, поднимаясь, - вы добились больших успехов, мистер. И можно только пожалеть, что все, что я вижу, происходит не в Америке.
      - Что ж, дело поправимо, - ответил Лэйт. - Вводите у себя плановое хозяйство, уничтожьте частную собственность на землю, тогда и вы сможете применить мое изобретение на благо всем. Так и передайте это моим почтенным согражданам: Гайднам, Фарсонам, Ньютонам, Дойсам и прочей компании.

      Copyright (c) 1999 Электронная библиотека Алексея Снежинского

      1 Бэрбанк - известный американский селекционер (создатель новых культур более устойчивых растений, плодов и овощей).
      2 В среднем с дождем на гектар выпадает от 3,5 до 6,0 кг аммиака и нитратов при нормальном количестве осадков 500 мм в год.
Александр Беляев

      Гость из книжного шкафа

      Изобретения профессора Вагнера)
I
В ДОЖДЛИВУЮ НОЧЬ
Осенний ветер, надув щеки, разыгрывает хроматические гаммы на каминной трубе. Все тоньше, жалобней, надрывней... И, будто не вынося этой щемящей мелодии, скрежещут где-то на крыше ржавые флюгера. Ветер подхватывает снопы дождя и как сухим веником бьет ими в оконные стекла... Часы пробили три. Три часа ночи. Но профессор Вагнер не спит. Он не спит уже много лет - с тех пор, как победил сон. Его жизнь - один непрерывный рабочий день. И выполняет он две работы сразу. Каждое его мозговое полушарие, как два самостоятельных веретена, ткет сразу две нити мыслей. Одна из них - о строении атома. Вот над чем работает сейчас профессор Вагнер. А другой половиной мозга - что с ним бывает очень редко - он думает о самом себе. Он подводит итог тем событиям, которые вновь сделали его пленником... Победа над сном дорого ему досталась. Тайная немецкая политическая организация "Диктатор", желавшая воспользоваться его изобретением, путем обмана заманила его в свои сети. Профессор Вагнер бежал на самолете. Но когда спасение, казалось, уже пришло, когда он уже видел развевающийся вдали, на русской границе, красный флаг, случилось то, чего он менее всего ожидал. Его настигла неожиданная погоня. Шум аэропланного мотора, на котором он летел, заглушал звуки приближающегося воздушного врага. Когда сзади послышалось гудение, и он обернулся, было уже поздно. К беглецу подлетел огромный быстроходный самолет - последнее изобретение немецкой техники, очевидно втайне построенное и хранимое до сих пор. Гигантский "Коршун" налетел на аэроплан Вагнера, выбросил два длинных металлических стержня, подцепил ими снизу верхние крылья пассажирского самолета, рванул и понес свою жертву, описывая широкую дугу, на запад. Все это произошло в несколько секунд... Когда Вагнер и его спутники, сброшенные толчком абордажа, пришли в себя, один из спутников Вагнера, немецкий рабочий Карл, закричал в бешенстве бессилия. Он выхватил свой старенький револьвер и, высунувшись из окна кабины, выпустил весь заряд пуль в "Коршуна". Но пули отскакивали от бронированного брюха аэроплана, как горох. Тогда Карл бросил на пол револьвер, ударивший по ноге Таубе, который подскочил от боли, и, прежде чем Вагнер успел двинуть рукой, Карл выбрался на крыло аэроплана и полез наверх. Среди шума моторов двух аэропланов глухо прозвучал выстрел, и тело Карла с мотавшимися в воздухе руками промелькнуло у окна и скрылось внизу. Вагнер похолодел и не имел силы заглянуть туда... Он сидел подавленный, до боли сжав кулаки... А аэроплан продолжал свой безумный полет, будто ничего не случилось, забирая все выше и выше. Усиливающийся холод говорил о громадной высоте полета. И вдруг окна кабины будто покрылись серой завесой. Пронизывающая сырость проникла в кабину сквозь открытое окно. Тучи! Аэроплан летел в полосе туч. "Когда он начнет снижаться, я сумею определить местность", - подумал профессор Вагнер. Но и этому не суждено было сбыться. В открытом окне вдруг появилось какое-то темное пятно. По веревочной лестнице кто-то спускался. В тумане Вагнер увидал человека, левой рукой державшегося за лестницу. В правой руке его был револьвер. - Руки вверх! - скорее догадался, чем услышал, Вагнер и поднял руки. Человек влез в кабину, обыскал Вагнера и рабочего и завязал им глаза. - А вы здесь как? - услышал Вагнер голос неизвестного, обращавшегося, повидимому, к Таубе. Что ответил Таубе, Вагнер не услышал из-за шума мотора. Аэроплан летел еще не менее трех часов. ...И вот Вагнер опять в заключении. Когда ему сняли повязку с глаз, первое лицо, которое он увидел, был старый знакомый Брауде - его неизменный тюремщик. - Однако хорошую шутку вы сыграли с нами, дорогой профессор! - сказал он со своей обычной любезной улыбкой. - Не знаю, кто из нас лучше шутит!.. - угрюмо ответил Вагнер. После неудавшегося побега Вагнера надзор за ним был усилен. Кроме Брауде, к Вагнеру было приставлено несколько профессоров-специалистов, которые должны были следить за научной работой Вагнера и за тем, чтобы он не использовал своих изобретений в целях побега или не причинил ими вреда. Для работ, однако, ему было предоставлено все необходимое. Его кабинет с высоким сводчатым потолком напоминал часовню, - может быть, здесь и была когда-нибудь часовня. Старый широкий камин, толстые стены, узкие окна говорили о том, что местом нового заключения Вагнера был какой-то старинный замок. Но где он находится, профессор Вагнер не знал. Прошло три месяца с тех пор, как Вагнер вернулся в свое заключение после неудачного побега. Но он не оставлял мысли вырваться на свободу. Неудача только усилила это желание. Он строил различные планы нового побега, но все они были трудновыполнимы. И вот только теперь, в эту бурную, дождливую ночь, он сделал одно открытие, которое должно было раскрыть перед ним все двери, сделать его свободным - свободным, как ни один человек на Земле. Но ему нужно было скрывать тайну своего открытия; работая над ним, вести своих тюремщиков по ложной дороге. На этот раз это было труднее. Работа над строением атомов должна была дать ключ к свободе. Однако при его опытах присутствовал молодой, но очень знающий и талантливый профессор Шмидт, сам работавший в этой области. Его не поймаешь на удочку "звучащего света", как Брауде. Вагнер долго изучал Шмидта. Этот человек, напоминающий лицом портреты Шиллера, по своему душевному складу представлял странную смесь пруссацкого высокомерия, научной точности мысли и старонемецкого романтизма. Будто несколько эпох жило в нем. Но, быть может, по молодости лет романтизм пока в нем бил еще ключом. И он часто зажигался огнем вдохновения и тогда был больше поэт, чем ученый. - Дерзкий гений человека, - говорил он с горящими глазами, - срывает последние покровы с тайн природы. Несмотря на все запреты "неба", человек жадно вкушает от древа познания, дерзко похищает священный огонь и освещает им самые тайные углы мироздания. Изучение строения атома почти раскрыло нам "вещь в себе". С "нумена" мы срываем покрывавшую его маску "феномена". Это может поставить вверх ногами всю философию Иммануила Канта! - Как поставлена Карлом Марксом вверх ногами философия Гегеля? - спросил, улыбаясь, Вагнер. Шмидт не заходил так далеко и будто сам испугался смелости своих выводов. - Я стою исключительно на почве физических наук, - уклончиво сказал он. Но эти самые физические науки толкали его на путь, по которому он, быть может, и не пошел бы, если бы сознавал конечные выводы. - Тайна строения материи - ключ к тайнам мироздания. Когда мы овладеем этой тайной совершенно, мы будем всемогущи... Мы овладеем круговоротом вещества... Песок пустыни мы сможем превратить в золото, камень - в хлеб... И, быть может, когда-нибудь мы в состоянии будем создать микрокосмос - маленькую солнечную систему в своей лаборатории. - Что же тогда будет с творцом мира? - с тою же улыбкой спросил Вагнер. Шмидт смутился и потом вдруг рассердился. - Я не касаюсь теологии, - проговорил он, покраснев, и замолчал. "Хорошенькую игрушку я приготовил для тебя", - подумал Вагнер, глядя на молодого ученого, в котором научная мысль мятежно пробивала дорогу сквозь дебри привитых воспитанием старых верований и предрассудков. - Вы ближе к истине, чем воображаете, мой молодой друг, - сказал серьезно профессор Вагнер. - Пройдемте в лабораторию. - С вашего разрешения, позвольте и мне взглянуть, что вы собираетесь показать профессору Шмидту, - сказал Брауде, следуя за ними.

II
ТВОРЕЦ МИРА
Вагнер и его спутники вошли в огромный полуосвещенный готический зал. Когда-то здесь пировали бургграфы, ландграфы и вальдграфы. Возвращаясь с охоты, они веселились здесь до утра: рвали руками дымящееся мясо кабанов, и бросали кости собакам, и пили пиво из высоких кубков, и оглашали высокие своды песнями. Теперь здесь было тихо, как в пустом храме. У стен стояли длинные столы, уставленные тиглями, перегонными кубами, колбами, пробирками. Всю середину зала занимал стеклянный шар необычайной величины. Профессор Вагнер протянул руку по направлению шара. - Наконец-то вы объясните назначение этого шара, дорогой профессор! - сказал Брауде. - Да, я это и хочу сделать! - ответил Вагнер, подходя к выключателю. Электрическая лампочка погасла, зал погрузился в полную темноту. Только внутри шара светилась какая-то туманность. - Прошу садиться! Брауде и Шмидт уселись в старинные кожаные кресла. Вагнер стоял у шара, и его силуэт выделялся на фоне светящейся туманности. Все замолчали. Только ветер продолжал свою неумолчную жалобу. Этот старинный зал с острым колпаком потолка, таинственный полумрак, излучаемый шаром, скрежет флюгеров и завывание ветра навевали жуть на нервного Брауде и романтичного Шмидта. Будто они попали в кабинет средневекового алхимика. Шмидт дал волю своему воображению. Ему казалось, что уже не профессор Вагнер, а доктор Фауст стоит у таинственного мерцающего шара. Вот он произнесет заклинание, и из темного угла появится Мефистофель в традиционном театральном костюме... Не черный ли пудель царапается за дверью?.. - Здесь зарождается новый мир! Маленькая солнечная система, - прервал молчание Вагнер, поднимая руку к шару с таким величественным жестом, будто он играл роль творца мира и говорил: "Да будет свет!" - Свершилось то, о чем вы только что мечтали, дорогой Шмидт! Шмидт нервно подскочил в кресле. - Не может быть! - "Eppur si muove" ["А она (Земля) все-таки вертится!" - слова Галилея], - с улыбкой ответил Вагнер. - Вы видите туманность, из которой создается новый мир. - Но позвольте, господин профессор!.. - Дорогой друг, - остановил Вагнер Шмидта, - я дам вам ответ на все ваши вопросы. Но я опасаюсь, что наша научная беседа будет скучна и не совсем понятна господину Брауде. И потому я пока остановлюсь на самом существенном. Вы сами говорили, что в строении атома - ключ к тайнам мироздания. Я овладел этим ключом. Я разложил атом, сознаюсь, не без риска взорвать себя со всем домом освободившейся внутриатомной энергией. В моих руках оказался тот первичный материал, из которого создаются миры. Если мир создан без вмешательства "творца", то очевидно, что сам этот первичный материал имеет в себе то, что называют primum moveus - первый двигатель. Нужно было только поместить этот материал в соответствующие условия, и должна появиться космическая жизнь. В конце концов, это так же просто, как то, что из лягушечьей икры вырастут лягушки, если ее поместить в воду подходящей температуры. Впрочем, если сказать правду, дело несколько сложнее. Достичь в безвоздушном пространстве стеклянного шара температуры абсолютного нуля межпланетных пространств не представляло особого труда. Но необходимо было изолировать мой космический "Эмбрион" от притяжения Земли. Мне удалось и это. Не буду говорить о целом ряде других технических трудностей. Довольно сказать, что созданная мною космическая туманность, как вы можете заметить, уже начинает вращаться. Смотрите! Брауде подошел к шару и увидал, что мерцающая шарообразная туманность медленно вращается вокруг своей оси. - Изумительно!.. Поразительно!.. - Вдруг, что-то вспомнив, Брауде обратился к Вагнеру с улыбкой: - А вы, дорогой профессор, не улетите на этом шаре, как Фауст на бочонке? - Я предпочитаю выходить сквозь двери, - ответил Вагнер, намекая на взрыв стальной двери при побеге. - Но скажите, уважаемый профессор, - вновь спросил Брауде, - сколько же миллионов лет должно пройти, пока образуется ваша солнечная система? - Часов, вы хотите сказать? - Как часов? - Очень просто. Эта будущая планетная система приблизительно в сто сорок миллиардов раз меньше Солнечной системы. По моим расчетам, диаметр будущего солнца этой системы будет равен сантиметру, диаметр крайней орбиты будет около тридцати двух метров, а диаметр такой планеты, как Земля, будет меньше одной десятой миллиметра. Кроме того, я искусственно ускорил процесс развития. По предварительному вычислению, на образование планет потребуется около двух тысяч часов, от появления первого организма до говорящего человека - семьсот часов, а тот период, который прожило наше человечество, пройдет в этом мире в сорок секунд. Такое соотношение времени в соответственно увеличенном масштабе существовало в нашей Солнечной системе. Условно для Земли эти цифры таковы: если принять за двадцать четыре часа период от появления первого беспозвоночного существа, то от позвоночного до человека протекло семьдесят часов, а вся история говорящего человека до настоящего времени уложится в четыре секунды. Вся история человечества с того момента, когда человек начал говорить, и до настоящего времени занимает лишь одну шестидесятитрехтысячную часть периода, потребовавшегося первичному организму, чтобы превратиться в современного человека. - Неужели вы предполагаете, что и здесь, в этом мире, на микроскопических планетах появится человечество? - А почему бы и нет? От появления до гибели планетной системы это человечество будет жить всего несколько наших минут. Но для них наши минуты будут равняться миллионам лет. В эти пять-шесть минут будут сменяться поколения, создаваться и гибнуть государства, войны и революции будут потрясать "мир", люди - рождаться, страдать, думать о бесконечности, считать себя "венцом творения" и умирать... Быть может, здесь родятся великие астрономы, которые будут изучать вселенную. Но стенки стеклянного шара им будут недоступны по своей неизмеримой отдаленности, о них они не узнают никогда... Возможность существования такого микрокосма допускал наш русский поэт Валерий Брюсов. Правда, он писал о мире электронов. Он говорил:

Их меры малы, но все та же Их бесконечность, как и здесь; Там скорбь и страсть, как здесь, и даже Там та же мировая спесь.
Их мудрецы, свой мир бескрайный Поставив центром бытия, Спешат проникнуть в искры тайны И умствуют, как ныне я;
А в миг, когда из разрушенья Творятся токи новых сил, Кричат в мечтах самовнушенья, Что бог свой светоч погасил.
Профессор Вагнер перевел это стихотворение на немецкий язык и выразил сожаление, что не может передать красоты чеканного стиха поэта. - Изумительно! - воскликнул Брауде и полушутя задал вопрос: - А вдруг и наша вселенная заключена в такой же стеклянный шар и является только лабораторным опытом какого-нибудь космического профессора Вагнера? - Не думаю! - серьезно ответил Вагнер. - Хотя подобие шара, может быть, и существует. Ведь Эйнштейн доказывает кривизну "бесконечного" мирового пространства. Во всяком случае, если бы такой сверх-Вагнер и был, он не божество, как не бог и я: я не "творю" миры, а только пользуюсь вечными мировыми силами, которые прекрасно обходятся без творца. - А скажите, профессор, мы не сможем увидеть это микроскопическое человечество, наблюдать его историю? - Боюсь, что нет. Микроскопичность этого мира, необычайная быстрота его времени делают недоступным для нас наблюдение, как если бы этот мир был отдален от нас миллионами километров. Здесь миллионы лет протекают в минуту. Это превосходит наши земные восприятия. Но я пытаюсь проникнуть и в эту тайну. Я предполагаю устроить особый телемикроскоп и снимать при помощи особого кинематографа, делающего тысячи снимков в секунду; затем увеличивать снимки на экране и показывать их в замедленном темпе. Но и при такой быстроте съемок каждый из отдельных снимков, вероятно, зафиксирует моменты, отделенные столетиями их времени. - А если бы удалось замедлить движение их планет? - Этим самым мы сразу удлинили бы их жизнь, хотя они едва ли заметили бы это, так как одновременно замедлились бы все процессы их органической и психической жизни. И тогда мы могли бы войти с ними в сношение хотя бы при помощи радио. Едва ли нам удалось бы создать приемники такой чувствительности, чтобы они реагировали на самые "мощные" передающие станции этого микроскопического мира! Но в конце концов нет ничего невозможного! - Смотрите! Смотрите! - воскликнул Шмидт. - Центральное ядро все уплотняется и светит сильнее, а от туманности отделяется сгусток! - Не так скоро! Просто вы привыкли к темноте комнаты; а "сгусток" - одна из будущих планет - образовался уже несколько дней тому назад, но вы увидали его только сейчас, когда туманность повернулась к вам. - Однако мне пора, работа ждет меня! - И профессор Вагнер ушел в кабинет. А Брауде и Шмидт как зачарованные смотрели на стеклянный шар, где медленно вращалась голубоватая туманность нового мира, созданного человеком.
III
"ВОЛШЕБНАЯ КОРОБОЧКА"
Профессор Вагнер не ошибся: "игрушка" чрезвычайно заинтересовала Шмидта. Брауде не отставал от него. Они часами сидели в темном зале перед стеклянным шаром и наблюдали за изменениями светящейся туманности. Зрелище было действительно захватывающее. Туманная космическая масса все уплотнялась, принимала очертание шара и с каждым часом светила ярче. Голубоватый свет белел. На него уже было больно смотреть незащищенным глазом. Пришлось надеть дымчатые очки. Вокруг светящегося шара появилось кольцо с утолщением, как бы узлом, на одном месте. Кольцо разорвалось и, постепенно укорачиваясь, слилось с "узлом". Брауде и Шмидт приветствовали появление первой планеты, которую они назвали "Нептун". Скоро появились и другие планеты, а около них роились спутники - "луны", вращавшиеся с необычайной быстротой. Новый солнечный мир жил полной жизнью, играя всеми цветами радуги, накаленная фотосфера центрального "солнца" уже ярко освещала стеклянный шар. От него распространялся свет и в зале. - Глядите, - говорил Шмидт, - сейчас на этой планетке ночь. Однако какие протуберанцы выбрасывает "солнце"! - На "Нептуне", может быть, скоро появятся ихтиозавры и прочие чудища... И они вновь замолчали, погрузившись в созерцание. - Скоро вместо старых электрических ламп в наших комнатах будут гореть настоящие солнца, - сказал Шмидт после паузы. - Да! Но удастся ли нам видеть развитие органической жизни и человека? - интересовался Брауде. - Профессор Вагнер обещает. Он усиленно работает над своим телемикроскопом. - Вы не ощущаете, от шара как будто исходит тепло? - спросил через некоторое время Брауде. - Этого не может быть. Внутренность шара абсолютно лишена воздуха, который мог бы проводить тепло, - ответил Шмидт. Брауде подошел к шару и попробовал его рукой. - Шар нагревается! - Странно!.. Надо позвать профессора Вагнера. Вагнер быстро работал в своем кабинете над какими-то сложными машинами. На руках его были перчатки из материала, напоминающего резину. Когда он узнал новость, то на минуту погрузился в задумчивость. - Очевидно, где-то просачивается воздух! - сказал он. - Но ведь это ужасно! - воскликнул Брауде. - Шар будет нагреваться, и тогда... - Стекло может лопнуть... - И вдруг произойдет распад внутриатомной энергии!.. Ведь это будет катастрофой?.. - Не столь страшной, как вы воображаете. В публике распространено мнение, что один грамм материи может выделить при распаде атома энергию, которая равна выделяемой при сгорании двух тысяч тонн угля. Это неверно. Реальная внутриатомная энергия составляет только восемь десятых процента этой фиктивной энергии. Притом весь атомный материал нашего нового мира ничтожен. Вы знаете, что если уплотнить громадное газообразное тело настоящей кометы, оно вместится в наперстке. Какую же ничтожную долю составит этот ничтожный мирок! Но все-таки взрыв может получиться изрядный. Надо принять меры... - Профессор, неужели этот микрокосм вы обрекаете на гибель? - Все миры обречены на гибель! В бездне неба солнца непрерывно гибнут и рождаются. Я вовремя сделал одно важное открытие. Вот, видите эту коробочку? - продолжал профессор Вагнер, поднимая небольшую коробку из какого-то неизвестного металла или сплава. - Это "волшебная коробочка", способная творить сказочные чудеса. Идем к нашему больному миру! Они вошли в зал. Профессор попробовал рукой шар. Он накалился так, что трудно было держать руку. - Да, откладывать нельзя. Бедный мирок! Он погибнет прежде, чем появятся люди и увидят свет солнца. Старый брюзга Будда сказал бы, что это и к лучшему... Профессор Вагнер наставил на шар свою коробочку, как камеру фотографического аппарата. Можно было подумать, что он хочет кодаком запечатлеть лицо умирающего мира. Так же, как в кодаке, щелкнул затвор. И в тот же момент из "объектива" полилась струя голубоватого света. И она будто заливала костер пылающего в шаре мира. Погас "Нептун", погасли его спутники, наконец погасло и "солнце". В комнате стало темно. Шар опустел. При свете голубого луча, истекавшего из коробочки, с трудом можно было заметить беловатый порошок, осевший на дне шара. - Finis! - сказал профессор. - И это все, что осталось от маленькой вселенной! В этом порошке таились гениальные мысли будущих обитателей этого мира, их страсти, их порывы к истине, к борьбе за лучшее будущее! Все обратилось в прах!.. - меланхолически говорил Шмидт. И в эту минуту, с опущенными руками, он был похож на пастора, говорящего проповедь у свежей могилы. - Мой друг, не впадайте в пессимизм! Из этого "праха" бесконечное количество раз уже творились и будут твориться миры со всем их великолепием и недостатками. Вам, как человеку науки, должно быть известно, что этот "прах" - только химические элементы, ничем не отличающиеся от тех, которые находятся в нашем живом теле. Мы только открыли средство их превращения, распада на атомы, распада самих атомов и нового превращения в атом - материю - мир. - Но как вы это сделали? - Об этом мы еще поговорим. А пока, чтобы рассеять ваше похоронное настроение, позвольте вас позабавить интересными фокусами, которые я произведу при помощи моей волшебной коробочки. Здесь темно, идемте в кабинет! Вагнер стал у своего письменного стола, заваленного чертежами, рукописями и неоконченными приборами сложных аппаратов. Брауде и Шмидт, опустившись в кресла по сторонам Вагнера, внимательно наблюдали за ним. - Возьмем вот эту массивную чернильницу, - начал Вагнер таким тоном, будто он говорил со студентами на лекции, - подвергнем ее действию лучей волшебной коробочки... Так... Готово! Теперь возьмем, ну, хотя бы это пресс-папье. Раз, два, три! - произнес он уже шутливо, подражая фокуснику, и сверху бросил пресс-папье на чернильницу. Произошло нечто необычайное, и слушатели невольно вскрикнули от удивления: пресс-папье не разбило чернильницу, а вошло в нее, как входит твердый предмет в жидкость в сосуде. Но чернильница была невредима и сохранила свои формы, выдаваясь углами из пресс-папье. - Дальше... Раз, два, три! Я снимаю пресс-папье. Чернильница, как видите, стоит целехонька на своем месте. Возьмите в руки чернильницу! Шмидт и Брауде были так поражены, что ни один из них не пошевелился. - Ну что же вы, господа? Брауде протянул руку. Было видно, как от волнения дрожат его пальцы. Он взял чернильницу, но пальцы его прошли сквозь нее и неожиданно сжались в кулак, не встретив сопротивления. - Ax! - не удержался Брауде и с растерянным видом посмотрел на Вагнера и Шмидта, ища ответа. А Вагнер хохотал, откинув голову назад. Потом он неожиданно схватил "волшебную коробочку" и бросил ее в горящий камин. Шмидт и Брауде встали и, бледные, смотрели на Вагнера. Не сошел ли он с ума?.. Но он, продолжая смеяться, снял перчатки, бросил их также в камин и обратился к своим ошеломленным слушателям: - Ну-с, дорогие мои, понимаете ли вы что-нибудь? - Признаюсь, я ничего не понимаю, - отозвался Шмидт. - Тем лучше, тем лучше! А последствия всего этого вы понимаете, дорогой мой Брауде? - Нет! - глухо отвечал Брауде, весь насторожившись. - А между тем это так просто! Представьте себе, что я чернильница! Ха-хаха! Ну, еще проще: что я подверг себя действию этих чертовских лучей! Словом... ну, словом, вот что! И он вдруг направился по комнате напрямик, через столы и кресла, и проходил сквозь них, как через воздух. - Словом, я призрак!.. Человек-призрак! - И он опять раскатисто засмеялся. - Теперь позвольте, дорогой Брауде, обнять вас на прощанье и поблагодарить за гостеприимство! И он направился к Брауде, раскрывая объятия. Брауде с расширенными от ужаса глазами отшатнулся, как будто на него в самом деле наступило страшное привидение, и прижался к столу. Но Вагнер приблизился к нему и, делая вид, что заключает его в объятия, прошел сквозь него. Брауде почувствовал, как будто легкая струя воздуха коснулась его тела и прошел электрический ток. - Теперь прощайте, друзья мои! - прогудел голос Вагнера за его спиной. - Вы спрашивали, Брауде, не улечу ли я на шаре, как Фауст с Мефистофелем улетели на винном бочонке? Нет той сказки, которую наука не воплотила бы в жизнь. Позвольте и мне, Фаусту современной науки, исчезнуть не менее эффектным образом, под занавес, как говорят актеры... Прощайте! Передайте мое искреннее сожаление Таубе, что мне не удалось принять его у себя в Москве! И вдруг Вагнер, к ужасу зрителей, почти терявших сознание, вошел в пылающий камин, весело кивнул им последний раз, стоя среди пламени, и исчез в каминной стене. - Прощайте!.. - еще раз глухо послышался откуда-то голос Вагнера. В дверь давно стучались, но ни Брауде, ни Шмидт не могли пошевелиться. Брауде свалился в кресло и сидел в полной прострации. Наконец дверь тихо приоткрылась, и в нее осторожно заглянул Таубе. Оглянувшись, он шепотом спросил: - Профессор Вагнер в лаборатории? Скорее, Брауде, подите сюда! Я привез важные известия из комитета. И, перейдя на условный конспиративный язык, он прошептал: - Комитет признал, что Вагнера слишком опасно оставлять... в живых... Вам даны инструкции по этому поводу... Привести в исполнение немедленно... - Поздно!.. Вагнера нет!.. Он исчез... Он призрак... Он ушел в камин! Сквозь пламя и стены!.. - прохрипел Брауде, устремив безумный взгляд в пылающий камин.

IV
ЧЕЛОВЕК-ПРИЗРАК
"Итак, я человек-призрак, всюду проникающий, неуловимый и неуязвимый. Я почти "дух", и все же я человек из плоти и крови", - думал профессор Вагнер, проходя сквозь стену камина. "Собственно, я рисковал, входя в пламя камина. Что оно не должно повредить мне при новой консистенции атомов, составляющих мое тело, - это было лишь мое теоретическое предположение. Ведь я еще не изучил новых свойств своего тела. К счастью, я не ошибся. Однако куда же я попал?" Профессор Вагнер осмотрелся в темноте. Очевидно, это была кладовая, сверху донизу забитая всяким хламом. Но весь сваленный здесь скарб ничуть не мешал профессору Вагнеру. Ноги его по колено входили в какой-то сундук, тело наискось пересекали старые железные трубы, голова по шею входила в полки, уставленные ведрами и кастрюлями. Во мраке кладовой все металлические предметы светились голубоватым светом. "Странно! Очевидно, моя сетчатка глаз стала способна воспринимать световую эманацию металлов. Об этом наука еще ничего не знает". Вагнер обернулся к стене, через которую прошел. Ему хотелось удостовериться, цела ли стена. Как он и предполагал, в ней не осталось ни малейших следов после того, как он прошел сквозь нее. Но его поразило другое: сквозь стену он увидел только что покинутый им кабинет, ярко освещенный электрической лампой и огнем камина. Стена стала проницаема для его зрения, хотя каждый кирпич и известковые прослойки сохраняли свои формы. Он увидел Шмидта, пытающегося каминными щипцами извлечь "волшебную коробочку" из пламени, и Таубе, который возился с Брауде, очевидно потерявшим сознание. Стена у входной двери была тоже прозрачна, и Вагнер видел следующую комнату, с сидящими сторожами, и дальше - целую анфиладу комнат. Тою же "прозрачностью" обладала и мебель. Поэтому очертания предметов, комнат и людей как бы накладывались друг на друга, как на фотографии с несколькими различными видами, снятыми случайно на одной пластинке. "Совершенно непонятно! Мои глаза приобрели свойство икс-лучей". Осмотрев еще раз кладовую, он обратил внимание, что свет из кабинета не проникает сюда: кроме голубоватого отсвечивания металла, комната была погружена во мрак. "В этом, впрочем, нет ничего удивительного: обычный свет не может проникать через стену. Но удивительный эффект: я вижу свет, который не освещает ни меня, ни окружающих предметов. Однако почему две стены кладовой совершенно темны?" И он шагнул в одну из этих темных стен, но остановился, вскрикнув от неожиданности: его нога не нашла точки опоры. Тогда он осторожно просунул голову сквозь стену, и голова сразу погрузилась в темную осеннюю ночь: стена была наружная. Шел сильный дождь, но капли проникали сквозь его голову, и она оставалась суха. Бушевавший ветер и холод были неощутимы. "Великолепно! Не надо пальто и зонтика! Однако я едва не упал. Оказывается, новый для меня мир имеет свои опасности! Буду осторожней!" И он прошел сквозь старую, массивную дубовую дверь в освещенный коридор и направился к выходу. Два сторожа устремились к нему. Очевидно, они еще ничего не знали. - Стой! Кто идет? - Профессор Вагнер! - И он двинулся дальше, не обращая на них внимания. Сторожа бросились к нему, но они лишь столкнулись друг с другом, пытаясь его схватить. Закричав от ужаса, они разбежались. Профессор вышел в сад и осмотрелся. На темном небе едва выделялся еще более темный силуэт старого замка. Комнаты, в которых был свет, сверкали во мраке, как висящие в небе большие кубические фонари. Стены их были прозрачны для Вагнера, и он видел, что делается внутри. В замке поднималась суета. Люди бегали по освещенным комнатам, пропадали во тьме темных лестниц и появлялись вновь в свете других комнат. Все они бежали вниз. Они еще пытались преследовать его. Вагнер невольно улыбнулся и стал спокойно спускаться по склону холма. Погоня не пугала его. Но он, привыкнув к тишине научной работы, не любил шума. И потому, услышав приближающиеся крики толпы, он вошел в дуплистую липу, стоящую у дороги. Мимо него промчались слуги с ружьями в руках, освещая дорогу фонарями. Несколько человек остались осмотреть дерево. Их голоса доносились глухо. "Интересное наблюдение. Слух действует нормально, а глаза видят фонари сквозь ствол дерева!" Но вот исчезли фонари. Профессор вышел и продолжал путь. Светало. Ветер разогнал тучи. На востоке показалась заря, но она имела не розоватый, а какой-то совершенно новый цвет. Профессор Вагнер вспоминал все цвета и оттенки, но не находил ничего похожего. Основные цвета - красный, желтый и синий - ни в парных соединениях - оранжевом, фиолетовом, зеленом, - ни в сложных, дающих все разнообразие красочного мира, не могли создать ничего подобного. Когда взошло солнце, эффект получился еще более изумительный: диск солнца состоял из ослепительно яркого калейдоскопа неведомых цветов. Не менее изумителен был и ландшафт. Он приобрел какой-то негативный характер. Теневые краски были ярче освещенных мест. Не было ни одного знакомого светового сочетания. Будто за одну ночь какой-то волшебникфутурист перекрасил весь мир, пользуясь палитрой, унесенной из другого мира. Несмотря на эту новую окраску, Вагнер узнал пустынную, усеянную щебнем местность Изера. Вдали был виден город, над которым возвышались, как две широкие фабричные трубы, прикрытые куполами-тюбетейками башни собора. - Конечно, это Мюнхен! - воскликнул Вагнер и ускорил шаг. Идти ему было очень легко. "Еще одно приобретение! Очевидно, вес моего тела уменьшился!" Вагнер пересек линию железной дороги. В это время шел пассажирский поезд. Вагнер не мог отказать себе в удовольствии испытать новое ощущение. Он стал посреди пути перед самым проходом поезда. Лязг и грохот оглушили его. На мгновение перед его глазами сверкнуло огненное брюхо паровоза, темное пространство тендера и багажного вагона... потом замелькали пассажирские вагоны. Пол вагонов приходился несколько выше пояса Вагнера. И полусонные пассажиры с ужасом увидели, как на полу неожиданно появился бюст какого-то краснощекого человека с большими, опущенными вниз усами, приподнятыми улыбкой, и русой бородой... Бюст промчался по вагону и исчез... Поезд прошел, и Вагнер продолжал путь. Он сам спешил на поезд. Ему не надо было покупать билета, и его нельзя было ссадить. "Привезли сюда насильно, пусть и везут обратно", - улыбался он. Дорога делала крутой загиб. Но он решил сократить путь, пройдя напрямик сквозь забор и какой-то домик. Собака бросилась на него и пыталась уцепиться за ногу, но вдруг, встретив "пустоту", жалобно залаяла и в паническом страхе убежала, поджав хвост. Вагнер вошел сквозь стену в комнату домика и оказался свидетелем семейной сцены. Здесь жили бедные люди. Несмотря на ранний час, муж сидел в кепи на растрепанной голове, очевидно только что вернувшись с попойки, и жена, стоявшая спиной к Вагнеру, бранила гуляку. Муж первый увидел Вагнера и, открыв рот, попытался подняться и раскланяться. - До чего допился! - кричала жена. - Тебе уж мерещится! Но муж так убедительно ткнул пальцем позади нее, что она обернулась и, вскрикнув, упала на пол. Вагнер был смущен. Извинившись, он вышел из домика. "В конце концов нельзя злоупотреблять своим положением и пугать людей без особой нужды", - подумал Вагнер. И при встречах с крестьянами, везшими в город к утреннему базару продукты, он обходил их. Он без приключений добрался до Мюнхена. Вагнер всегда любил Мюнхен - эти "новые Афины", насчитывающие "десять тысяч художников", милый, уютный город, где люди приветливей, чем в холодном Берлине, а вода в реке изумрудно-голубая... Когда он вошел в Карлсплац, увидел полукруг зданий с воротами в конце, как бы замыкающий пришельца в радушные объятия, сердце его несколько сжалось. После своего плена его потянуло к людям. Но новое свойство тела - проникать сквозь стены - само явилось стеной, отделившей его от людей. Он должен вести полупризрачное существование, путая людей и животных... Правда, он знает средство вернуть атомам своего тела первоначальную консистенцию, но тогда его вновь могут поймать... - Нет, довольно! - проговорил он вслух и окунулся в поток уличного движения, оставляя за собой борозду любопытства, смятения и ужаса, как след быстроходного судна на гладкой поверхности моря.

V
АХИЛЛЕСОВА ПЯТА
Слух о появлении человека-призрака с необычайной быстротой распространился по Германии, Европе и заатлантическим странам. Путь призрака сообщался по радио. Из Мюнхена призрак перекочевал в Регенсбург, далее его видели в Нюрнберге, где он пробыл около двух суток, путешествуя по городу во всех направлениях сквозь дома, движущиеся трамваи, автомобили, людей... Потом его видели в Бамберге и Лейпциге, наконец, в маленьком Фалкенсберге. Не сегодня-завтра его ожидают в Берлине. Все газеты были полны статьями и телеграммами о призраке. Пока призрак разгуливал по Южной Германии, на севере вначале отрицали его существование, предполагая, что публика была одурачена чьей-то ловкой мистификацией. Через несколько дней полился такой поток телеграмм о призраке, что пришлось отбросить мысль о мистификации. И некоторое время большим успехом пользовалась высказанная одним профессором невропатологом и психиатром мысль, что мы имеем дело с коллективным гипнозом, своего рода массовым помешательством. Это находило некоторое подтверждение в том, что "феномен" до сих пор не оставлял каких-либо вещественных знаков своего реального существования. Приводились весьма убедительные примеры массового психоза и гипноза в прошлом. Сторонники гипотезы о массовом гипнозе уже торжествовали победу, когда стали получаться сведения о появлении призрака одновременно в разных местах: из Лейпцига, Гейдельберга, Кельна. По-видимому, появление призрака сильно повлияло на нервы городского населения, психически неуравновешенного после войны, экономических и политических встрясок. Возможно, что многим действительно стал мерещиться призрак. Люди жили в постоянном нервном напряжении; ложась в кровать, каждый думал: "А вдруг сейчас появится призрак и пройдет сквозь мою спальню?" Но скоро и гипотезе о гипнозе был нанесен сильный удар: в нескольких городах удалось заснять призрак фотографическим аппаратом в то время как он проходил сквозь едущий автомобиль и как входил в стену дома. Аппарат не может снять плод расстроенного воображения. Притом на фотографиях, хотя и не особенно удачных, можно было установить тождество внешнего облика призрака. Вслед за фотографиями по пятам призрака бросились бесстрашные кинооператоры, которые не побоялись бы снять и самого сатану в погоне за сенсационной лентой. Но эта кинопогоня была оборвана административным распоряжением под предлогом того, что общество и без того взбудоражено "необычайным феноменом", чтобы афишировать призрак на экране. Было оказано давление и на прессу. Эти мероприятия исходили от комитета "Диктатор", незримо руководившего всеми действиями правительства. Члены комитета первые узнали о том, что призрак - это бежавший из их плена профессор Вагнер, которому удалось каким-то необъяснимым способом придать своему телу столь чудесные свойства. Комитет не терял надежды так или иначе "ликвидировать" призрак прежде, чем о нем узнает истину широкая публика, тем более что от профессора Шмидта, приходили утешительные вести о его работах над реконструкцией аппарата, извлеченного им из пылающего камина. Однако и эти надежды не оправдались: последние известия сообщали, что призрак прибыл со скорым поездом в Берлин и здесь повел себя крайне неприятно для комитета: призрак посетил одно рабочее собрание, а также явился в концертный зал и сообщил с эстрады правду о себе. Мало этого, он проник на Науэновскую широковещательную радиостанцию во время радиопередачи. Пройдя сквозь артистку, исполнявшую арию Маргариты, он успел крикнуть в микрофон, прежде чем растерявшийся инженер догадался выключить микрофон: "Я, профессор Вагнер, похищенный немецкой политической организацией "Диктатор" и освободившийся из плена благодаря научному открытию, которое дало мне возможность проходить сквозь стены, приветствую..." Микрофон был выключен, но дело сделано: Вагнер объяснил всему миру тайну призрака... К поимке профессора Вагнера надо было принимать немедленные меры. Эти меры и принимались, но пока они не достигали цели: Вагнер был неуловим. Комитет "Диктатор" заседал почти непрерывно. Сам полицей-президент принимал участие в этом заседании. Почти каждый час приносились новые неутешительные известия. В Вагнера несколько раз стреляли, но пули пронизывали его тело без малейшего вреда. Сети, приготовленные из различных материалов: шелка, резины, проволоки, - могли с таким же успехом поймать облако в небе. Некоторые члены комитета предлагали пустить в ход удушливые газы или "дьявольские лучи". Но о применении этих средств среди городского движения не могло быть и речи. Комитет приходил в отчаяние. Положение становилось крайне опасным. - Он вернется в Россию... Его средством воспользуются наши враги. Последствия будут ужасны, - говорил один из членов комитета. - Неуловимые, вездесущие большевики будут всюду сеять бури восстаний... - Ну и что же? - спросил старик дипломат с лицом Мефистофеля, кривя рот в иронической улыбке. - Утешимся тем, что это ненамного изменит положение... Разве и теперь московские фабриканты революций не являются такими же неуловимыми и вездесущими, как профессор Вагнер? Идеи давно проходят сквозь стены и преграды! - И это говорите вы! - возмутился генерал с Железным крестом на груди. - Что же вы хотите? Сидеть сложа руки? - Ловите, поймайте! - с тою же иронической улыбкой ответил дипломат. И, побарабанив иссохшими пальцами по столу, добавил: - Я слишком стар, чтобы утешать себя иллюзиями! - Вы не верите в успех борьбы? - спросил секретарь комитета. - Ваше высокопревосходительство, вы слишком пессимистически настроены! Мы еще поборемся! - Но как? - раздались унылые голоса. Наступило молчание. Все сидели подавленные. Вдруг в комнату не вошел, а влетел Брауде. - Новости! Хорошие новости! Все встрепенулись. - Поймали? Убили? - послышались вопросы. - К сожалению, еще нет. Но я имею блестящий план! Собственно, мы разработали его с профессором Шмидтом... Он подал мысль... - Говорите! Говорите! - Видите ли, в чем дело: профессор Вагнер неуловим и неуязвим. Но и у него должна быть ахиллесова пята. Да, ахиллесова именно пята, можно сказать не только иносказательно, но и почти буквально. Если бы все тело, говорит профессор Шмидт, было проницаемо для материи, то ясно, что Вагнер должен был провалиться сквозь землю... - Туда и дорога! - И появиться в Америке? - Нет, нет! Профессор Шмидт говорит, что он летел бы к центру Земли по инерции, пролетел бы центр, вернулся вследствие того же притяжения обратно, опять пролетел центр и так качался бы, как маятник, со все более короткими отклонениями от центра. Если даже он не погиб бы от удушья, подземных вод и огня, то в конце концов он уравновесился бы и остался навсегда в самом центре Земли. - Самое подходящее место!.. К сожалению, земля не расступилась под его ногами и носит еще это чудовище! - Вот-вот! В этом все дело! Если земля не расступилась под его ногами, значит, его подошвы снабжены особыми изоляторами, что ли. Эти изоляторы должны быть иного строения атомов, чем его тело. Каким образом эти изоляторы, или сандалии, все же проникают сквозь стены, Шмидт не уяснил. Он допускает, что впереди или по краям они снабжены оболочкой, которая способна изменить атомный состав материи, встречающейся на пути, и делать ее проницаемой. Но самые сандалии, или калоши, - назовите как хотите, - должны быть материальны. В этом все дело... - Ну и?.. - Ну и очень просто: нужно ловить его за эти калоши! Окружить и хватать сквозь ноги подошвы! Тогда он будет в наших руках! Поймав калоши, мы поймаем и Вагнера! И с видом победителя Брауде опустился в кресло. Собрание взволновалось. Лица оживились. Надежда вызвала улыбки. Многие поднялись со своих мест и горячо обсуждали новость. Брауде поздравляли и жали ему руку. - Гениально! - И как это нам не пришло в голову! - Может быть, нам удастся железными гвоздями прибить калоши к полу!.. - А еще проще перевернуть Вагнера головой вниз и опустить в землю! - Будьте серьезнее, господа! - призывал председатель к порядку членов собрания, пришедших в веселое настроение. - Не будем гадать о шкуре медведя, пока медведь не пойман! Надо обдумать подробности охоты!

VI
ГОСТЬ ИЗ КНИЖНОГО ШКАФА
Профессор Дидерихс был весь поглощен переводом ассирийской клинописи. Кабинет его напоминал музей. Только одна стена против письменного стола, стоящего посреди комнаты, была уставлена во всю ширину книжными шкафами. Все другие стены были сплошь покрыты полками, заваленными ассирийскими, египетскими, вавилонскими древностями: каменными амулетами, печатями, барельефами с изображением ассирийских царей, фигурами зверей, крылатыми гениями и быками, львами с человеческими лицами, надгробными крышками из Варки, вавилонскими терракотами из Абу-Хаббаха... По углам и на полу стояли и лежали мумии. На письменном столе - гири в виде лежачих львов заменяли прессы. Все эти каменные тысячелетние чудища, выглядывающие отовсюду в полумраке комнаты, способны были навести жуть на свежего человека, как ночные кошмары. Было тихо: глубокая научная мысль любит глубокую тишину. Глаза профессора устали разбирать полустертые знаки, начертанные много тысячелетий назад. Дидерихс откинулся на спинку стула, опустил веки и потом поднял их, рассеянно устремив взгляд на книжный шкаф. И вдруг ему показалось... Профессор Дидерихс тряхнул головой и, подняв очки на лоб, протер глаза. Но видение не исчезало: из книжного шкафа появилась человеческая голова с длинными, нависшими усами и окладистой бородой, потом плечи, руки, вся фигура человека? Если бы профессор Дидерихс читал газеты, он, конечно, сразу догадался бы, что его посетил человек-призрак. Но Дидерихс уже много дней не читал газет и даже не выходил из дому. Вернувшись из научной командировки, он усиленно работал, разбирая материал, добытый им при новых раскопках в Тель-Эль-Амарне. Притом он никак не мог отделаться от полученной во время путешествия малярии, которая сильно истощила его. Появление необычайного гостя застигло его неподготовленным. Он не знал, что подумать. В привидения он, конечно, не верил. И потому он допустил самое вероятное объяснение: "Приступ малярии? Бред?.. - Он попробовал пульс. - Пульс нормальный. Что за чертовщина? Очевидно, галлюцинация!.. Однако я переработался, - подумал он. - Зрительная галлюцинация, не может быть сомнения!" Но галлюцинация оказалась не только зрительной. "Призрак", улыбаясь в ницшевские усы, вполне отчетливо проговорил: - Я очень извиняюсь, что вторгаюсь незваным гостем и нарушаю ваши занятия... Но мне слишком надоели преследования, и я решил углубиться в дома!.. Судя по обстановке, я имею честь видеть профессора? Мы коллеги... Дидерихс был в замешательстве: нужно ли поддерживать разговор с галлюцинацией? Ведь в конце концов это значит говорить с самим собой. Что подумает его старый слуга? Впрочем, Генрих отпросился надолго, в доме нет никого, а призрак выглядит так реально. В ученом заговорил экспериментатор. "В конце концов это интересно: можно сделать любопытное наблюдение над сущностью галлюцинации", - подумал Дидерихс и ответил, стараясь говорить совершенно спокойно: - Я галлюцинирую. Вы созданы моим воображением. Но будем разговаривать, как с реальным существом. Я профессор Дидерихс. Чем могу быть вам полезен? - Очень рад познакомиться. Хотя я далек от египтологии и прочих древностей, но ваше имя хорошо известно на моей родине. - На вашей родине? - Я из Москвы... - Странная галлюцинация! - вслух проговорил Дидерихс. - И уверяю вас, что я не ваша галлюцинация, а живой человек! - Если так, пожмите мне руку! - Охотно сделал бы это, но вы не ощутите моего рукопожатия. Дидерихс рассмеялся. - Ну, конечно!.. Прошу садиться! - Я не сижу, - отвечал призрак, - мое тело проходит сквозь материю! - Странные тела у вас в Москве! - Это особенность моего тела. Я профессор Вагнер... - И Вагнер рассказал Дидерихсу всю свою историю от начала до конца, рассказал о своем научном открытии, которое дало его телу эти необычайные свойства. Наконец-то Вагнер мог удовлетворить свою тоску по людям. Дидерихс мало понял в научных объяснениях Вагнера о строении атома, о том, что материя лишь кажется нам плотной, что на самом деле она представляет собой скопление электронов и протонов, находящихся в вечном вихревом движении, и что между ними, относительно говоря, громадные пустые пространства. - Проще говоря: здесь имеет место нечто подобное тому, что бывает при прохождении лучей Рентгена сквозь материальную преграду. Видеть свои кости, скелет человека сквозь живую ткань, фотографировать предметы, находящиеся в запертом сундуке или за стеной... Разве это не казалось фантазией, чудом, несбыточной химерой каких-нибудь пятьдесят лет тому назад? Профессор Дидерихс заинтересовался. Он слыхал о Вагнере - изобретателе средства против сна. Кроме того, казалось невероятным, чтобы галлюцинирующий человек сам себя поучал неведомым доселе знаниям. Дидерихс начинал верить в реальность Вагнера. "Если это и галлюцинация, то интересная". - И он стал задавать Вагнеру вопросы: - Вы можете вернуть своему телу обычные свойства? - Разумеется. Я уже делал опыт прежде, чем бежал из плена. - Какие же изменения может внести ваше изобретение в жизнь людей? - Изумительные! - воскликнул Вагнер, воодушевляясь. - Если бы я подверг, ну, хотя бы вашу библиотеку, - и он показал рукой на книжные шкафы, - действию моих лучей, с книгами случилось бы то же, что и со мной, то есть они стали бы проницаемы. Это значит: я мог бы уложить всю библиотеку в карман своего платья. - А люди? - То же самое, конечно! Все население Берлина, а если хотите, и всего земного шара, могло бы поместиться в пространстве, занимаемом сейчас мною. Ведь, хотя иными путями, наука и техника стремятся не к тому ли самому, побеждая пространство? Быстроходные аэропланы, радио - все это сближает, "сливает" людей. При моем изобретении это слияние будет абсолютным. В этом кабинете может поместиться неограниченное количество кабинетов, мебели, книг... Дидерихс почувствовал головокружение. "Нет, это галлюцинация", - подумал он. А Вагнер продолжал: - Все наши пространственные представления и представления о материи совершенно изменятся. Материальный конус поместится в цилиндре, цилиндр - в кубе, куб - в шаре... - Но позвольте! - простонал Дидерихс. - Как же я найду нужную книгу в библиотеке, которая вся будет помещаться в одной книге? Как узнаю своего знакомого среди тысяч людей, которые будут пребывать во мне самом?.. Это кошмар какой-то! - И Дидерихс отер платком влажный лоб. - И как люди будут питаться? Как возьмут кусок хлеба, книгу, если все это будет проницаемым, подобно воздуху? Как люди будут узнавать друг друга? - Очень просто: ведь черты их сохранят свои формы. Вещи будут проницаемы, но они смогут сохранять в пространстве то положение, которое вы им придадите, и изменять место по вашему желанию. - А притяжение Земли? Как вы сами не провалитесь сквозь землю? Вагнер засмеялся. - И вы о том же? Они, мои преследователи, думают, что я должен иметь особые изоляторы на подошвах, чтобы не провалиться сквозь землю. Только сейчас, перед тем как мне укрыться у вас, они сделали нападение на меня, вернее - на мои ноги. Они хватали меня за подошвы у земли. Но я вошел по колени в землю. С таким же успехом я мог бы войти по голову, и тогда они увидали бы одну голову, двигающуюся по земле. Но у меня нет никаких "подошв". Они ошиблись. Законы тяжести не существуют для меня. И я благополучно ушел от них. Я мог бы позабавиться с ними, но я не выношу шума... Здесь хорошо!.. - И, посмотрев на часы, Вагнер воскликнул: - Однако уж второй час ночи! Еще раз извиняюсь за беспокойство! Я спешу на ночной экспресс... Пора и в Москву!.. Прощайте!.. И, кивнув головой, профессор Вагнер шагнул к книжному шкафу и исчез в книгах... - Цилиндры... кубы... шары... трапеции... Но позвольте! Подождите! - вдруг закричал профессор Дидерихс и, побежав к книжному шкафу, стал колотить кулаком по книжным полкам. - Вернитесь! Вернитесь! - кричал он, нарушая тишину дома. Ответа не было. Только ассирийские львы и крылатые быки щурились по углам. Дверь кабинета приоткрылась, и в комнату заглянула седая голова лакея. - Изволили звать? - И, осмотревшись вокруг, лакей спросил: - С кем вы изволили разговаривать? Дидерихс смутился, устало потер ладонью лоб и молча опустился в кресло. Старик слуга скорбно покачал головой. - Отдохнуть вам нужно... Прикажете проводить в спальню?.. И, бережно подхватив Дидерихса под руку, он повел его из кабинета, бросая сердитые взгляды на крылатого ассирийского льва с человеческой головой. Дидерихса отвезли в санаторий. У него нашли нервное расстройство на почве переутомления. Александр БЕЛЯЕВ

ДЕРЖИ НА ЗАПАД!

      Великий Ум был слишком погружен в занятия, чтобы думать о смерти. Но зато об этой приближающейся смерти думали все окружающие, думала страна, думал весь мир. Смерть Великого Ума была бы для человечества ужасной, быть может, невозвратимой потерей. Великий Ум был гордостью человечества и его великой надеждой. Это был гений, сверхгений, к рождению которого подготовлялось несколько поколений. Сменявшиеся ряды ученых-евгенистов тщательно подбирали наследственные черты, гены, искусственным подбором создавали то, что до сих пор было неожиданным даром природы. Это был первоклассный ум, который когда-либо знала человеческая история. За свою долгую жизнь он подарил человечеству столько полезных открытий и изобретений, сколько не было сделано за несколько веков. Но - увы! - и эта чудесная машина мысли подчинена общему закону изнашивания. И вот теперь, когда Великий Ум был занят своим самым важным изобретением, врачи принесли печальную весть: конец приближается, и едва ли Великий Ум успеет окончить это изобретение, которое откроет новую эру в истории человечества.
      Не так давно Великий Ум сказал:
      - Человечество жаждет долголетия. Я могу разрешить эту задачу, но раньше надо разрешить другую: обеспечить людей энергией и пищей. Люди размножаются слишком быстро, и если они к этому еще будут жить долго, то они начнут испытывать всевозможные затруднения. Поэтому я сначала обеспечу их: открою способ добывания энергии в неограниченном количестве и способ превращения одного вида материи в другой.
      И это должно было исполниться, потому что все, о чем говорил Великий Ум, всегда исполнялось. Но он не думал об одном, что смерть может остановить его работу. Врачи, лечившие и исследовавшие его, не должны были отнимать ни одной минуты его работы. Осторожные, невидимые щупальцы радиоволн освидетельствовали его пульс, давление крови, силу радиоволн, излучаемых мозгом, и пришли к печальному выводу: уже никакие лекарства, незаметно даваемые с пищей, не могли ему помочь. Все, что можно было сделать для отсрочки конца, также было уже сделано. Наступали последние, неотвратимые сроки.
      Великий Ум сидел в звуконепроницаемой комнате в широком халате, склонившись над большим письменным столом, и думал на валик радиограмма. Радиограмм - это прибор, который записывает мыслеизлучения на стальную проволоку, беспрерывно наматываемую на большую катушку. Так, как паук, в тиши ткет свою паутину мысли Великий Ум.
      Потом эту паутину "разматывают": электроволны, намагничивающие проволоку, превращаются в световолны, световолны отпечатываются на особые пластинки и превращаются в звуковолны и в обычные письмена. Армия ученых изучает эти записи, производит опыты, изготовляет новые аппараты, словом, работает под руководством Великого Ума.
      Великий Ум думает больше формулами, математическими знаками. Длинная нить формул и знаков вдруг сменяется образом, - яркой картиной того, что должно получиться в мире реальных вещей, когда формулы будут претворены в жизнь. Он думает напряженно, сосредоточенно, и такая тишина в его кабинете! Ни единого звука не долетает сюда из внешнего мира. А в соседней комнате, за четырьмя изоляционными стенами, смятенный шепот врачей. Они еще продолжают консультироваться, хотя все уже ясно для каждого: "близок конец". Вот они выходят в большую комнату, залитую искусственным солнечным светом, где ожидают пятьсот ученых - помощников Великого Ума.
      Самый молодой и самый умный врач безнадежно разводит руками и говорит:
      - Граждане! Надежды нет. Близок час, когда Великий Ум погаснет. Ему осталось жить не более месяца.
      Из среды ученых вышел физик в халате, прожженном кислотами, и сказал:
      - Но Великий Ум еще не кончил своей работы. И потому он не может, он не должен умереть! Он создан нами и жил для нас. И умереть он может тогда, когда...
      - Когда наступит смерть, - перебил врач.
      - Когда окончит свое дело, дело своей жизни! А ваше дело - продлить ему жизнь. Я ближе всех стою к Великому Уму. Я знаю весь ход его мышления, но без него я не могу окончить работу. Я знаю только, что два месяца Великому Уму достаточно, чтобы закончить все. И вы, врачи, обязаны найти средство дать ему эту отсрочку, иначе народ не простит вам...
      - Средств нет! - безнадежно проговорил врач.
      - Я сказал: вы должны найти их!
      - Да, вы должны найти это средство! - послышались голоса ученых-физиков. Они были так возбуждены, что начали наступать на врачей, как будто те были виноваты в приближающейся смерти Великого Ума. Врачи невольно попятились назад. Молодой врач поднял руку и воскликнул:
      - Слушайте! Я обещаю вам сделать все возможное. Мы будем думать дни и ночи, думайте и вы. Все ученые будут думать, как продлить жизнь Великого Ума. Может быть... в последнюю минуту средство будет найдено.
      Так начался великий консилиум врачей и ученых всего мира. Проходили

дни и ночи. Солнце всходило и заходило, а ученые, поддерживая себя искусственными средствами, все думали над тем, как отсрочить смерть Великого Ума, и не находили. А роковой конец все приближался.
      В начале четвертого дня физик в прожженном кислотами халате сказал по радио, и его услышал весь мир:
      - Я нашел средство, как спасти от смерти Великий Ум!
      - Как? Как? Как? Как? Как?.. - закаркали радиоголоса. И когда шум стих, голос физика ответил:
      - Надо обратиться к самому Великому Уму. Прервать на время его работы, объяснить положение вещей и просить его подумать. Если никому не удалось найти средство продлить жизнь, то сам он, наверное, найдет.
      И вот произошло необычайное: покой Великого Ума или, вернее, напряженное течение его мыслей было нарушено, работа прервана, в его тишайшей комнате зазвучали человеческие шаги, послышалось человеческое дыхание. Великий Ум поднял голову от стола и, глядя на вошедшего физика, спросил одними глазами: что ему надо и зачем он нарушил его работу.
      - Простите, - ответил физик, - но время не терпит. Врачи сказали, что вам осталось жить не более пяти дней, а я знаю, что работа ваша требует для окончания, по крайней мере, еще месяца. Все врачи и все ученые думали над тем, как бы найти средство отсрочить вашу смерть на месяц, но никто не нашел этого средства. Я решил, что только вы один можете найти его. - Физик замолчал. Молчал и Великий Ум. На его лице не отразилось волнения. Оно было только глубоко задумчивым. Потом он начал медленно говорить, как человек, который разучился делать это от долгого молчания.
      - Неужели так быстро прошла жизнь?.. - Он еще помолчал немного и продолжал:
      - Сейчас я вспомнил о всех своих работах и подсчитал время, необходимое на их осуществление. Да, на это могла уйти вся жизнь. Сто сорок пять лет, ведь такой мой возраст? Это почти норма человеческой жизни. Обычно у нас теперь живут сто пятьдесят, не так ли? Но я жил слишком напряженной жизнью и состарился преждевременно. - Великий Ум улыбнулся. И еще раз подумав, сказал:
      - Вы правы. Мне необходимо отложить мою работу и подумать над средством продлить мою жизнь. Я должен окончить дело прежде, чем умереть. Дайте мне материалы по медицине, по статистике рождаемости, смертности, заболеваемости, материалы по биологии, физике, химии, танатологии. Если этого будет недостаточно, я скажу, что мне еще прислать.
      Физик откланялся и вышел. Скоро к комнате, смежной с кабинетом Великого Ума, подкатили огромные катушки двухметрового диаметра. На этих катушках были намотаны тончайшие проволоки с магнитными радиозаписями. Это были своеобразные "книги", хранившие в самом концентрированном виде, как стенографическая запись, всю мудрость веков. Последние научные данные подавались в виде сжатых конспектов и сразу могли ввести в круг знаний человека, мозг которого был подготовлен для таких восприятий.
      Великий Ум надел на голову металлический колпак с шишечкой наверху. В этой шишечке была скважина, сквозь которую проходила тонкая проволока, отведенная от одного из барабанов. Затем эта проволока была выведена в другую комнату, где она наматывалась на другой барабан. Загудел мотор, и тончайшая проволока с необычайной быстротой начала перематываться с одного барабана на другой, проходя сквозь скважину на металлическом колпаке, надетом на голову Великого Ума. Великий Ум воспринимал электроколебания, которые в его мозгу превращались в мысли, и таким образом изучал новые для него области знания. В продолжение часа сменилось несколько катушек с диаметром в два метра. Десятки тысяч километров проволоки проскользнули над головой Великого Ума, а в каждом сантиметре этой проволоки заключалось несколько мыслей. И все эти мысли, текущие с огромной быстротой, усваивались мозгом Великого Ума, и усваивались критически. Великий Ум вбирал в себя знания, как мощная турбина, и перерабатывал их в токи высокого напряжения собственных новых мыслей и знаний. Физики, его помощники, не успевали подкатывать все новые и новые барабаны. Медицина, медицинская статистика, биология, танатология были поглощены.
      - Довольно, - сказал Великий Ум и задумался. В его мозгу происходил процесс величайшего напряжения. Из колоссального количества разносторонних знаний должен был выплавиться какой-то новый сплав, какая-то истина, какое-то великое знание. Все напряженно ожидали. Великий Ум сам себе должен был вынести приговор: смерть или помилование, по крайней мере, отсрочка. И наконец он сказал:
      - Да, врачи правы! Медицина бессильна продлить мою жизнь!
      Услышав эти слова, средние умы были горестно поражены; большие умы ждали продолжения, ибо Великий Ум сказал, что бессильна помочь медицина, но не сказал, что нет больше никакой надежды. И большие умы не ошиблись. Великий Ум продолжал после паузы говорить в микрофон:
      - Медицина бессильна. И потому я начал искать спасения в других

областях знаний... и нашел!
      Все вздохнули с облегчением.
      - Врачи! - продолжал Великий Ум, повышая голос, как если бы он говорил в большой аудитории. - Обратили ль вы внимание на такие цифры медицинской статистики: летчики наших восточных воздухоплавательных линий умирают раньше, чем летчики западных линий. Почему это так? Отвечайте!
      - Мы не знаем, - отвечал главный врач.
      - Быть может, потому, - послышался голос молодого врача, - что у летчиков, которые всегда летят на восток, совершая беспрерывно кругосветное путешествие, левая сторона тела, где находится сердце, все время пребывает в тени и потому недостаточно питается ультрафиолетовыми лучами. Летчики же западной кругосветной линии всегда имеют солнце по левую сторону. Утром оно обогревает их спину, в полдень - левый бок, на закате - голову. И только правый бок находится в тени.
      - Это верно только для приполярных линий. На экваторе же разница только в том, что на восточных линиях солнце освещает сначала лицо, потом темя, а потом спину летчика, на западных же - наоборот, - возразил главный врач.
      - Вы оба не правы, - ответил Великий Ум. - И вам, как лицам, поставленным охранять народное здоровье, надо было обратить на это внимание давно и не допускать одного человека все время летать вокруг земного шара на восток, а другого на запад. Одного и того же летчика надо было каждый раз посылать с обратным рейсом, иначе говоря, заставлять летать туда и обратно, а не все время в одну сторону. Почему? Очень просто. Время, как все на свете, - понятие относительное. Вам должно быть известно, что человек, двигающийся на запад вместе с солнцем, выигрывает один день в году, тогда как путешественник, идущий на восток, один день проигрывает. Если авиатор во время своей жизни сделает триста шестьдесят пять кругосветных путешествий все время на запад, то он выигрывает в продолжение своей жизни целый год и умирает он на год моложе того, что ему будет значиться по календарному исчислению. И наоборот, человек, совершивший триста шестьдесят пять путешествий на восток, будет на год старше. Вот почему авиаторы нашей восточной линии умирают скорее, чем их товарищи на западной. Теперь вы понимаете, как продлить мою жизнь?
      - Держи на запад! Все на запад! - воскликнул физик. - Ура!..
      - Да, - ответил Великий Ум. - Детали вы сможете разработать без меня. За пять дней, остающихся до моей смерти, я думаю, вы успеете приготовить все для того, чтобы мне в буквальном смысле слова убежать от смерти. Принимайтесь за дело! Я нашел средство отсрочить смерть.
      И Великий Ум опять погрузился в вычисления. Еще далеко не все поняли, в чем заключается спасительное средство, открытое Великим Умом для продолжения жизни, а физик уже работал над осуществлением плана. И он говорил своим молодым помощникам:
      - И как это нам самим не пришла в голову такая простая вещь? Мне вспоминается прошедший новый год, который я встречал на Гринвичской обсерватории. Ровно в двенадцать часов ночи по гринвичскому времени я поздравил с новым годом по радио моего друга, японского физика. Он, конечно, ответил мне, что я опоздал на несколько часов поздравить его, что у них в Японии новый год наступил уже десять часов тому назад. Тогда я обратился с тем же поздравлением к моему второму другу, живущему на западном берегу Канады. Мой друг ответил мне в ту же минуту, что я слишком рано поздравляю его с новым годом, так как у них еще только час дня тридцать первого декабря старого года. Теперь представьте себе, что я со скоростью радиолуча перелетел бы к своим друзьям. Если бы я полетел в Японию, то ясно, что я потерял бы десять часов жизни в новом году, так как там было бы уже десять часов утра нового года, в то время как из Гринвича я вылетел ровно в полночь. Наоборот, летя на запад и делая остановки у моих многочисленных друзей, я мог бы много раз встречать новый год вплоть до западного берега. Таким образом, летя на запад, я все время выигрывал бы во времени, а следовательно, и в продолжительности жизни.
      Для Великого Ума была приготовлена большая ракета, на которой он должен был лететь на запад до тех пор, пока не окончит своего труда. Инженеры и физики немало поработали в эти дни. Для того чтобы не отнимать ни одной минуты у Великого Ума, он был перенесен на ракету вместе со своим кабинетом, который выдвигался из дома, как ящик стола. В ракете имелось все необходимое для научных занятий. Несколько человек отправлялось вместе с Великим Умом для его обслуживания.
      Все совершилось с такой точностью, что Великий Ум даже не почувствовал, как ракета поднялась на воздух и полетела на запад.
      - Держи на запад! - крикнул на прощание физик, махая шляпой. - Теперь он окончит свой труд - труд всей его жизни. Управление ракетой находится в надежных руках. Вокруг экватора около сорока тысяч километров. Если лететь со скоростью тысяча шестьсот шестьдесят шесть и шесть десятых километра в час, то есть с той же скоростью, с какой Земля летит в воздушном пространстве, то ракета облетит вокруг Земли в сутки. Солнце будет неизменно, неподвижно стоять над их головой, так как они вылетели ровно в полдень. Иначе говоря, время как бы остановится для них. Они будут переживать один сплошной, непрекращающийся полдень.
      - Да ведь это значит бессмертие?! - спросил молодой инженер.

      - Вроде того. Стой, Солнце, пока я не окончу работу.
      Мир повеселел. Великий Ум даст людям неограниченные запасы силы, энергии и пищи. Потом Великий Ум найдет средство продлить жизнь людей. Впрочем, это средство уже найдено. Найден ключ времени, которое больше не властно над людьми. Человечество переселится на ракеты, которые будут все время держать курс на запад. И люди будут бессмертны! Однако почему ракета не отвечает на радиозапросы? Или испортилась ее радиостанция?.. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Великий Ум оставил Землю и даже пределы земной атмосферы и летел где-то на огромной высоте, а радист на ракете еще бездействовал. Почему? Это начинало беспокоить жителей Земли. Они отправляли на ракету сигнал за сигналом, но ракета продолжала безмолвствовать. При помощи особых аппаратов удалось только установить, что ракета летит со скоростью 1666,6 километра в час.
      - Придется послать на разведки другую ракету, - сказал физик. И через час ракета уже была отправлена. Она сообщала о своем полете по радио. Все шло благополучно. Но как только скорость ракеты достигла цифры 1666,6 километра в час, радиосообщения и с этой ракеты прекратились.
      - Совершенно непонятно! - сказал физик. - Неужели и на этой ракете стряслось что-нибудь?
      - Может быть, человек не в состоянии перенести такой скорости? - спросил врач. Физик пожал плечами.
      - Да разве люди не переносят все время такой скорости? Ведь это же обычная скорость полета нашей Земли вокруг Солнца!
      - Да, но это, так сказать, нормальный полет, а на ракете искусственный, притом в противоположном направлении.
      - Это не меняет дела!
      На помощь первым двум была послана третья ракета, но и ее постигла та же участь. Она замолчала, как только достигла скорости вращения Земли. На Земле настало уныние. Уже почти никто не сомневался в том, что Великий Ум погиб. Правда, ученые утешали человечество тем, что в их "питомниках" подрастает еще несколько великих умов и что скоро в великих умах вообще не будет надобности, так как один исключительный мозг вполне возможно будет заменить коллективной планомерной работой больших и средних умов. Другие же ученые уверяли, что благодаря успехам евгеники все умы будут одинаково великими. Средние и низшие умы исчезнут, как несовершенные формы вымерших животных. Но эти прекрасные перспективы утешали далеко не всех.
      Технический совет, не рискуя больше отправлять новые ракеты, решил задержать полет молчавших ракет с Земли. Для этого вблизи путей пролета были установлены на определенной высоте неподвижные ракеты, снабженные огромными электромагнитами. Эти магниты тормозили полет ракет, когда те пролетали мимо. После двух или трех кругов полет ракет был значительно заторможен, и в тот же момент на ракеты были отправлены радиосигналы, на которые получился ответ: "В чем дело?" Значит, на ракетах были живы. Но почему же никто не отвечал?
      - Сейчас к вам прибудет физик!
      Физик перебрался в особом костюме со своей ракеты на ракету, в которой находился Великий Ум, и спросил радиста, почему тот не отвечал. Радист очень удивился этому вопросу.
      - Да ведь мы только что вылетели! Я не успел положить руку на ключ радиотелеграфа, как вы спросили меня, почему я не отвечаю.
      - Вы ошибаетесь, мой друг, - возразил физик. - Вы уже много раз облетели вокруг Земли. Прошло несколько дней.
      - Этого не может быть! - убежденно ответил радист. - Вот, смотрите. Я не успел еще выкурить папиросу, которую закурил в момент отлета!
      Физик решил, что радист сошел с ума. Однако и пилот, и другие члены экипажа утверждали, что не прошло несколько минут, как они вылетели. Тогда физик подошел к аппарату, который регистрировал мыслительный процесс Великого Ума, и посмотрел записи. Увы! Запись стояла на том месте, на котором она была, когда ракета покидала Землю. Очевидно, Великий Ум все это время не мыслил, в его работе произошла какая-то непонятная остановка. И только с тех пор, как ракета задержала свой полет, появилась новая запись, служащая продолжением мыслей, начатых на Земле.
      Физик потер себе лоб и задумался. Конечно, если спросить Великий Ум, то он сейчас же найдет причину. Но его нельзя беспокоить. Приходится прийти к выводу, что как только скорость ракеты достигла скорости движения Земли, то время на ракете стало. И получилось не удлинение жизни, а как бы ее остановка. В таком состоянии Великий Ум и все обитатели ракеты могли бы просуществовать тысячи лет, не живя и не умирая. Очевидно, они не сознавали, что время для них стало. Они помнили только предшествующий момент и момент после того, как скорость полета уменьшилась. А время полета со скоростью 1666,6 километра в час выпало из их сознания. Они, вероятно, в это время напоминали персонажи из сказки о "Спящей царевне": все они находились в оцепенении, сохраняя ту позу, которую приняли перед "предельной" скоростью полета. Это еще хорошо. Значит, время во всяком случае не потеряно. Надо пустить ракету с меньшей скоростью, и все будет в порядке.
      Физик отдал распоряжение и опустился на Землю. С ним вместе

опустились на Землю и две ракеты, посланные на помощь ракете Великого Ума. На этих двух ракетах время также стояло, пока они летели со скоростью Земли.
      Физик следил за полетом ракеты Великого Ума. Теперь ракета летела со скоростью восьмисот километров. По мнению физика, этой скорости было достаточно, чтобы удвоить время для всех живущих на ракете.
      Однако несчастный случай спутал расчеты. По ошибке радиста, принявшего радиотелеграмму с Земли, пилот вдруг ускорил полет ракеты до невероятной быстроты, во много раз превышающей скорость полета Земли, и в то же время связь с ракетой была прервана. Приходилось опять останавливать ее, чтобы посмотреть, что там произошло. Но скорость полета была так велика, что даже мощные электромагниты не могли сразу уменьшить ее. Прошло немало дней, прежде чем скорость полета уменьшилась. И еще много дней, пока ракета не достигла скорости в шестьсот километров в час. Физик посылал радиозапросы, но ответа не было. Неужели невероятная скорость убила всех, и ракета двигается только по инерции? Еще раз физик совершил перелет на ракету Великого Ума. С большим трудом ему удалось войти в ракету. И странное, жуткое зрелище представилось его глазам. Он вошел, прежде всего, в каюту пилота и не нашел его. Вместо пилота на полу лежал посиневший трупик младенца, завернутого в костюм пилота. Несколько таких трупиков было обнаружено в рубке, где помещалась команда.
      А там, где находился Великий Ум, на письменном столе лежал младенец, еще живой. Он держал во рту конец резиновой трубки, соединенной с баллоном молока и сосал. Физик понял, что случилось. Пилот развил такую скорость, что опередил земное время, и все жизненные процессы на ракете пошли в обратном порядке... Все обитатели ракеты стали молодеть, обращаться в детство.
      Великий Ум остался Великим Умом. Он, видимо, понял первый, что происходит с ними. Неизвестно, почему он не сигнализировал об опасности. Впрочем, если бы он и сделал это, то помочь все равно нельзя было раньше. Физик сделал все возможное, чтобы задержать полет ракеты. Но прежде чем это случилось, экипаж ракеты превратился в младенцев. Грудные, беспомощные младенцы умерли без пищи. И только Великий Ум, видя, какой оборот принимают дела, постарался насколько возможно продлить свою жизнь. Пока он был еще мальчиком, он успел приготовить все нужное, чтобы хоть на несколько дней обеспечить жизнь грудного младенца, каким он должен был скоро сделаться. Быть может, он еще успел высчитать, за какое время ракета может остановиться и когда придет помощь. И он не ошибся: помощь пришла вовремя.
      Великий Ум был жив. Остается только подождать, пока он подрастет, и когда он кончит свою работу.
      Физик взял проволоку и начал расшифровывать последние записи мысли Великого Ума. Мыслительный процесс шел задом наперед. Великий Ум передумывал все, о чем думал раньше. Но вместе с тем на проволоке имелись как бы вторичные слабые записи. Очевидно, Великий Ум, побеждая самое время, старался думать и о настоящем, постичь свое положение и принять меры к спасению. Это было удивительнее всего!
      Физик потер себе лоб и воскликнул:
      - Надо захватить этого младенца и скорее на Землю, иначе на этой ракете я сам начну думать наизнанку!
Александр Беляев
ЗАОЧНЫЙ ИНЖЕНЕР
Сбежала одна река в Казахстане. Надо вам сказать, что эти азиатские реки шалые. Прямо, можно сказать, сумасшедшие. Где вчера была мель, сегодня на том месте омут. Текла река вправо, глядишь - повернула влево. В один день метров двадцать берега отгрызет вместе с кишлаками. Шалит, одним словом. Есть и такие реки: невесть откуда начинается и невесть где пропадает. Не то высыхает, не то в песок зарывается от солнца, прячется, - и течет себе под песком никому неведомая. А люди по пескам ходят и умирают от жажды. За этими реками никакие карты не угонятся. На карте - одно, а на деле совсем другое. Хоть каждый день карту перечерчивай. Бывают и совсем курьезные истории. Течет себе река, орошает край, поит людей да животных, да травы степные, а потом вдруг как с цепи сорвется: в сторону ее кинуло. Прорыла река новое русло и с другой рекой соединилась, а та в озеро впадает. Так и пропала река. Сбежала. И край гибнет от безводья. Вот такую сбежавшую реку нам надо было ловить - вернуть ее в старое русло. Интересная это штука, но только сейчас разговор будет не про сбежавшую реку. О том, как мы ее ловили, я как-нибудь в другой раз расскажу. А начал я про реку потому, что свела она меня со старым знакомым - Мишкой Синицыным. Надо вам сказать, что Синицын был изобретатель. Но человек неустойчивый. Метало его из стороны в сторону, как среднеазиатскую реку. Кончил семилетку в Москве, поступил на трикотажную фабрику подносчиком шерсти. Потом попал во Всесоюзный электротехнический институт и что-то такое там изобрел. Упростил прикрепление неоновых ламп к цоколю, так кажется. Потом метнуло его на глиссеры. Получил я от него письмо из Нижнего - участвовал в глиссерном пробеге. Уверял, что и в глиссер какое-то усовершенствование внес. А потом и совсем я его на время потерял. И вот привелось встретиться в Казахстане, недалеко от Балхаша, на медных рудниках Коунрада. Надо сказать, что недалеко от Коунрада и случилось это происшествие с рекой. А воды этой реки как раз рудник снабжали. До Балхаша дальше. На верблюдах воды не навозишься. Ехала нас целая компания реку ловить - все молодые гидротехники, и я в том числе. Подъезжаем на автомобилях к Коунраду вечером. За нами солнце садится. Перед нами уже рудник виднеется. И видим, на пригорке что-то светит ослепительно, как маяк. Что бы это могло быть? Начали гадать. Один говорит: аэромаяк. Но зачем ему светить, когда еще солнце не зашло? Да при солнце свет маяка и не будет такой яркий. Другой говорит: это солнце от чего-то отражается. Словно от зеркала. Может быть, солнечную станцию установили? Их несколько в Казахстане и Туркмении строилось. Может быть, и так. Подъезжаем ближе, видим, что "зеркало" имеет форму ромба. На блестящем фоне какая-то черная точка. Словно движется. "Солнечное пятно!" - шутит кто-то из нашей компании. "Мираж в пустыне!" - подхватывает другой. Истинно, мираж в пустыне! - Да это человек на крыше лазит! - сказал мой сосед Трофимов. - А крыша-то горит, как купол Исаакия на заходе солнца. - О, смотрите. Полетел! Упал! С крыши упал... И в самом деле, "солнечное пятно" соскользнуло вниз и грохнулось на землю. А дом-то двухэтажный. Внизу люди зашевелились, шум, смех, голоса, крики слышатся. Подъезжаем мы. - Что у вас тут случилось? - спрашиваю. - Давно ли золотые крыши на домах делать начали? - Заочный инженер с крыши упал! - Крыша-то не золотая, а медная! - слышу в ответ. Какой еще такой заочный инженер? Смотрю на человека, который сидит на земле и колено трет. Возле него ведерко и кисть валяются. Молодой человек, курносый такой. Морщится и улыбается. Да это Мишка! - Мишка! - кричу. - Эй, Синицын! Здравствуй! А он отвечает: - Надо бы мне привязаться веревкой. Здравствуй, Коля! Поднялся, поздоровался. Обернулся к молодым товарищам, что стояли возле него, и говорит: - Ну, ребята, на сегодня представление окончено. Надо гостя встречать. И опять ко мне: - Идем, Коля. У меня остановишься. Прихрамывая, он побрел вперед, а я со своим чемоданчиком за ним. Жил он в том же доме "с золотой крышей", только вход был с другой стороны. Вошли мы в его небольшую комнату. Вся она была завалена всякой всячиной: на столах мотки проволоки, арматура электропроводки, тисочки, отвертки, ключи, молотки - инструмент разный. Посуда химическая, бумаги с чертежами, на стене - полки с книгами. Сразу видно, что изобретатель. Над маленьким письменным столом - радиорупор. На столе - общая тетрадь и карандаш. Пока мы помылись, и Мишка зажег примус, чтобы чаем с дороги меня угостить, уже солнце зашло. Стемнело. Из-под стола появилась лампа без абажура. - Вот, полюбуйся, - сказал Мишка, зажигая лампу. - Приходится керосиновым освещением пользоваться. Это позор в наш век электрификации! - Разве при руднике нет электростанции? - Собираются строить, - ответил Мишка, - да не легкое это дело. Откуда здесь взять энергию? Местного топлива нет, а реки? Была поблизости одна, да и та сбежала. А если бы и не сбежала, толку от нее мало. Какой уклон падения воды в ней, знаешь? - Одна десятитысячная, - ответил я. - Ну вот видишь. На километр десять сантиметров. Гидростанции не построишь. Ставить же электростанцию на угле - больно дорого энергия обойдется. Попробуй доставлять сюда. Разве что нефть найдут. - Где тут нефть? - с сомнением сказал я. - Ну, не скажи. У пустыни, брат ты мой, еще немало загадок, разгадать которые на наш век хватит. Вот недавно мне приходилось слышать. Отправили скотоводы караван в Хиву по большой караванной дороге Ашхабад-Хива. По этой дороге сотни лет двигались караваны. Каждый кусочек изучен. А уж колодцы - и говорить нечего. Ведь здесь за каплей воды десятки километров не крюк. А вот нашли же заброшенный и полузанесенный песком колодец в зарослях кустарника. Начали рыть - вода черная. Все халаты в темных масляных брызгах. Не нефть ли? Зажгли пук сухой травы, бросили в колодец - как ухнет. Едва песком забросали. Нефть! Почему колодец? Почему нефть? Просочилась, быть может. Мюррек Телькиев - брат председателя аулсовета - сам в караване был, "огненный колодец" видел и может путь к нему показать. Мало ли таких находок и поблизости оказаться может? Но только время-то не ждет... - Подождите, детки, дайте только срок. Будет вам и кукла, будет и свисток, - продекламировал Мишка, подкачивая примус. - Вот хотя бы и примус взять. Опять дичь. Первобытный, можно сказать, инструмент. Шумит, гудит и воздух портит. То ли дело электрочайник... Ты говоришь, солнечные установки. Читал я, что за границей придумали совершенно новый принцип. Представь себе у подножия горы нечто вроде большого парника. Солнце нагревает в парнике воздух. А из парника на гору проложена труба. Горячий воздух идет вверх, где холоднее. Поставь вверху турбину, которая вращалась бы от этой струи горячего воздуха. Вот тебе и готовая солнечноветроэлектроустановка. Для такой штуки я знаю подходящее местечко: северные и северо-западные границы Голодной степи. Ведь степь эта - плоскогорье. С севера оно скатывается шестидесятиметровой багровой от выхода гранитных пород стеной. Вот где устроить этакую машину. Я уже был там, насмотрел местечко и думаю заняться этим делом, как только покончу тут со своей медной крышей. - Что это за крыша? Мишка потер ушибленное колено. - Здорово расшибся, - сказал он, - только виду не подавал. Опухло. Надо будет компресс сделать. А ты чай пей. Я еще успею. И, занявшись своей ногой, он продолжал: - У меня тоже, если хочешь, солнечная установка. Только иного рода. Непосредственное превращение солнечной энергии в электрическую. Фотоэлемент. Слыхал? - Собственное изобретение? - спросил я. Мишка пожал плечами и скромно ответил: - Идея не моя. Слыхал я по радио речь товарища Иоффе. Академика. О новом плане электрификации. Шестьдесят миллионов киловатт. Это не жук комара поймал! Чтобы такую силищу собрать, надо отовсюду, где только можно, энергию черпать. Говорил он и о фотоэлементах. И еще говорил о том, что молодежь, комсомольцы в первую очередь, должна поднажать, чтобы такую задачу выполнить. Вот я и решил: чем я не молодежь? Чем не комсомолец? Почему не взяться за это дело не откладывая? Фото так фото. Элемент так элемент. Начал с литературой знакомиться, опыты делать. Ты знаешь, ведь я сам маленько изобретатель. - Как же, знаю. Прости, Мишка, а почему тебя, когда ты упал, назвали заочным инженером? - Так, шутят. В анкете я как-то написал, что имею высшее самообразование. Меня на смех подняли. Я говорю, что тут ничего смешного нет, что и самому можно высшие науки преодолеть и технику изучить. Я, мол, по радио целый курс электрофизики прослушал. Заочное обучение. Ну, кто-то и пустил: "Заочный инженер!" Только это они так смеются, без жала. Ребята любят меня и сами мне помогали. Ты только послушай, что тут с медной крышей было. Занимался я, значит, опытами над фотоэлементами... Да ты, может быть, не знаешь, что такое фотоэлементы? Видишь ли, электропроводность некоторых металлов в соединении с другими химическими веществами повышается от действия света. Возьми железный лист и покрой его селеном. Вынеси его на солнечный свет - вот тебе и готовый элемент. Появится ток. Ученые давно это знали, только ток получался очень слабенький - в какие-нибудь тысячные доли процента от энергии солнца, света. Ну, а теперь это дело быстро в гору пошло. И уж теперь фотоэлементы маленькие моторы вращают. Думал я устроить такой элемент. Только с селеном дело плохо. Добывается он в небольшом количестве на Гавайских, Липарских островах. Туда не поскачешь. Не советские они еще пока что. После я уж узнал, что селен можно добыть из осадка в свинцовых камерах при получении серной кислоты. Но по радио об этом мне вовремя не сказали. И остановился я на другом - на медном фотоэлементе. Лист должен быть из меди и покрыт окисью меди. Это все под рукой. - И какая сила такого элемента? - Подожди, будет речь и об этом. Начал я делать небольшие фотоэлементы. Долго ничего у меня не выходило. Но, как говорится, терпение и труд все перетрут. Несколько ребят моей затеей заинтересовались. Приходили ко мне, вместе работали. И что же ты думаешь? В конце концов загорелась от моего элемента маленькая лампочка карманного фонаря. Ты себе и представить не можешь, какая у нас радость была. Словно мы первые электрическое освещение выдумали. Жгли эту лампочку, пока не перегорела. А другой не было. И достать скоро нельзя. Так. Ну, все-таки дело сделано. На мази, можно сказать. Иду я к нашему директору завода - только что приехал, человек новый - и говорю ему: "Товарищ директор, желаю я электрифицировать наш новый дом. Провести электрическое освещение". Смотрю, у директора брови на лоб полезли. Хотел скрыть улыбку, не удалось: усов нет, бритый. Делать нечего, улыбнулся во все лицо и говорит: "Очень хорошо, товарищ Синицын. Но только мне кажется, что для электрического освещения нужен электрический ток. Нужна электростанция". "Мне это хорошо известно, товарищ директор. Станция будет и ток будет. Я сам устрою все это". Вижу, директор на меня и совсем как на сумасшедшего смотрит. "Как же это вы устроите?" - спрашивает. "Фотоэлемент, товарищ директор. Крыша у нас вместо электростанции будет". "Фотоэлеме-э-энт! - протянул директор и смотрит на меня уже только как на полусумасшедшего. - Какую же мощность будет развивать ваш фотоэлемент?" А у меня готовый расчет. Говорю, как по книжке читаю: "На один квадратный метр падает киловатт фотоэнергии. Мой фотоэлемент может использовать только один процент фотоэнергии. Это немного, но вполне для нас достаточно. Один киловатт мы, значит, будем иметь со ста квадратных метров. Это площадь нашей крыши. А один киловатт энергии может дать свет для двух тысяч свечей. Для освещения комнаты в двадцать квадратных метров достаточно одной лампочки в сто свечей. Для пяти комнат - пятьсот свечей. А мы имеем две тысячи. На двадцать комнат. По тысяче свечей на этаж. Весь двухэтажный дом будет освещен". Задумался директор. Не знает, какой теперь ярлычок приклеить ко мне. Опять брови вверх вскинул и говорит: "Ну, что ж, дело хорошее. Освещайте!" "Товарищ директор. Вы знаете, что для фотоэлемента материал нужен. Медь. Окись меди. Вот я и пришел просить вас, не разрешите ли вы мне отпустить меди для изготовления медных листов на покрытие ими крыши. Затем только я вас и побеспокоил". "Ах, вот оно что? - Директор побарабанил пальцами по столу. - Товарищ Синицын. Мы должны поощрять рабочее изобретательство..." "Да ведь это не мое изобретение, тут дело ясное", - перебиваю я его, видя, куда он клонит. "Ну, не изобретательство, так овладение техникой. Мы должны всемерно поощрять. И я не имел бы ничего против того, чтобы отпустить на ваши опыты медь, если бы вопрос шел ну... о каком-нибудь килограмме. Но делать медные крыши, когда у нас два процента недовыполнения плана, когда каждый грамм меди на счету, когда в ней так нуждаются наши фабрики и заводы..." - и пошел, и пошел. А резолюция, само собой: "отказать". - "Я и сам, - говорит, - человек подотчетный. Что обо мне подумают?.." Пробовал я с ним спорить, вижу - ни к чему. Уперся человек, боится. "Теперь, - говорит, - обезличка уничтожена. Персональная ответственность на мне. Я один отвечаю. Не могу. Рад бы, да не могу!.." Вышел я от директора, а у крыльца меня уже товарищи дожидаются. "Ну что?.." Махнул рукой: "Отказ!" "Как так отказ? На такое-то дело!.." Крик, шум. Среди моих товарищей несколько туркменов, узбеков было. Горячие ребята. Хотели прямо к директору всей компанией валить. "Мы лучше к предзавкома пойдем, к товарищу Окизову, свой парень, с ним скорее сговоримся!" - предложил кто-то. "И к предзавкому пойдем, и к секретарю ячейки. Всех на ноги поднимем, а от своего не отступимся". Пошли к Окизову. Тот в фотоэлементах ничего не понимает, но выслушал нас внимательно. И не улыбается, хотя и есть куда улыбку прятать: усы густые, только бороду бреет. "Кроса", как говорят туркмены, - "лысая борода", безбородый. "Что-то мудреное затеяли вы, товарищи, - говорит, - выйдет ли толк?" "Выйдет! Выйдет! - кричим. - Мы уже делали. У нас уже маленькая лампочка горела". "А вы не зажжете ее передо мною?" - спрашивает. "Зажгли бы, да перегорела". "А отчего перегорела? Может быть, и все лампочки перегорать будут?" Объяснили ему. Крутит головой. "Если бы я сам видал". "Да пойми же, лампочки другой нет!" "А вы достаньте, выпишите. Своими глазами увижу - помогу вашему делу". Опять двадцать пять! Хорошо еще, если в Ашхабаде или Ташкенте достанешь. А если из Москвы выписывать, когда-то получишь? Не терпелось нам. А делать нечего. Разослали письма знакомым, заказ в Москву. И ждать-то нам долго пришлось бы, если бы не случай. Приехала изыскательская партия Геолкома. Я познакомился с одним ленинградцем и в свой выходной день отправился с ним в пески. Заночевали в палатке. А он, приятель-то мой новый, скорпионов, тарантулов боится. Ворчит, ворочается на кошме, да вдруг как крикнет. Укусил его кто-то. Вскочил, пошарил в темноте, и вдруг, вижу, свет вспыхнул. Фонарик карманный! Я набросился на фонарик, как басмач на овец, бедняга и фонарь выронил, больше скорпиона меня испугался. Я ему кое-как объяснил, успокоил его. Прошу лампочку подарить или продать, - ни за какие деньги! Боится впотьмах со скорпионами остаться. "Последняя лампочка!" - говорит. Ну что ты поделаешь? Не удушить же человека из-за лампочки, не украсть ее. Начал я его и так и сяк уламывать. И чем же убедил в конце концов? Тем, что свет зажигать еще опасней, что на свет вся пустынная нечисть еще больше лезет. На опыте, на факте ему доказал: зажгли фонарик, и действительно поползли, закишели, забегали - все к свету. Подарил-таки! Уж не помню, успел ли я ему и спасибо сказать. Прямо так ночью и помчался обратно в Коунрад, ребят своих разбудил, а те к Окизову. Его с кровати подняли. И ничего я с ними не мог поделать. "Ребята, - говорю, - да ведь ни к чему ночью-то! Для моего фотоэлемента свет нужен, элемент-то еще не заряжен". Окизов сердит на то, что его среди ночи разбудили. Услышал он мой разговор с ребятами да и говорит мне: "Так, значит, сейчас ты не можешь лампочку зажечь? Надо солнца ждать? А на что мне твоя лампочка при солнце, когда и так светло? Плохое твое изобретение, заочный инженер! Не дам меди!" - И снова на кровать завалился. Ну уж тут и я из себя вышел. Трясу его за плечи: "Подожди, Окизов, засыпать! Дай хоть объясню тебе!" А он то ли взаправду, то ли нарочно - захрапел на всю комнату, и ничего с ним не поделаешь. Утром я его встречаю и говорю: "Выспался, Окизов?" "Выспался". "И сил сном набрался?" "И сил набрался". "Так пойми же ты, что и мой фотоэлемент вот так же действует. Только он днем, при солнце, сил набирается, а ночью работает. Солнце мои лампочки днем силой заряжать будет, а ночью они гореть будут". Ну как ему иначе объяснишь? Главное понял, однако. Среди моих товарищей - молодых туркмен - уже многие электротехнику знали и физику, а этому не пришлось еще в советской школе учиться. Ну да ничего, думаю, мы его тоже скоро подкуем насчет электрификации. Зарядил я в тот день светом свои фотоэлементы, а вечером Окизов хлопал в ладоши от удовольствия, глядя на маленькую горящую лампочку, и, несмотря на то, что уже поздновато было, сам побежал к директору. А мы остались дожидать. Вернулся Окизов совсем в другом настроении. Видно было, что директор хорошим ушатом воды его окатил. "А ты меня не обманул, заочный инженер?" - спрашивает Окизов. "Как это обманул? В чем?" "А в том, что, может быть, ты этот самый... элементик от карманного фонаря где-нибудь спрятал, от него и ток брал. Такие случаи, говорят, были. Какой-то изобретатель уверял, что из земли тоже можно электричество добывать. И добывал, а потом оказалось, что у него в земле элементы закопаны были". Вот оно что! Не утерпел я. "Ребята, - говорю, - директор нас в обмане подозревает! Айда к нему!" "Бас!" - кричит один туркмен-комсомолец. "Бас" значит "дави". От этого слова и "басмачи" называются. Ну, и надавили мы на директора. Заставили его пойти с нами и самому посмотреть. Он все внимательно осмотрел, видит - никакой фальши нет. Сел у меня за стол, вот тут, где ты сейчас сидишь, - в этой комнате все и происходило, - закурил папироску и говорит: "Вы меня простите, товарищи, давайте поговорим мирно. Каждый себя бережет. Не подумайте, что я какой-нибудь вредитель и против вашей затеи. Затея хорошая. Отличная затея. Если удастся, большое дело сделаете. Но станьте вы на мое место. А если не удастся? Как вы думаете, погладят меня по головке за медь-то? Да и не в одной меди дело. Ведь вам нужны будут тонкие медные листы. У нас их не сделать. Надо на заводе заказывать. Как оформить такой заказ? На чьи средства?" "Вы нам только медь отпустите, а уж мы все остальное устроим!" - отвечаю я. "А с медью так дело обстоит. Сам я, на свой страх, не дам, и не просите. Но давайте попытаемся получить разрешение треста. Я с своей стороны обещаю поддержать ваше ходатайство и подтвердить, что в лабораторных условиях вы добились успеха, хотя... гм... конечно, многое, что удавалось в лаборатории, не вытанцовывалось на практике... Но об этом мы сейчас говорить не будем. Так по рукам?" Молчим мы все. "Ведь вы, товарищ Окизов, на себя личную ответственность не возьмете?" Вижу: и Окизов жмется. Ему это простительно. Откуда ему знать, что из нашей затеи получится? "Так на этом и покончим, - говорит директор. - Завтра мы пишем в трест!" Ушел он, ушел Окизов, а мы сидим кто на столе, кто на табуретке, а кто и прямо на полу, на корточках. Время за полночь, а никому в голову сон не идет. Думаем: как быть? И вот один говорит: "Директор не против нас. Директор не хочет быть только против себя. Он боится отпустить медь потому, что меди не хватит для фабрик и заводов. А мы еще, наш рудник, не выполнили промфинплана. Задолжали стране. Что надо сделать, чтобы директор дал медь? Мы пойдем завтра к нему и скажем: мы все записываемся в ударники. Мы обязуемся ликвидировать прорыв. Мы перевыполним план. А медь, которая нам нужна для крыши, мы будем добывать в сверхурочное время, бесплатно. Если из нашего фотоэлемента ничего не получится, мы возвращаем руднику всю медь". И как это нам раньше в голову не пришло! Наутро мы изложили наш план директору. Расцвел человек. Еще бы! Теперь не он нам, а мы ему этакий подарок преподнесли. Промфинплан мы перевыполнили. Медь получили. Остальное все устроилось. И, как видишь, дом уже покрыт медными листами. Сегодня я начал окрашивать их окисью меди. Через несколько дней надеюсь окончить. На другой день мне пришлось уехать на работу - ловить реку. Случилось так, что на обратном пути мне не удалось заехать к Синицыну, хотя наши автомобили проезжали поздно вечером совсем недалеко от медного рудника. Окна стоявшего на пригорке двухэтажного дома были ярко освещены электричеством. Заочный инженер и его товарищи добились своей цели. Солнце Туркестана начало светить не только днем, но и ночью.

Александр БЕЛЯЕВ
ИНСТИНКТ ПРЕДКОВ

      I. СУМАСШЕДШИЙ

      Последние посетители давно оставили территорию Московского зоопарка. Ворота закрылись, лучи солнца погасли на куполе соседней церкви, летняя ночь покрыла синим пологом вольеры и дорожки парка, погасила блеск прудов, перекрасила зелень деревьев в черный цвет. И звезды, как глаза любопытных волчат, засверкали на небе - им хотелось узнать, что делается в зоопарке, когда он пустеет от посетителей, назойливо сверлящих тысячами любопытных глаз обитателей сада. И глаза небесных волчат видели более любопытные вещи, чем видят глаза людей. Когда уходят посетители, звери вздыхают свободнее, как актеры, исполнив надоевшую им роль. Театр опустел, зрители разошлись, и можно, наконец, быть собою, помечтать о своем, личном, далеком, невозвратимом. Мрак расширяет тесные пределы тюрьмы, и если прищурить глаза, то можно представить себе, что находишься в беспредельной африканской пустыне, в джунглях Индии, в ледяных просторах Арктики, - кому что нравится. Лев выше поднимает свою могучую голову, шевелит ушами, как кошка, почуявшая мышь, расширяет ноздри, втягивая свежий ночной воздух, потрясает гривой и вдруг испускает короткий, отрывистый, глухой звук, похожий на рев крупного, породистого быка. Еще один короткий звук, - лев как будто прочищает горло. Потом он наклоняет морду к земле и ревет по-настоящему тем могучим, протяжным ревом, который арабы называют "раад", что значит "гром гремит". От этих звуков дрожит земля и волнами отражает "гремящий гром", который как будто исходит из самых недр земли. На несколько километров вокруг этот "гром" вспугивает зверей - и лев выходит на охоту. Сонная львица просыпается от своей дневной дремоты, зевает, потягивается и легкой походкой приближается к своему царственному пленнику - супругу. Где-то откликнулись шакалы - ведь им остаются крохи от пира властелина пустыни. Белохвостый орлан закричал пронзительно: "ай, ай, ай", как несмазанная трамвайная ось. Скрежещущий звук разорвал воздух и разбудил уток на малом пруду, они испуганно закрякали, скрываясь в осокорях. Скоро весь парк наполнился звуками. Это становилось уже настолько интересным, что из-за камней ограды совиным глазом выглянула луна. И при ее свете туша слонихи Джандау, ночевавшей по случаю теплой погоды на открытом воздухе, казалась вылитой из древней, позеленевшей бронзы, только что откопанной из земли. Слониха вытянула хобот, повертела им из стороны в сторону и недовольно фыркнула. Уши ее беспокойно зашевелились. А бурый медведь, сидевший у воды своего звериного острова на задних ляжках, зачерпнул воду правой лапой, поднес к морде и вдруг насторожился, не успев обсосать ее. Нет, решительно сегодня, в эту лунную, теплую ночь, в парке творилось что-то необычайное. И чуткое ухо сторожа уловило в оттенках звериных и птичьих криков какие-то тревожные нотки, как будто что-то неведомое и волнующее зверей приносил легкий ветерок, наполненный запахом цветов. Но что? Ни человеческое ухо, ни зрение, ни обоняние не улавливало этого. Быть может, зверей томила лунная ночь?
      Сторож медленно шел по дорожке сада мимо здания буфета. Вдруг он остановился и повернул голову. Он услышал фырканье оленя, стук копыт... Огромный марал вырвался из своего загона и, прыгая через клумбы и изгороди, мчался по направлению к большому пруду. А следом за ним, не отставая ни на шаг, бежал какой-то коренастый человек в спортивных трусиках. Олень мчался стрелою по берегу пруда, человек преследовал его, время от времени ударяя кулаком по крупу. Сторож был так удивлен, что несколько минут стоял неподвижно, не сводя глаз с фигур оленя и человека, то приближавшихся к нему, то удалявшихся. Человек, видимо, приходил все в большее возбуждение. Он начал издавать хриплые звуки, еще более пугая оленя, который пробежал уже один круг. Человек опередил оленя и старался преградить ему дорогу. Олень, не уменьшая бега, опустил рога, готовый поднять на них человека. Но человек как будто ждал этого. Он схватил оленя за рога и круто повернул шею. Олень упал со всего разбега и забил ногами. Человек издал торжествующий крик. Между ним и оленем началась борьба. Человек, не выпуская рог, стягивал оленя к воде. Ноги оленя уже бились в пруду, поднимая сверкавшие при лунном свете брызги. Неизвестно, чем могла окончиться эта необычайная борьба, но сторож уже пришел в себя. Он неистово засвистал и бросился к человеку. Пронзительный свисток разнесся по всему саду, взбудоражил и без того взволнованных зверей и птиц. Кричали обезьяны, испуганно гоготали гуси, выли волки, лаяли лисы, гортанно перекликались попугаи. Со всех концов парка сбегались сторожа. Даже звери на новой территории волновались. Бурый медведь влез, как на вышку, на дерево, ствол которого был обтянут железными листами, ухватился за сук и, раскачиваясь, пытался узнать о причине шума. Его косматые товарищи поднялись на задние лапы и смотрели на него с интересом, как бы ожидая, что он сообщит им. Но он ничего не видел, хотя и старался придать себе глубокомысленный вид. Зато лебеди на острове большого пруда были счастливее: они видели все. Их длинные шеи от испуга и любопытства вытянулись еще длиннее. И если бы они могли рассказать медведю, он узнал бы, чем окончился весь переполох.
      Увлекшийся борьбою человек увидел сторожей, когда они были от него

всего в нескольких шагах. Он неохотно оставил свою жертву, быстро поднялся, перепрыгнул с ловкостью горной козы через расставленные руки сторожа и побежал к стене, далеко оставляя за собой погоню. Однако навстречу ему бежали два сторожа с другой стороны. Человек в трусиках не растерялся. Он, по-видимому, обладал в огромной степени тем, что впоследствии научный сотрудник зоопарка назвал "ориентировочным рефлексом". В одну минуту человек учел положение, измерил расстояние между собой, преследователями и стеной, метнулся в сторону, влез на ветлу, уперся голой пяткой в ствол дерева, сильно оттолкнулся и, сделав огромный прыжок, перемахнул на стену. Оттуда он соскользнул на улицу с ловкостью ящерицы. Изумленные сторожа стояли неподвижно добрую минуту и вдруг сразу заговорили.
      Их голоса смешались с голосами зверей и птиц встревоженного парка. Неизвестно, каков был приговор зверей. Но люди единогласно решили:
      - Это был сумасшедший!
      Взмыленный олень, тяжело поводивший боками, стряхивал пену со рта и смотрел на людей своими большими глазами-сливами так, что даже неграмотные могли прочитать этот взгляд: с приговором людей олень был совершенно согласен.
      Таково же было мнение и администрации. Да, только сумасшедший мог проделать такую штуку. Но этот "охотник за оленями" - опасный сумасшедший, тем более что он, видимо, человек ловкий, сильный и находчивый.
      В парке охрана была усилена. Несколько ночей прошло спокойно. Сторожа и звери начали успокаиваться от вторжения сумасшедшего. Но когда луна была уже на ущербе и напоминала не глаз, а только коготь совы, сумасшедший вновь напомнил о себе и вызвал еще больший переполох.

      II. "ПОБЕДИТЕЛЬ ЛЬВОВ"

      Остров зверей на новой территории зоопарка был погружен в сон. Отгремел львиный рев, лев поиграл в охоту и растянулся на каменном ложе возле львицы. Мирно спали бурые медведи. Не слышно было и трубных звуков слонихи Джандау. Она лежала на боку и чутко дремала. Только мелкое зверье, ночные хищники возбужденно сновали в вольерах на парой территории и перекликались разными голосами. Перевалило за полночь. На востоке едва заметно намечался рассвет. Ночь протекала спокойно. Уставший сторож, медленно волоча ноги, подошел к скамье и уселся против львиного сектора острова зверей. У сторожа начали слипаться глаза. Тихо подкрадывалась дремота... Однако слух сторожа продолжал улавливать знакомые звуки. Сторож научился у зверей дремать чутко. Тихое, короткое рычание льва раздалось в тишине ночи. И в этом рычании послышались какие-то беспокойные нотки.
      "Быть может, над львами слишком низко пролетела птица", - подумал сторож сквозь сон, но на всякий случай приоткрыл один глаз.
      То, что он увидел, показалось ему сном. По бетонному козырьку над площадкой львов осторожно полз человек. Как он забрался туда? Что ему надо?.. Сторож открыл оба глаза и при слабом свете месяца увидел, что на человеке были одни трусики.
      "Он! Сумасшедший!" - подумал сторож.
      Человек подполз к самому краю козырька и, держась на руках, спустил переднюю часть туловища, внимательно рассматривая львов. Это было так необычно, что сторож замер в молчаливом наблюдении, ожидая, что будет дальше. Крикнуть?.. Но человек так низко висел над площадкой, что неожиданный окрик может испугать его и человек чего доброго слетит вниз и будет растерзан львами... А безумный, как будто играя с опасностью, выдвинулся еще дальше. Было совершенно непонятно, как он мог держаться в такой позе. Большая часть тела висела в воздухе, а руки лежали вдоль тела, одними пальцами опираясь на край козырька. Сторожем овладело волнение. Сон прошел. Надо было действовать, но страх за человека сковал все члены сторожа. И он неподвижно сидел на своей скамье, полуприкрытый ветвями дерева.
      Человек начал глухо ворчать, и лев ответил сердитым ответным рычаньем. Все это было так жутко, что нервы сторожа не выдержали. Он неожиданно для себя вдруг поднялся и крикнул:
      - Эй ты! Что там делаешь? Слезай оттуда!
      Этот неожиданный окрик как будто разбудил сумасшедшего. Случилось то, чего боялся сторож: по всему телу сумасшедшего прошла мелкая дрожь, руки его ослабели, и вдруг его тело, метнувшись в воздухе, полетело вниз. У сторожа перехватило дыхание. Он бросился к каменному барьеру. Тело сумасшедшего сделало в воздухе полукруг, повернулось на ноги, как тело кошки, и сторож увидал человека уже стоящим на ногах посередине площадки. Лев и львица находились у левой стены. Неожиданное падение напугало их. Звери вскочили на ноги и смотрели испуганными глазами на неожиданного нарушителя их покоя. А человек стоял неподвижно. Только голова его была втянута в плечи, как будто он сам готовился к прыжку на льва. Лев тоже пригнул голову, сердито зарычал и начал бить себя хвостом по бедрам. Страх уступал место гневу и кровожадности. За львом стояла львица, присев на ноги, как кошка, готовая к прыжку на мышь. Эта картина навеки запечатлелась в мозгу сторожа. Еще мгновение, и лев бросится на человека... Но лев как будто раздумывал, а человек стоял по-прежнему, как окаменелый. Однако каждый мускул и каждый нерв человека был напряжен, а глаза зорко следили за зверем. Лев еще ниже опустил голову, широко открыл пасть, прорычал так громко, что задрожала земля, и несколько раз поднял вертикально свой хвост. Это было высшим проявлением гнева и сигналом к действию. Лев решительным шагом двинулся к человеку. Львица продолжала стоять в той же позе, как бы наблюдая, чем окончится поединок, - готовая в каждую минуту прийти на помощь своему супругу. Лев уже был в двух шагах, а человек все еще стоял неподвижно.
      "Конец!" - подумал сторож.

      Но в это самое мгновение случилось нечто неожиданное. Все произошло так быстро, что сторож скорее понял умом, чем воспринял глазами, что произошло. Человек в неизмеримо малую долю секунды вдруг выбросил свою правую руку и нанес кулаком жестокий удар в нос льва. От боли и неожиданности лев как-то крякнул, низко опустил голову к земле и осел всем туловищем. Львица, очевидно, не могла перенести этого оскорбления, нанесенного ее царственному супругу. Ее стальные мышцы распрямились. И вытянутое тело львицы уже неслось по воздуху по направлению к человеку. Но человек замечал все. Прежде чем лапы львицы с выпущенными огромными когтями коснулись его тела, человек сделал огромный прыжок, и львица грохнулась на каменистую почву. В ту же секунду ее тело собралось в клубок, перевернулось на месте и опять вытянулось в гигантском прыжке. Но как будто невидимая сила перебрасывала тело человека. Он прыгал по площадке, как теннисный мяч, все время увертываясь от ужасных когтей. Лев в это время уже оправился от удара и, раскрыв пасть, ринулся к человеку, ноги которого едва прикоснулись к земле. Но этого было для человека достаточно, чтобы сделать новый прыжок. Человек перепрыгнул через тело льва и, наклонившись, проскользнул под летящей над ним львицей. Однако он занял неудобное положение, у самого края водоема, а лев и львица стояли на возвышенном месте справа и слева от него. И, понимая без слов друг друга, звери направились к человеку.
      "Конец!" - еще раз подумал сторож.
      Но и это был еще не конец. Когда звери были уже возле него, человек неожиданно бросился в воду бассейна, нырнул, выплыл и начал дразнить зверей гримасами и криками. Разозленный лев ревел и царапал когтями камни. Львица горящими глазами смотрела на человека, облизывалась и била себя хвостом по тугим бедрам.
      Только теперь, когда человек был в относительной безопасности, сторож пришел в себя и бросился за шестом, чтобы помочь человеку выбраться из воды.
      Когда старик вернулся с шестом к львиному острову, картина вновь изменилась. Человека в воде уже не было. Львица стояла у воды, низко склонив голову, и терла морду о плечо. Из носа у нее шла кровь. А лев с остервенением рычал и царапался у входа в свою пещеру, проделанного в стене. Он напоминал собаку, которую мальчик дразнит палкой. Лев бросался к пещере и вдруг отступал с рычаньем. У входа в пещеру сидел человек. Он держал в руке осколок бетонного козырька, отвалившийся при его падении, и храбро защищался, нанося льву короткие, меткие удары. Морда льва была окровавлена, но и человеку, видимо, досталось. На его правой руке была содрана кожа.
      Сбежавшиеся сторожа горячо обсуждали положение. Скоро к ним присоединились несколько наспех одетых сотрудников и заведующий зоопарком. Человека можно было спасти, открыв внутренний проход пещеры, но надо было предупредить возможность выхода льва вслед за человеком. Решено было спустить сверху деревянный щит, чтобы закрыть вход в пещеру. Эта работа заняла более часа, и когда щит наконец был опущен, утренняя заря уже разгоралась ярким пламенем. Теперь человек был изолирован от льва и сам находился в ловушке. Оставалось только арестовать опасного сумасшедшего. Для этого был вызван целый отряд милиции. Начальник отделения приехал на мотоциклетке. Он распорядился расставить на всякий случай милиционеров вдоль всей стены новой территории зоопарка.
      - Выходи! - крикнул милиционер, открывая внутренний проход в пещеру. Сумасшедший не заставил себя ждать. Он вышел и покорно отдался в руки милиционеров. Два дюжих милиционера схватили его за руки и вывели с каменного острова на дорожку сада. Три других милиционера оцепили группу. Сзади стояли сторожа и сотрудники зоопарка.
      Все с интересом разглядывали безумца, побывавшего в львином логове и оставшегося живым.
      - Как ваша фамилия? - спросил начальник милиции.
      Сумасшедший ничего не ответил и, улыбаясь, обвел глазами собравшуюся толпу. Это был еще молодой человек, лет двадцати пяти, коренастого сложения, с бритым, несколько скуластым лицом и тупым носом. Осмотрев толпу как будто небрежным, но на самом деле очень внимательным взором, человек в спортивных трусиках вдруг как-то обвис всем телом, как будто он впал в обморок. Милиционеры, державшие его, невольно ослабили руки. И вдруг сумасшедший сделал неожиданный рывок вниз, а вслед за тем - чудовищный прыжок. Десяток рук протянулись к нему, но его тело, как выпущенная из туго натянутого лука стрела, распласталось в воздухе, пронеслось над толпой, коснулось земли, еще раз подпрыгнуло - и человек уже мчался к забору. Это было так неожиданно, что толпа не успела прийти в себя, как голое тело уже мелькало вдали. Милиционеры и сторожа бросились вслед и еще раз остановились и ахнули, увидав, как неизвестный сделал второй гигантский прыжок. Он легче тура перескочил, не прикасаясь даже руками, через высокий забор, почти в три человеческих роста. Но там беглеца ждало разочарование. На Садовой-Кудринской улице, куда он прыгнул, стоял мотоцикл с милиционером. Правда, милиционер не успел схватить свалившегося с неба - как ему показалось - человека, но он тотчас пустил мотор и помчался вслед за убегавшим человеком.
      Однако это оказалось нелегкой задачей.

      Когда милиционер повернул свой мотоцикл на Никитскую, беглец уже приближался к Никитским воротам. Это было невероятно. Милиционер не верил своим глазам. Сумасшедший бежал с такой быстротой, что его ног не было видно, как спиц мотоцикла на полном ходу. Милиционер развил предельную скорость, и все же расстояние между ним и беглецом видимо увеличивалось. И так мог бежать человек, только что перенесший борьбу со львами, борьбу на жизнь и смерть!
      Машина все же выносливее человека, даже если он "черт, сорвавшийся с цепи". На улице Герцена милиционер, мчавшийся на мотоцикле, с радостью начал замечать, что расстояние между ним и сумасшедшим уменьшается. Беглец, видимо, начал выдыхаться. На углу Моховой расстояние между беглецом и преследователем сократилось всего до десятка метров. Милиционер уже предвкушал победу машины над этими неукротимыми мышцами. Однако и сумасшедший, очевидно, хорошо знал преимущества машины и вовремя сумел воспользоваться ими. На его счастье, с Моховой вдруг показался крытый автомобиль, ехавший по направлению к Охотному ряду с большой скоростью. Это, вероятно, какая-нибудь веселая компания "проветривалась" после бессонной ночи. Сумасшедший еще раз удивил милиционера, сделав невозможное даже для трюкового американского киноартиста: собрав остаток своих сил, сумасшедший погнался за бешено мчавшимся автомобилем и, сделав прыжок, оказался на верху автомобиля, стоя на ногах. Так он успел проехать до Охотного ряда прежде, чем перепугавшиеся пассажиры, услышавшие падение тела, не приказали шоферу затормозить машину. Но пары минут, проведенных на крыше автомобиля, было достаточно, чтобы беглецу отдохнуть. Когда он заметил, что автомобиль замедляет ход, он ловко соскочил и вновь побежал с такою скоростью, что дворник, вышедший мести улицу, окаменел с метлой в руках, видя "человека без ног", как ветер промчавшегося мимо него.
      Милиционер на мотоцикле успел крикнуть шоферу автомобиля о том, что он гонится за опасным сумасшедшим, и просил помочь ему. Шофер пустил машину на полную скорость. Теперь за беглецом гнались мотоцикл и автомобиль. Подъем Театрального проезда был взят беглецом с такою легкостью, как будто он бежал вниз, а не вверх. Человек, автомобиль и мотоцикл промчались мимо Политехнического музея и свернули на Маросейку. У Покровских ворот стоявший на посту милиционер, видя погоню, крикнул человеку:
      - Стой, стрелять буду! - Но человек продолжал бежать.
      Милиционер, больше для острастки, выстрелил вслед убегавшему. Однако пуля, видимо, задела ногу: беглец споткнулся, несколько уменьшил бег и свернул в Барашевский переулок. На двух крутых поворотах переулка автомобилю и мотоциклу пришлось задержать ход, и беглец успел передохнуть.
      У высокого пятиэтажного дома на углу Барашевского и Лялина переулка беглец вдруг остановился и прошмыгнул в подъезд. Следом за ним подъехал автомобиль, а затем появился и мотоцикл милиционера.
      След из капель крови вел на пятый этаж. Милиционер, задыхаясь от быстрого подъема, поднялся наверх и начал стучать у двери.
      Скоро дверь приоткрылась и оттуда выглянуло заспанное, взлохмаченное, бородатое лицо.
      - У вас живет молодой человек, бритый?.. - спросил милиционер.
      - Живет. Антипов. Его комната направо. Другого молодого человека нет. Антипов бритый. Да вот его дверь открыта...
      Милиционер бросился в открытую дверь и вошел в комнату. Пуста!.. Дверь на балкон раскрыта настежь.
      Милиционер вышел на балкон и увидал внизу автомобиль, милиционера, дворника и несколько случайных прохожих. Все они размахивали руками и о чем-то горячо говорили.
      - Эй! Что там у вас? - крикнул милиционер с балкона.
      - Бежал сумасшедший! - ответил ему дворник. - С балконов...
      Но милиционер уже не слушал и бросился вниз по лестнице, прыгая через четыре ступеньки.
      Когда он сбежал вниз, все начали наперебой рассказывать ему о взволновавшем их происшествии. Очевидцем был дворник (он же ночной сторож), ему и дано было слово после того, как общий гам утих.
      - Я сидел на углу, около кооператива, - говорил дворник, - покуривал, и вдруг вижу: на балкон пятого этажа выскочил человек в одних трусах, спустился вниз и повис на решетке. Покончить с собой, значит, человек хочет! А он - не тут-то было! Раскачался немного да и прыг на балкон четвертого этажа! Опять повис на руках и опять прыгнул, и так с этажа на этаж, как белка. Я и дым изо рта не успел выпустить, а он уже соскочил с последнего балкона. Эва, какая высота!
      Розыску удалось установить, что сумасшедший, оказавшийся служащим почтамта Антиповым, в то утро прибежал на Курский вокзал, вбежал на платформу, сбив с ног билетера, догнал скорый поезд, вспрыгнул на буфер и укатил.
      Дальнейшие следы его были потеряны.

      III. ЧТО ПРОИЗОШЛО В ДОМЕ ОТДЫХА

      Статья "Вечерней Москвы" под интригующим заглавием "Сумасшедший в зоопарке" и подзаголовком "Победитель львов" наделала шуму и сделала Антипова героем дня. Вскоре после появления этой статьи в "Вечерней Москве" появилось письмо в редакцию одного из сослуживцев Антипова, сообщавшего о "сумасшедшем" новые интересные данные.
      Текущим летом Антипов находился вместе с автором письма в подмосковном доме отдыха, в бывшем помещичьем имении.
      Здоровый, коренастый, но очень неловкий и неуклюжий, Антипов нередко служил мишенью для острот своих товарищей по дому отдыха. Он, видимо, никогда не занимался физкультурой и не любил спорта. Однажды, проходя по доскам, не огороженным перилами, в купальню, Антипов оступился, упал в воду и начал тонуть, отчаянно призывая на помощь. Его вытащили и прочитали ему соответствующее поучение о пользе спорта вообще и необходимости изучить плавание в частности.
      Антипов безнадежно махнул рукой и с тех пор перестал купаться, больше того: он стал бояться воды и всегда обходил пруд, не решаясь приблизиться даже к берегу. Несколько дней спустя после того, как его спасли из воды, и произошел случай, удививший всех. Была теплая, летняя ночь. Полная луна стояла над старым домом. Большинство отдыхающих уже покоилось мирным сном. Только несколько любителей "лунных ванн" сидели на скамье у пруда и мирно беседовали.
      - Тс! Смотри... что это? - сказал один из них, показывая рукой на крышу дома. Там виднелась фигура человека.
      - Антипов!
      Да, это был он. Луна ярко освещала его коренастую, характерную фигуру. Но он делал вещи, не свойственные ему. Антипов смело и быстро продвигался по самому краю крыши, подошел к высокой башне и с обезьяньей ловкостью начал взбираться по отвесной стене, цепляясь кончиками пальцев за неровности и выбоины. Он взобрался на крышу башни, затем полез на высокий шпиц. Крепко сжав шпиц ногами, он протянул руки вверх, к луне, и начал раскачиваться в такой позе. Потом, не придерживаясь руками, соскользнул вниз по шпицу, подбежал к краю крыши и вдруг прыгнул в пруд с пятидесятиметровой высоты.
      Свидетели этого необычайного прыжка сидели несколько секунд неподвижно, а придя в себя, бросились спасать самоубийцу. Но его тело не всплывало на поверхность. На месте падения расходились только широкие круги. Несколько человек начали нырять в поисках тела, как вдруг один из свидетелей этого происшествия увидел, что Антипов вынырнул на другом берегу, проплыв под водою не менее трехсот метров. Несколько человек побежали к нему по берегу, но Антипов вновь нырнул и, прежде чем они сделали несколько шагов, уже вынырнул около башни.
      Все громко заговорили и, схватив Антипова за руки, вытащили на берег. Антипов смотрел на них широко открытыми, но невидящими глазами и молчал. Потом он вздрогнул, как будто пришел в себя и, окидывая всех уже более осмысленным, но удивленным взглядом, спросил:
      - Что это? Где я?.. - Испуганно посмотрев на воду, он вдруг побежал в дом и скрылся в своей комнате. Отдыхающие и недоумении посмотрели друг на друга.
      - Лунатик! - догадался кто-то.
      - Не иначе, - согласились другие.
      Отпуск Антипова кончался, и через несколько дней он уехал в Москву. Однако вернулся на службу он не таким, каким был до поездки в дом отдыха. Товарищи стали замечать, что Антипов то впадал в крайнюю рассеянность, то уходил в себя и глубоко сосредоточивался. Кроме того, у него вероятно болели уши: они были крепко забиты ватой.
      "Ненормальность его уже тогда бросалась в глаза, но никто из товарищей не предполагал, что она примет такие опасные формы", - так заканчивалось письмо в редакцию сослуживца Антипова.

      IV. ВОСКРЕСШИЕ ИНСТИНКТЫ

      Антипову везло. О нем появилось еще одно письмо в газете - врача дома отдыха Соболева. Письмо это раскрыло наконец тайну "безумия" Антипова.
      "Я принужден признаться, - писал Соболев, - что на мне лежит вина за все злоключения т. Антипова. Он, если так можно выразиться, пал жертвой моей научной любознательности. Дело в том, что я давно работаю над вопросами изучения лунатизма. А Антипов был весьма подходящий для моих опытов субъект, так как лунатизм проявлялся у него очень резко. Лунатизм - малоизученная болезнь. По мнению И.И. Мечникова, к каковому мнению и я присоединяюсь, в состоянии лунатизма вскрываются те следы врожденных способностей (инстинктов), которые переданы нам по наследству от дочеловеческой ступени развития и которые сохраняются в скрытом виде в мозгу. Эти дремлющие инстинкты всплывают наружу потому, что работа более поздних по развитию механизмов мозга (деятельность сознания) заторможена и вместо нее мерцает взбудораженная подсознательная деятельность мозга. Проснувшись, лунатик большею частью совершенно не помнит того, что совершил в состоянии лунатизма.
      Таким образом, наш мозг как бы представляет слои геологических

"пластов". Древнейшие "пласты" скрыты более новыми "напластованиями", но продолжают существовать.
      В лунатизме меня интересовало два вопроса: 1) какое действие оказывает на лунатиков луна и 2) нельзя ли "воскресить" угасшие в современном человеке первобытные инстинкты, проявляемые при лунатизме, и "активизировать" их в бодрственном состоянии человека.
      Профессор А. Сухов, на основании работ проф. Фаусека, Бехтерева и Лазарева, полагает, что разгадку здесь надо искать в воздействии движения Луны на электрические явления в воздухе. По этому пути я и вел свои опыты. Я предложил т. Антипову подвергнуть его действию различных электрических токов, стараясь таким путем "возбудить" угасшие инстинкты. Я не скрывал от Антипова, что при благоприятном исходе опыта он будет обладать остротой чувств и навыками первобытного человека, и Антипов согласился на опыт. Разумеется, на полную реставрацию этих первобытных инстинктов надеяться нельзя было, так как за сотни тысяч лет произошли большие изменения в организме человека: например, барабанная перепонка современного человека, очевидно, не обладает уже той тонкостью звуковосприятия, тем физиологическим строением, каким обладала она у первобытного человека. Но все же Антипов мог получить невероятно обостренные чувства. Мой опыт удался: Антипов мог слышать, например, тиканье карманных часов, помещенных через комнату, узнавал запахи людей не хуже собак-ищеек и тому подобное. К сожалению, я не мог продолжать своих наблюдений, так как срок отпуска Антипова окончился, и он уехал в Москву. Я никак не ожидал, что пробужденные инстинкты заставят Антипова совершать такие безумные поступки, какие имели место в зоопарке. Так или иначе, Антипов не безумец и не сумасшедший. Я готов принять ответственность за последствия совершенного мною опыта, но Антипова эта ответственность не должна коснуться. Полагаю, что огромное значение для науки проделанного мною опыта явится смягчающим обстоятельством при суждении о моих действиях. Врач Соболев".

      V. ТОЛСТОВКА ИЛИ ЗВЕРИНАЯ ШКУРА?

      В то время как газеты, ученый мир и рядовые граждане волновались и спорили, обсуждая опыт доктора Соболева, Антипов бродил по лесам в окрестностях Москвы, прячась от людей. Он вел первобытный образ жизни, подстерегал и ловил руками птиц и рыб, спал на дереве. Однако, на его несчастье, он уже не был первобытным человеком и толстовку от Москвошвея охотно предпочел бы звериной шкуре. Он был вполне современный человек, но с изощренными, как у первобытного человека, чувствами и инстинктами. Ему хотелось в кино, он тосковал, вспоминая своих товарищей. Притом и физически он не был закален, как первобытный человек. Он умел теперь лучше управлять своим телом, но все же его мускулы были не так развиты, как у первобытного человека. Вот почему он начал уставать во время погони. Он насиловал свое тело, свои мышцы. Нет, он не был первобытным человеком. С отвращением ел он сырую дичь, мечтая о моссельпромовской столовке. А ночами он дрожал от холода. Тоска одолевала его, когда, сидя на суку и слушая уже по-осеннему завывавший ветер, он думал о манящих огнях города, уличном движении и теплой комнате на пятом этаже своего дома.
      И Антипов не выдержал.
      Однажды ночью он отравился в путь. Руководствуясь инстинктом, он, как почтовый голубь, направлялся по прямой линии к дому отдыха. Утром он постучал в комнату врача.
      Соболев очень удивился и обрадовался этому неожиданному появлению.
      - Я не могу так, - без предисловия начал Антипов, обращаясь к умывавшемуся врачу. - Я теперь ни дикарь, ни совслужащий. На войне или в экспедиции мои новые свойства, может быть, и были бы полезны, но в городе с ними беда. Уличный шум прямо оглушал меня, - я теперь понимаю, почему дикари, услыхав в первый раз ружейные выстрелы, падают на землю. Это не от страха, а потому, что их уши слышат, может быть, в сто раз сильнее, чем наши. Я шатался, когда по Покровке с треском, шумом и звоном шел трамвай. На службе я с ума сходил от трескотни пишущих машинок и арифмометров. А придешь домой - все слышно, что говорят и внизу, и с боков. Я весь дом слышал! Это прямо сводило меня с ума. Я живу на пятом, а в первом этаже под полом мышь скребет, и я слышу. Муха по стене ползет, и это слышу. Выйдешь вечером или ночью на двор и слышишь, как ревут звери в зоопарке, на другом конце Москвы. Этот звериный рев манил меня. И страшно, а тянет... Мне казалось, что только убив зверей, я смогу спокойно спать и не слышать их рева. Этот рев всю ночь преследовал меня! И запахи. Я узнал запахи всех знакомых. Едешь на трамвае, потянешь носом: Петров ехал, на бульваре Григорьевым пахнет, там Булкина прошла... голова все время этим занята... Вот только плавать, пожалуй, я не отказался бы так, как теперь умею. Это пригодится. Неровен час, упадешь в воду. Да и на спортивных состязаниях хорошо бы победить, чтобы товарищи не смеялись. А уши и нос уж пусть будут, как у всех. Не по городу такие уши...

      ***

      Необычайная история Антипова приходит к концу. Доктор Соболев удовлетворил просьбу Антипова и вернул ему нормальные чувства, оставив только способность необычайно и ловко плавать. Антипов решил воспользоваться этой способностью и выступил на водных соревнованиях. Он плыл, как дельфин, далеко оставив позади себя своих соперников. Но недалеко от финиша он вдруг ощутил необычайную слабость и начал тонуть. Его извлекли из воды. Врач, присутствовавший на состязаниях, нашел у него растяжение мышц и сухожилий.
      - Придется вам расстаться с вашими "лунатическими" дарами и заняться нормальной тренировкой, - сказал врач. - Это путь более медленный, но верный!
Александр Беляев.
Ковер-самолет
Впервые я узнал о профессоре Вагнере много лет тому назад. В одном журнале, который теперь трудно разыскать, я прочитал забавную историю - "Случай на скачках". На Московском ипподроме был большой день. Афиши оповещали о "грандиозной программе", о высоких денежных призах и драгоценных призовых кубках, об участии в скачках лучших лошадей, наездников, русских и иностранных, о встрече мировых чемпионов. Скопление публики было необычайное. Завсегдатаи бегов и скачек указывали новичкам на знаменитых наездников и красивых, выхоленных до блеска призовых лошадей, называли их звучные имена, вспоминали их родословную, победы, рекорды, резвость, имена владельцев и заводов - словом, все, что может интересовать завзятого поклонника тотализатора. И вдруг среди блестящих, гордых своею красотой представителей лошадиной аристократии кто-то заметил старую клячу. Она была так необычайно худа, что можно было легко пересчитать у нее все ребра. Разбитые ноги опухли в коленных суставах и искривлены. Голова печально опущена, нижняя отвисшая губа шевелилась, словно кляча шептала, жалуясь на свою судьбу. На кляче восседал никому не известный мальчик-жокей, босоногий, в красной ситцевой рубахе. Чьи-то зоркие глаза заметили, что мальчик привязан к лошади. Скоро ужасную клячу, словно сбежавшую с живодерни увидали и другие зрители. Люди смеялись, удивлялись, спрашивали, негодовали. Как могла попасть сюда эта лошадь? Кто допустил такое неслыханное издевательство? Какому безумцу принадлежит она? Смотрите: она дерзко становится в первый ряд с лучшими скакунами утра... Человек в цилиндре машет флажком. Медные трубы полкового оркестра блестят на солнце и сотрясают воздух звуками марша. Старт дан, и... тут начинается самое необычайное, фантастическое... Мальчик-жокей в красной ситцевой рубашке низко наклоняется к спине лошади и крепко сжимает рычажок на луке седла. В тот же момент кляча начинает с такой быстротой передвигать ноги, что кажется фантастической сороконожкой, несущейся вихрем по ипподрому. Не успели лучшие призовые лошади отойти от стартовой линии на три-четыре корпуса, как страховидная кляча обежала круг, разорвала грудью ленту у финиша, не останавливаясь, пронеслась по кругу еще два раза и, наконец, остановилась как вкопанная, низко опустив голову с отвисшей губой; при этом что-то несколько раз хлопнуло, как хлопушка. Кляча выиграла, и владелец ее должен был взять головокружительный приз. Минуту тысячи зрителей находились в оцепенении, а в следующую ипподром превратился в клокочущий вулкан. Люди обезумели, кричали, размахивали руками, истерически визжали. Вокруг клячи быстро собралась горланящая толпа. Слышались негодующие крики: - Обман! Жульничество! Долой! - Смотрите, под брюхом мотор... - Величиной с сигарную коробку... - И тонкие рычаги прикреплены к ногам. - Кто собственник этой клячи? - Убить! Растерзать его! Где он? - Вот он, в панаме... изобретатель Вагнер... - Хоть и физик, а жулик. Бей его!.. - Господа! - старался перекричать толпу человек в панаме. - Успокойтесь. Я не ставил на свою клячу. Я не собирался обыгрывать вас... И хотел только... Крики негодования заглушили его голос. Над панамой поднялись кулаки, зонты, трости. Неизвестно, чем это кончилось бы, если бы Вагнер не поднял ярко сверкнувший на солнце шар величиной с бильярдный. - Бомба! - взвизгнул он. Толпа в ужасе шарахнулась. Изобретатель исчез. Таково было событие, описанное в журнале. Я заинтересовался Вагнером, разыскал его и, познакомившись, заговорил о случае на ипподроме. Молодой изобретатель безнадежно махнул рукой. - Моя очередная глупость. Чепуха. Сколько раз я зарекался "не той улицей ходить" - не расшибать лбом стену. И вот очередная шишка... - И он потер лоб, на котором в самом деле была шишка. - Донкихотство. - Могло быть хуже, - рассмеявшись, сказал я. - Вас спасла находчивость. Но о какой стене и о каком донкихотстве вы говорите? - О стене косности, тупости, консерватизма нашего правительства и нашей общественности. Мы безнадежно отстали в технике от Европы и Америки. Мы еще с сохой не расстались. Основой нашей энергетики до сих пор являются натуральные лошадиные спины. От всего этого можно прийти в отчаянье. Не могу я с этим примириться, ну и до сих пор донкихотствую. Пользуюсь каждым удобным и неудобным случаем, чтобы убедить этих людей в том, что маленький мотор может быть сильнее большой лошади, что самодвижущийся экипаж перегонит любого рысака. - Глаза Вагнера насмешливо прищурились. - Эта кляча, которую вы видели, не живая, это автомат, механическая игрушка. Они даже не заметили этого. Увидели только моторчик и рычаги. Не правда ли, хорошо сделано? - весело спросил он, увидев на моем лице изумление, смешанное с восхищением. Вслед за этим он вздохнул. - Мне не удалось даже объяснить. Они помешаны на деньгах, на тотализаторе... Негодяи! Они заподозрили даже, что я хотел просто обыграть их. Однако перевернем эту печальную страницу и поскорее забудем о ней, - сказал Вагнер уже с обычным своим добродушием. - Меня занимает сейчас одна увлекательная идея... одно изобретение... - И он снова потер шишку на лбу. - Это вас на ипподроме так разукрасили? - спросил я. - Да... нет, это я сам себя. Одна идея голову распирает, и вот шишки. На лбу и на затылке. Заходите почаще, гостем будете. Я воспользовался этим приглашением, зачастил к Вагнеру и каждый раз заставал его с новой шишкой на голове и ссадинами на руках. "Идея", как болезнь, выходила наружу. Вагнер отделывался шутками и не открывал истинной причины этих ранений. Однажды он встретил меня с забинтованной головой и перевязанной правой рукой. Весело улыбаясь, он подал мне левую руку и сказал: - Идея созрела. Да, мне кажется, пора снимать урожай. - Не подождать ли, пока можно будет снять бинты? - участливо спросил я. - Пустяки. Если вы мне поможете... Отлично. Я и не сомневался в вас. Так вот, приезжайте ко мне на дачу завтра же, и вы увидите... Да вы сами увидите, что увидите... - и Вагнер хитро прищурил правый глаз - левый был забинтован. На другой день рано утром я сошел с поезда на заброшенном полустанке и зашагал по пустынной проселочной дороге. Кругом ни дач, ни леса. Довольно унылое, пустынное местечко. На горизонте серые крестьянские хаты - деревня Колодези - цель моего путешествия. В деревне действительно было немало колодцев с высокими журавлями. Примета: возле самого высокого журавля, в "чистой" половине крестьянской хаты, поселился Вагнер. Он встретил меня уже без бинтов, угостил крепким чаем со сливками и ржаными лепешками с маслом и сказал: - Ну-с, если вы не устали, идемте. Изобретатель взял со стола небольшой чемодан, в сенях захватил весло, две удочки и вышел на пыльную улицу. - А удочки и весло зачем? - удивленно спросил я. - Маскировка, - подмигнул мне Вагнер. - Чтобы за нами не увязались любопытные, увидав, что люди с чемоданами идут не к станции, а в поле. А так все решат, что мы отправляемся на рыбную ловлю. У меня насчет этой маскировки было особое мнение: если что и могло возбудить любопытство туземцев, так это именно удочки. Мне было хорошо известно, что на три десятка километров вокруг не было ни реки, ни озера, где бы водилась рыба. К счастью, деревня словно вымерла - все были на полевых работах. Нам встретилась только одна древняя старушка, выползшая погреться на солнце. Увидев удочки, она долго провожала нас удивленными глазами, приоткрыв беззубый рот. Мы вышли за околицу и бодро зашагали к так называемому старому полигону, отстоящему километра на четыре от деревушки. Здесь когда-то были военные лагеря. Огромное поле, поросшее сорняками, с одной стороны было огорожено покосившимся старым забором, с другой - замыкалось земляным валом. Возле забора и за ним возвышались огромные кучи сухого конского навоза. Вагнер остановился возле этих "авгиевых конюшен", бросил удочки и уселся на чемодан. Он всю дорогу хранил молчание. Я сгорал от любопытства, но не спрашивал, зная, что скоро Вагнер сам откроет мне свою тайну. И вот этот момент наступил... Начало было неожиданное. - Как вам кажется, хорошо ли сделан человек? Мне кажется, плохо. Хуже блохи. Вы смеетесь? Напрасно. Блоха - ничтожное насекомое. Так. А прыгает она в десятки и сотни раз выше своего роста. Человек же - венец мироздания - прыгает в высоту на два метра и в длину на три-четыре метра, самое большее. Разве это не оскорбительно для человеческого достоинства? - И вы решили исправить эту несправедливость природы? - спросил я Вагнера, начиная догадываться. - Да, я смею думать, что мне удастся исправить эту недоделку. Человек научился переплывать океаны, подниматься в воздух, кататься на коньках, ходить на лыжах, влезать на гладкие телеграфные столбы. Почему бы ему не научиться прыгать по-блошиному, если не в сотни, то хотя бы в десятки раз выше и дальше своего роста? Каким образом? Пользуясь мускульной силой рук и ног и небольшим приспособлением. Вагнер открыл чемодан и вынул оттуда четыре пружины, несколько напоминающие матрацные. Пружины были прикреплены к дощечкам, на дощечках имелись ремни. Две пружины были большие - для рук, - объяснил изобретатель, - и две поменьше - ножные. Вагнер быстро привязал ремнями дощечки с пружинами к ногам и попросил меня, чтобы я помог привязать пружины на руки. - Все это пока примитивно. Испытание принципа. Главная трудность - рассчитать равновесие, - говорил он, пока я затягивал ему ремни. - Благодарю вас. Теперь вы поможете мне влезть на забор. Вот нам и весло пригодится. Новорожденный человек-блоха влез на забор. Вернее сказать, я собственноручно приподнял и усадил его, так как со своими пружинами он был совершенно беспомощен. - Ну-с, итак, начинаем. Внимание! Раз, два, три!.. Вагнер прыгнул. Пружина на ноге зацепилась за выступающую доску забора, и изобретатель упал боком. - Первый блин комом, - добродушно сказал он. - Судя по вашим шишкам и царапинам, это далеко не первый блин, - заметил я. - На этих пружинах - первый. Последняя модель. Помогите мне, пожалуйста, подняться и снова взобраться на забор. Это становилось утомительным. - Итак, начинаем. - Продолжаем, - поправил я. - Весь вопрос в том, чтобы удачно прыгнуть на четвереньки. Блохе прыгать легче, у нее шесть ног, - сказал Вагнер. - А ну, гоп! Уже по тому, как он падал - головою вниз, я угадал, что прыжок снова будет неудачным. И действительно, первый удар - всею тяжестью тела - пришелся на руки. Вагнера подбросило вверх и назад. Описав дугу, он исчез за забором. Я нашел незадачливого изобретателя на куче лошадиного навоза. Вагнер лежал на спине и копошился, как жук, который тщетно пытался перевернуться на ноги. К моему удивлению, лицо Вагнера сияло от удовольствия. - Пружины-то, пружины каковы, а? Как подбросило! На этот раз будет толк. И, когда Вагнер прыгнул в третий раз, был толк. Даже, пожалуй, больший, чем ожидал сам изобретатель. "Блохе" удалось опуститься на все четыре ноги и сделать прыжок. Вагнер, по-видимому, пустил в ход мускулы ног, так как второй прыжок был выше и дальше. Третий, четвертый еще лучше. И вдруг я услышал взволнованный крик: - Держите меня! Я не могу остановиться! Несчастный! Об этом он и не подумал. Я бросился за ним, но куда там! Вагнер, как гигантская блоха, огромными прыжками быстро удалялся от меня. Высокий земляной вал преграждал ему путь. Прыгун не мог повернуть в сторону. Еще несколько прыжков - и Вагнер ударился головой о земляной вал, перевернулся вверх ногами и упал. - Я не пробил дыры в земляном валу? - медленно, с трудом ворочая языком, спросил меня Вагнер, когда пришел в себя. Он еще мог шутить.

x x x
Я не видел Вагнера несколько лет. Неожиданно он сам напомнил о себе, позвонив по телефону. Он приглашал меня к себе на дачу так просто, словно мы расстались с ним только вчера. "Есть новости. Если позволите, я заеду за вами на автомобиле". Не прошло и часа, как я уже ехал с Вагнером в его машине по великолепной автостраде Москва - Минск. Внешне Вагнер мало изменился, только борода его стала как будто длиннее и гуще. Он сам правил крытым автомобилем удлиненной, хороню обтекаемой формы. Машина летела с такой скоростью, что я едва мог различить встречные мосты, красивые гостиницы, стоявшие у дороги в живописных уголках - на лесистых холмах или на берегу реки. После часа такой бешеной езды Вагнер уменьшил скорость, свернул с автострады на хорошую шоссейную дорогу, еще с полчаса летел со скоростью пятидесяти километров в час и, наконец, остановился возле уединенного коттеджа. - Вот мы и дома. Мы наскоро позавтракали в уютной столовой с широким венецианским окном. Вагнер неожиданно вынул откуда-то из-под стола массивный бокал и протянул мне: - Держите! Я принял бокал и был очень удивлен, не почувствовав его тяжести. Поставил на стол, но не успел разжать пальцы, как бокал взлетел к потолку и там остался. Должно быть, вид у меня был комический, потому что Вагнер рассмеялся и сказал: - Ну и вид у вас! Хоть на экран. Однако из чего же вы будете пить яблочный сидр? Сами виноваты. Других стаканов у меня нет. - Вы, может быть, мне все-таки объясните, профессор, этот фокус? - спросил я. - Я не фокусник и не волшебник, - ответил он, как будто немного обидевшись. - Бокал был, кажется, металлический. В потолке же, вероятно, был скрытый магнит. Угадал я или нет? - Все в свое время объяснится. Погода отличная, идемте подышать чистым воздухом. Но прежде я хочу взвесить вас на весах. - Он взвесил меня, зачем-то предложил положить в карман гирьки весом в 1 килограмм 800 граммов и сказал: "Пунктум". Мы вышли из дому и направились к большому полю, которое виднелось за березовой рощей. Мне показалось, что среди поля находится озеро: между белыми стволами берез я видел блестящую поверхность, и, только подойдя ближе, я убедился в своей ошибке: большая часть поля была покрыта словно блестящим войлоком, ровным и гладким. Издали этот "ковер" с матовым блеском светло-серого цвета был похож на поверхность воды. Вагнер смело зашагал по "озеру", я совсем несмело - за ним. Посредине "ковра" площадью несколько сот квадратных метров я увидел небольшой крест, как мне показалось. Когда мы подошли к нему ближе, оказалось, что одна "крестовина" представляла собой щель в ковре, а другая - повернутый поперек щели болт, сидящий на стержне. От этого центрального креста расходились во все стороны скобы, несколько напоминающие дверные ручки. Вагнер повернул болт так, что он стал против отверстия. В то же мгновение я почувствовал, что мы поднимаемся, как на ковре-самолете. - Держитесь за скобы! - крикнул мне Вагнер. Я ухватился за ручку, и вовремя, так как наш "самолет" сильно качнуло. К счастью, порывов ветра больше не повторялось, и мы так плавно поднимались, что я не мог отделаться от впечатления, будто не мы идем вверх, а земля, поле, березовая роща, дача Вагнера медленно опускаются. - Наш ковер-самолет поднимался бы быстрее, если бы не сопротивление воздуха, - сказал Вагнер. Он сидел против меня, держась за скобу, похожую на дверную ручку. Нас разделяла щель, сквозь которую, когда ковер-самолет находился на земле, пропускался болт, удерживающий самолет от подъема, как якорь. - Да, наш летательный аппарат не слишком-то обтекаемой формы; по крайней мере при полетах по вертикали, - отозвался я, с трудом заставляя себя говорить: до такой степени ошеломило меня это необычайное приключение. - Теперь вы не скажете, что над нами магнит, который притягивает нас? - спросил Вагнер, хитро прищурив голубые глаза. - Увы, это выше моего понимания, - ответил я. Вагнер громко захохотал. - Трудная задача, - наконец сказал он. - Вы можете вообразить, что я изобрел какой-нибудь кеворит-экран, защищающий тела от земного тяготения. Но кеворит - чистейшая и неосуществимая фантазия. Вы могли бы вообразить, что я зарядил наш ковер-самолет электричеством, одноименным с земным зарядом, и ковер-самолет отскочил от земли, как бузинный шарик... - Я ничего не воображаю, - возразил я. - Сейчас меня интересует, как высоко мы поднимемся. Ведь мы одеты по-летнему, и у нас нет кислородных приборов. - Можете быть совершенно спокойны, - ответил Вагнер. - Поземная сила нашего ковра-самолета очень невелика. Его потолок имеет всего две-три сотни метров. Видите, наш подъем уже замедляется. А когда наступит вечер, температура понизится, влажность воздуха увеличится, и наш ковер-самолет пойдет на снижение. Мой расчет совершенно точен. Пунктум. Недаром я выверил ваш вес. Ну вот. А пока... у нас есть еще много времени, и я могу объяснить вам секрет нашего ковра-самолета... Смотрите, сколько мальчишек сбежалось посмотреть на нас. И откуда только они берутся?.. Кричат, машут шапками... Нас медленно относило за рощу. Скоро река и толпа ребят на берегу скрылись из виду. - Так вот, - продолжал Вагнер, - все эти чудеса родились из научных работ над физикой тонких пленок, малоизвестных широкой публике. Советую вам познакомиться с этим предметом. Коротко говоря, наш ковер-самолет сделан из так называемой твердой цепи. Это тело, состоящее из множества ячеек-пузырьков. Сплав магния и бериллия. Размер ячеек меньше одного миллиметра, а толщина стенок - одна десятитысячная миллиметра. Пустоты ячеек заполнены водородом. При толщине стенок - тонких пленок - в одну тысячную миллиметра уже получается невесомый материал, а при толщине в одну десятитысячную, как у нас, металл становится летающим. При известной величине ковра-самолета из такого металла он, как видите, может поднять не только самого себя, но и добавочный груз. Простите, но я сниму ботинки - привык ходить на даче босиком, - прервал он свои объяснения, снял ботинки и поставил возле себя. - Итак, - сказал он... Но в этот момент неизвестно откуда налетел порыв ветра, наш ковер-самолет качнуло, ботинки полетели на землю, облегченный самолет рванулся вверх. Вагнер вскрикнул, и этот крик больше походил на стон. Я понял: увы, теперь нам не помогут ни ночная сырость, ни понижение температуры. Мы не могли выпустить газ, чтобы снизиться, как аэронавты. Газ нашего ковра-самолета был глубоко запрятан внутри искусственной "пенистой" структуры. Мы не могли управлять движением самолета ни по вертикали, ни по горизонтали. Мы были беспомощны. У нас не было радиостанции. Мы не имели запасов пищи и воды. Этот Вагнер - неплохой изобретатель, но очень непрактичный человек. Я был зол на него, тем более что мне уже хотелось есть и мучила жажда. - Не напоминает ли вам наше положение старую историю о человеке, который вздумал прыгать по-блошиному? Вагнер сердито засопел, но промолчал. - Нечего сказать, в хорошенькое положение мы попали, - продолжал я пилить его. - Ночью может наступить буря, наш ковер-самолет перевернет, и мы разобьемся. Или же мы съедим друг друга от голода, как потерпевшие кораблекрушение. Или погибнем от жажды, и наши тела будут расклеваны птицами... Вагнер громко расхохотался. - Я не знал, что вы такой веселый человек и умеете шутить в самых затруднительных обстоятельствах! - искренне сказал он, и мне стало стыдно. - Но положение наше не столь уж трагическое, как вам кажется. К счастью, мой ковер-самолет сварен из твердой пены, которая довольно-таки хрупка. Мы можем отламывать куски от нашего ковра, он уменьшится в размерах и опустится, как опускается плот под непосильной тяжестью. Скорее за работу! Вагнер стал отламывать куски пористой пены, начиная с краев щели в центре ковра. Я последовал его примеру. Мы бросали обломанные куски в сторону и вниз, но они неизменно всплывали наверх и пропадали где-то в синеве неба. - Сплав недешевый, жаль терять эти куски, но мои знакомые летчики поймают их в сети. Все эти куски будут летать на одной высоте, не выше десятка километров. Видите, мы уже снижаемся. Еще несколько кусков... Подождите бросать, под нами, кажется, озеро. Так и есть. Придется сбросить балласт. Снимайте ботинки! Мы благополучно приземлились в зарослях орешника и привязали подтяжками и поясами изуродованный ковер-самолет, чтобы он не улетел. Домой возвращались босиком, голодные и возбужденные...

Александр Беляев
ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ РАКОМ?
Биологический рассказ-фантазия
Если вы думаете, что раком быть легко, то глубоко ошибаетесь. Мне пришлось превратиться в рака не более как на час, и этот час оставил самые тягостные воспоминания. Только, пожалуйста, не спрашивайте, как это могло произойти, иначе поставите меня в очень затруднительное положение. Я сидел под корнями старой ветлы на чистом донном песке небольшой речонки и поджидал добычу. Я был голоден, ужасно голоден. В это утро я позавтракал только одной улиткой. Голод - пренеприятное чувство. Мимо меня проплыла большая водяная крыса. Лучшего обеда нельзя было себе и представить. Довольно зацепить крысу клешней и держать ее под водой, пока она не подохнет без воздуха, и потом можно есть до отвала. Но я пропустил крысу, потому что был очень слаб. Я не справился бы с ней. И потом, у меня болела голова. Отчаянные головные боли мучили меня невыносимо. У вас бывают мигрени? Вы представляете себе эту ужасную нудную боль? Так вот, именно так болела моя голова, и не только голова: грудь сдавливало так, что я еле дышал, хвост, казалось, попал в тиски, клешни и ноги нестерпимо ныли. Я был самым несчастным существом в мире. Боль все усиливалась, и скоро у меня даже аппетит пропал. Необычайное беспокойство овладело мною. Я сделался нервным, раздражительным. Очевидно, я заболел какой-то тяжелой болезнью. Я забрался в свою нору, под корни ветлы. Здесь было прохладнее, но боль не утихала. Я слышал, как на берегу реки, звеня колокольчиками, подошли коровы. Они громко мычали и мутили воду ногами. Я ненавижу этих гигантских тварей, которые невыносимо шумят и распугивают насекомых и лягушек. Но на этот раз я ненавидел их так, как никогда. Безумно хотелось тишины. Болели глаза, болели уши, не было кусочка в моем теле, который не болел бы и не ныл. А тут еще разразилась гроза. Она всегда действует на нервы. Право, я готов был с ума сойти. Я залез в нору еще глубже и неожиданно столкнулся там с довольно большим раком, который жил недалеко от меня. Я не стал выгонять его: я был слишком слаб. С моим соседом тоже творилось что-то неладное. Он ерзал по песку, поворачивался из стороны в сторону, поднимал клешни, тер их одна о другую, постукивал, хлопал по песку, даже становился на голову. Бедняга, наверно, сошел с ума. Наконец, он положил левую клешню на песок и, прижав правой, начал ее сильно дергать. И вдруг я увидал, что из левой клешни вылезла, как из перчатки, нежная "телесная" клешня, лишенная панцирной оболочки. Тогда я понял его болезнь, понял и свою. Мы линяли. Вы знаете. Но одно дело знать, а другое - испытать на себе. Представьте себе, что какой-нибудь сумасшедший средневековый рыцарь заковал в железные латы своего новорожденного младенца, чтобы младенец от рождения имел вид рыцаря. Тело младенца растет, а железные латы остаются все теми же. Как должно страдать это тело!.. Нечто подобное испытывал и я, и больше всего доставалось голове. Когда я был человеком, мне приходилось читать в одном кошмарном рассказе, как некий скульптор, делая форму с головы живого человека, облил эту голову не гипсом, а особым составом, который, высыхая, превращается в вещество крепче гранита. Несчастный задохся в непроницаемой каменной оболочке. Так и я на дне реки был похож на этого несчастного. Скоро боль сделалась настолько невыносимой, что и я, впав в бешенство, начал проделывать все те безумства, которые проделывал на моих глазах сосед. Я кувыркался, валялся, переворачивался с боку на бок, становился на голову, раскачивался, бился головой о корни и камни, бил клешнями, как будто отчаянно аплодируя, вертелся, егозил. Я спасал свою жизнь. Мое нежное тело было заковано в жесткий панцирь, и он душил меня. Я чувствовал, что если мне не удастся освободиться от этой тюрьмы, то она удушит меня. Я ползал по своей норе, как бы желая уйти от самого себя, силы постепенно оставляли меня. На несколько секунд я погружался в тяжелое забытье, как лихорадящие больные. Потом острая боль во всем теле приводила в себя и опять начиналась "борьба с самим собой". Кто придумал эти ужасные пытки?.. Концы моих ног как будто были зажаты в тиски. И кто-то безумно жестокий медленно, минута за минутой все крепче сжимал эти тиски... О, если бы раки могли кричать!.. Они кричали бы душераздирающим криком. Но я не мог кричать. Я должен был молча переносить эти страдания... В те мгновения, когда сама боль словно отдыхала и набиралась сил, я смотрел, что делается с моим соседом. Он уже освободил и вторую клешню. Панцирь на головогруди у него стоял коробом. Я позавидовал ему, но в ту же минуту с ужасом заметил, что в отчаянных усилиях освободиться поскорее рак оторвал одну из своих десяти ног. Положим, у него оставалось еще девять, а оторванная нога должна была отрасти, но все-таки это было страшно, потому что рак без одной ноги уже не может так бороться за свое существование, как совершенно здоровый рак. А ведь у нас были свои враги. Клешни горели как в огне и болели, а я все колотил их одна о другую, как извозчик, хлопающий на морозе рукавицами, чтобы согреться. Когда же будет этому конец?.. Я упер голову в песок, стал на клешни, поднял хвост вверх и с силой махнул им. В тот же момент я почувствовал, что у меня лопнула кожа, соединяющая панцирь головогруди с хвостом. О, какое блаженство! Под панцирь проникла прохладная вода и освежила намученное, истерзанное тело, правда, на очень небольшом пространстве. Я сделал еще одно усилие - панцирь приподнялся на спине, но зато в самом узком месте головы почувствовалась еще более нестерпимая боль. Я готов был лечь навзничь, чтобы прижать отставший панцирь обратно к спине, но в то же мгновение застыл от новой острой боли. Мои глаза! Они отдирались от тела вместе с отставшим панцирем. Я ничего не видел. Глаза горели, точно их прожгли каленым железом. Назад уже не было выхода, спасение только в том, чтобы окончательно освободиться от панциря. Наконец мне удалось освободить глаза и сяжки. Еще несколько "нерачьих" (не могу же я сказать "нечеловеческих"!) усилий, и я сбросил панцирь, вытянул ноги из узких оболочек. Свобода! Свобода!.. Несколько мгновений лежал неподвижно. Боли сразу утихли. Я испытывал чувство блаженства, холодная вода непривычно щекотала мое голенькое тело. Я вновь видел. Видел панцирь, лежащий рядом со мной. Как странно было его видеть! Как будто рядом со мной лежал мой труп. Ведь он как две капли воды похож на меня! Как тихо! Или я оглох? Прислушиваюсь, но ни единого звука не доносится до меня, как будто все звуки умерли... В самом деле, что со мной? Неужели оглох? Новое странное ощущение овладевает мною. Я как будто утратил чувство равновесия. Не могу понять: лежу ли я на боку или на спине. Попробовал перевернуться, прилег на бок, ощутил на нежной кожице прикосновение песка, но чувство равновесия ничем не проявляло себя. Что делать?.. И вот тут-то мне на помощь пришел инстинкт. Я ничего не знал о том, как устроено ухо рака. Я не знал, что внутри этого уха есть особые волоски, соединенные с нервами, что эти волоски - разной толщины - резонируют на звуки разной высоты; не знал я и того, что эти "струны" в ушах рака действуют только в том случае, если волоски натягиваются посторонним предметом - песчинкой, маленьким камешком. Я не знал всего этого, но инстинктивно начал набирать своими нежными клешнями песок и засовывать себе в уши - маленькие дырочки у основания коротких усиков. Таким образом мне удалось починить свой орган слуха. Как только песчинки были засунуты в уши, я начал слышать. Хотите знать, как я слышал? Ну, конечно, не так хорошо, как слышит человек. Заткните ваши уши пальцами, и вы услышите шум и гул. Поднимайте пальцы вверх и вниз, не вынимая из ушей. Высота гула изменится. Конечно, это не совсем так, как слышит рак, но иначе я не могу объяснить вам этого. Итак, я начал слышать, а, вместе с тем, восстановилось и чувство равновесия: когда я находился в вертикальном положении, камешек в ухе висел ровно, если же мое тело наклонялось, камешек нажимал на один из волосков в боковых стенках слухового мешочка и таким образом я чувствовал крен в ту или иную сторону. Итак, теперь я вновь видел, слышал и управлял своими движениями. Обоняния я не терял. Но каким беспомощным существом я был в то время! Песок казался мне чрезвычайно жестким, ходить по нему "босиком" было очень больно. Тело было совершенно беззащитно, мучил холод, а мягкими клешнями я не мог поймать хорошую добычу. Да, пожалуй, твердую пищу я и не переварил бы. Ведь я сбросил не только панцирь. Я переменил все сяжки, сдал в архив старые глаза, жабры, зубы, даже пищеварительный канал! Это было похоже на омоложение, но я предпочел бы не омоложаться до степени новорожденного младенца. Я был беззащитен. "Вот что ожидает меня!" - с ужасом подумал я, глядя на своего соседа. Увы, ему не повезло. Старый рак - свой же брат! - еще не сбросивший панциря, схватил несчастного моего соседа и раздирал клешнями его нежное тело. А тот ничего не мог поделать. Он не мог даже убежать... Теперь все: и водяные крысы, и рыбы, и лягушки, и даже сами раки - могут безнаказанно полакомиться мною... Что делать? Куда бежать?.. С новым чувством я посмотрел на свой покинутый панцирь. Он так хорошо защищал меня!.. Я уполз в нору как можно дальше, забился под корчагу в такое место, где меня никто не мог видеть, и сидел, питаясь очень скудно, сидел в ожидании того времени, когда на моем теле появится новый панцирь... Если ко всему этому прибавить, что рак в первый год от рождения линяет по шесть-восемь раз, во второй год - шесть раз и только с шестого года начинает линять по одному разу в год, то есть только по одному разу в год испытывает все эти муки, о которых я дал вам лишь слабое представление, то скажите сами, легко ли быть раком?

Александр БЕЛЯЕВ
МИСТЕР СМЕХ

      НА РАСПУТЬЕ

      Спольдинг вспомнил счастливые, как ему казалось, минуты, когда он положил в портфель аттестат об окончании политехнического института.
      Он инженер-механик, и перед ним открыт весь мир. Для него светит солнце. Для него улыбаются девушки. Для него распускают павлиньи хвосты роскоши витрины магазинов, для него играет веселая музыка в нарядных кафе, для него скользят по асфальту блестящие автомобили.
      Правда, сегодня все это еще недоступно для него, но, быть может, завтра он возьмет под руку голубоглазую девушку с ярко-пунцовыми губами, сядет с ней в блестящий автомобиль, поедет в лучший ресторан города.
      Ну, понятно, это все будет "завтра" не в буквальном смысле слова. Надо найти работу. Послужить инженером у хозяина. Скопить немного денег и открыть собственное дело. А дальше все пойдет как по маслу.
      Найти работу... Это, конечно, не легко. Спольдинг хорошо знает об этом. Но кризис и безработица - страшные слова не для него, Спольдинга. Разве в институте у кого-нибудь из студентов был такой рост, вес, такие мускулы, как у него? Разве во всех спортивных состязаниях он не побеждал всех своих товарищей? А голова! Разве он не кончил высшую школу одним из первых - мог бы и первым, если бы не слишком увлекался спортом.
      Главное же, ни у кого нет такой стальной воли, такого упрямого стремления к власти, такой страстной жажды богатства, такого аппетита ко всем благам жизни и такой фанатичной настойчивости в достижении цели.
      И Спольдинг ринулся головой в свалку, как изголодавшийся волчонок, пустив в ход и волю, и жажду, и зубы, и когти. Но вскоре оказалось, что всего этого мало. Когти ему понадобились только на то, чтобы однажды в сердцах сорвать висевшее на воротах завода объявление "Приема нет". Зубами он грыз от злости камышовую трость, получая очередной отказ. В большинстве случаев ему не удавалось проникнуть не только в кабинет директора, но и к секретарю. Ему оставалось лишь говорить по телефону из проходной конторы или из вестибюля. Однажды он попытался силой прорвать кордон, но был с позором, под руки, выведен из кабинета личного секретаря машиностроительного магната.
      Он жил на случайные мелкие заработки, нередко недоедал и ожесточался; он со злорадством думал о том, как сам будет еще более беспощаден с неудачником, когда все же достигнет вершин земного благополучия. И если обычные пути трудны, нужно находить более быстрые, новые, необычные.
      Новые пути! Где они, эти новые пути? Спольдинг начал жадно прислушиваться, ловить каждое слово о быстрых или необычайных способах обогащения.
      Как-то в вагоне подземной железной дороги Спольдинг услышал разговор об удаче одного писателя-юмориста, который одной книгой сделал себе огромное состояние. Спольдинг сам читал эту веселую книгу и от души хохотал. Но ведь у него, Спольдинга, нет литературного дарования. Через несколько дней он прочитал о человеке, нажившем, несмотря на кризис, миллионы на патентованном средстве для ращения волос. Секрет заключался в том, что это средство - невероятно, но факт - действительно вызывало усиленный рост волос. А изобрести такое или подобное средство - не легкий и не скорый путь. В другой газете сообщалось о колоссальных заработках знаменитого комического киноартиста Престо. Увы, у Спольдинга не было и артистических талантов.
      Усталый, раздраженный, с тяжелым грузом дневных огорчений и обид, поздно вечером возвращался Спольдинг домой. Шагал он по узкой комнате с окном во двор и слушал, как за стеной кто-то заунывно играл на странном инструменте. Звуки напоминали то флейту, то скрипку, то человеческое контральто.
      Эти звуки действовали ему на нервы. Непонятен был тембр, непонятна меняющаяся мелодия - то чарующая, прекрасная, то кошмарная, нелепая. Непонятны были, как и вчера вечером, неожиданные переходы музыкальных звуков в пулеметную стрельбу, впрочем, очень скоро прекратившуюся. Непонятен, наконец, был исполнитель. Ученик не мог играть столь блестяще такие технически сложные вещи, артист не мог исполнять музыкальные нелепицы, странные по содержанию и форме.
      Уже несколько дней эти звуки интригуют и беспокоят Спольдинга. Надо будет спросить у хозяйки дома, кто поселился в соседней комнате. И сегодня за стеной после певучей скрипичной мелодии вдруг послышался адский железный скрежет, свист, верещанье.
      Спольдинг начал стучать в стену.
      Звуки умолкли.

      КОРОЛЕВА СЛЕЗ

      Стучат...
      - Войдите.
      В полуоткрытых дверях появилась высокая краснощекая сорокалетняя хозяйка пансиона. Не входя в комнату, она сказала:
      - Простите, мистер Спольдинг... Вам, кажется, мешает соседка своей ужасной музыкой? Я скажу ей, чтобы она не играла позже восьми часов вечера.
      - Благодарю вас, миссис Адаме, - ответил Спольдинг. - Эта музыка действительно несколько беспокоит меня. Но я не хотел бы стеснять соседку, если для нее эти звуковые феномены не забава, а работа. Я могу приходить домой позже...
      - Ах, нет, нет! Я непременно скажу мисс Бульвер. Она непозволительно молода... то есть я хотела сказать: непозволительно оригиналка по своей молодости. Изобретательница! - с долей презрения закончила миссис Адаме свою аттестацию.
      Спольдинг заинтересовался:
      - Оригиналка? Изобретательница? И что же она изобретает? Да вы войдите в комнату, миссис Адаме!
      Но миссис Адаме не так была воспитана, чтобы заходить в комнату одинокого холостяка. Она осталась у двери.
      - Благодарю вас, но я тороплюсь, - ответила она. - Я не хочу сказать ничего плохого о мисс Бульвер, но все эти изобретатели немножко того. - И Адаме повертела толстым пальцем с двумя обручальными кольцами возле лба. - Она говорит, что изобретает такую песенку, от которой заплачет весь мир: и грудной младенец, и столетний старик, и счастливая невеста, и жизнерадостный юноша, даже кошки и собаки. Она так говорит: "И тогда я буду Королевой слез", - это ее собственные слова, я ничего не прибавляю.
      Миссис Адаме позвали, она извинилась, одарила на прощанье Спольдинга улыбкой и ушла.
      ...Во втором этаже находилась широкая застекленная веранда, выходившая в садик с чахлыми деревцами и двумя клумбами.
      Веранда была своего рода клубом для жильцов миссис Адаме. Здесь стояли столики, плетеная мебель, искусственные пальмы в углах, горшки с цветами на подоконниках и клетка с зеленым попугаем, любимцем хозяйки. Вечерами здесь играли в шахматы и домино, болтали, танцевали под граммофон, читали газеты, иногда пили чай и закусывали.
      До сих пор Спольдинг не посещал этого клуба, где собирались мелкие служащие, кустари, продавцы вразнос, неудачливые комиссионеры и агенты по сбыту патентованных средств, начинающие писатели, студенты, - дом был большой, жильцы часто менялись. Теперь Спольдинг зачастил в клуб и здесь встретился с мисс Бульвер.
      Прежде чем познакомиться, он несколько дней изучал ее. Аттестация, данная миссис Адаме, совершенно не подходила к этой девушке. Она совсем не походила на оригиналку, а тем более на "тронутого" изобретателя. Простая, спокойная. Черты лица правильные, приятные.
      - Вы называете себя Королевой слез? - спросил однажды Спольдинг.
      Бульвер улыбнулась.
      - Я хочу стать ею. И не только Королевой слез, но и Королевой радости, Королевой человеческого настроения, если хотите.
      - Заставлять людей плакать или смеяться? Разве это возможно?
      - А разве это и сейчас не существует? - ответила Бульвер вопросом на вопрос. - Разве вы не встречали впечатлительных, простых людей, которые не могут удержаться от слез, когда слышат звуки похоронного марша, исполняемого духовым оркестром? И разве у этих людей не начинают ноги сами приплясывать при звуках плясовой песни? Когда мы до конца проникнем в тайну веселого и грустного, у нас заплачут и засмеются не только самые чувствительные и впечатлительные люди. Мы заставим плясать под нашу дудку само горе, а радость - проливать горючие слезы.
      Спольдинг улыбнулся.
      - Да, это зрелище, достойное богов, - сказал он. - И вы полагаете, что из этого можно извлекать доллары?
      - Мой патрон, мистер Гоуд, полагает, что да. Иначе он не субсидировал бы, хотя и в очень скромных размерах, моих опытов.
      - Мистер Гоуд? Чем же он занимается?
      - Механическим производством веселья и грусти. Он фабрикант граммофонных пластинок.
      И девушка рассказала Спольдингу историю своих деловых отношений с мистером Гоудом.
      Лючия Бульвер окончила консерваторию по классу композиции. Уже на последних курсах консерватории она занялась теоретической работой, которая ее чрезвычайно увлекла. Она хотела постичь в музыке тайну прекрасного. Почему одна последовательность звуков оставляет нас равнодушными, другая раздражает, третья пленяет? На эти вопросы не было ответа ни в теории гармонии и контрапункта, ни в сочинениях по эстетике и психологии. Тогда Бульвер взялась за теоретические работы по акустике и физиологии.
      - И какую же практическую цель вы преследовали? - спросил Спольдинг.

      - В начале этой работы я не думала ни о какой практической цели. Открыть тайну прекрасного! Изучая узоры нотописи и звукозаписей, я пыталась в этих узорах найти закономерности. И кое-что мне уже удалось. Потом попробовала сама составлять узоры и переводить их в звуки, и, представьте, у меня начали получаться довольно неожиданные, оригинальные мелодии.
      Однажды я принесла мистеру Гоуду сочиненную мной песенку. Случайно вместе с нотами выпал из портфеля один из таких узоров. Мистер Гоуд заинтересовался, спросил меня, что это за кабалистика. Я объяснила. Мистер Гоуд сказал: "Интересно. Пожалуй, из этого может выйти толк. Вы знаете, я скупаю у композиторов новые песни и романсы... Монопольно. Только для моих пластинок. В нотном издательстве они не появляются. Но с композиторами, не обижайтесь, трудно ладить. Как только композитору удается написать одну-две популярные песенки, он начинает зазнаваться и заламывает несуразно высокую цену. Этак и разориться недолго. И вот, если бы вам удалось изобрести аппарат, при помощи которого можно было бы механически фабриковать мелодии, ну хотя бы так, как получается итоговая цифра на арифмометре, - это было бы замечательно. Я больше не нуждался бы в композиторах, освободился бы от их капризов и чрезмерных претензий. Чудесно! Посадить за аппарат рабочего или машинистку - и пожалуйста! Одна хорошенькая мелодия за другой падают вам в руки. Только верти ручку, и деньги сами посыплются. И мир будет наводнен новыми песнями. Сможете это сделать, мисс?"
      Я ответила, что у меня не было мысли о полной замене художественного творчества машиной и едва ли это возможно.
      "Математические исчисления не менее сложны, чем ваши композиционные измышления, а, тем не менее, счетные машины прекрасно заменяют работу мозга.
      Попробуйте. Я могу субсидировать ваши опыты. Если же вы добьетесь удачи, ваше будущее вполне обеспечено".
      Я приняла это предложение.
      - И каковы же ваши успехи? - спросил Спольдинг.
      - Мне удалось уже овладеть кое-какими эстетическими формулами для математического построения мелодий. И если эта работа пойдет с таким же успехом и дальше...
      По веранде прошла миссис Адаме. Был поздний час, веранда почти опустела. Бульвер пожелала Спольдингу покойной ночи и ушла.

      ЭВРИКА!

      После того как Спольдинг узнал, чем занимается Бульвер, он потерял к ней всякий интерес, как к "сфинксу без тайны".
      Месяц спустя после разговора с Бульвер Спольдинг однажды, возвращаясь домой в вагоне подземной железной дороги, прочитал в газете: "Концерну Бэкфорда угрожает крах".
      Спольдинга интересовало все, что касалось возвышения и падения людей - от судьбы Наполеона до истории миллионов Ротшильда и Рокфеллера. И он внимательно прочитал газетную заметку. Оказалось, что Бэкфорд был одним из "гегманов" - профессионалов-шутников, нечто вроде французских конферансье. Это Спольдинг знал. Но дальше для него были новости. Оказалось, что "торговля смехом" поставлена в Америке на широкую ногу. Выдумывание острот - такой же "бизнес", как и изготовление шляп или запонок. И крупнейшим "концерном" такого рода являлось предприятие мистера Бэкфорда - "первого гегмана в Америке". Он придумывал и продавал остроты, писал скетчи, юмористические номера для музыкальной комедии, для работников эстрады, клоунов и комиков театра. Нажив на этом небольшое состояние, он начал покупать и перепродавать чужие остроты, собирать и систематизировать "мировые запасы смехотворения" - юмористические книги, исторические анекдоты, граммофонные пластинки с юмористическими записями. Его каталог содержал более сорока тысяч острот, шуток, анекдотов. Весь материал систематизировался по темам, пронумеровывался, каталогизировался. Любую шутку можно было найти в течение двадцати секунд.
      Каждый год каталог пополнялся на три тысячи номеров. Чтобы отобрать первые сорок тысяч, Бэкфорду пришлось просмотреть более трех миллионов шуток и острот. Заказчик требовал, чтобы в программах, составленных Бэкфордом, слушатель смеялся не менее восьмидесяти раз в час. Бэкфорд перевыполнил это требование: слушатели смеялись от девяноста до ста раз, а в самых лучших программах даже - рекордная цифра - сто двадцать раз в течение получаса. По теории Бэкфорда, зрители и слушатели не гонятся за новыми шутками, которые к тому же трудно изобретать.
      Все, что требуется от профессионала, - умело подобрать старые остроты.
      Теория эта как будто оправдывалась жизнью, по крайней мере, дела "концерна" шли успешно.
      Бэкфорд оброс "дочерними" предприятиями: кино, мюзик-холлами и прочими - и даже обзавелся банком. И вдруг все это солидное здание начало давать трещину за трещиной. По необъяснимой причине слушатели и зрители смеялись все реже и реже: семьдесят, шестьдесят, сорок, двадцать раз в продолжение часа вместо восьмидесяти, девяноста, ста "обязательных". Сбыт сокращался...
      Почему? Спольдинг задумался. Быть может, Бэкфорд не учел изменившихся

обстоятельств.
      Кризис. Общее тревожное настроение в стране и во всем старом мире. Чувство неустойчивости, неуверенности. Бэкфорд был грубый практик. Он не пытался ответить на вопрос теоретически. Заглянуть, вскрыть природу смешного. Изучить психологию современного зрителя, слушателя, читателя. Меняются люди, меняется их отношение и к смешному. То, что смешило вчера, вызывает сегодня недоумение. Понятие смешного подвижно и разнообразно. Но какие-то общие принципы смеха должны существовать. Быть может, они сводятся к пяти-шести основным "формулам". И если их найти и умело применять сообразно людям и обстоятельствам, люди начнут смеяться безотказно. А почему же нет? Надеется же Бульвер найти принципы прекрасного? И если да, то... ведь это же золотые россыпи! Бэкфорд был и остался мелким кустарем. Он не понял, что смех не только валюта, но и могущественная сила. Как заманчиво обладать секретом смеха, заставлять хохотать всяких людей при всяких обстоятельствах!
      У Спольдинга даже руки похолодели. Что же надо делать? Во что бы то ни стало вырвать у смеха его тайну. Изучать вопрос теоретически и практически. И затем действовать. Нет основного капитала! Для начала можно предложить свои услуги этому гегману и банкиру Бэкфорду, а потом...
      Спольдинг так увлекся, что хлопнул ладонью по газете и неожиданно для себя крикнул на весь вагон:
      - Эврика!
      Соседка испуганно посторонилась, а Спольдинг, взглянув в окно, вновь вскрикнул, но уже от досады на себя: задумавшись, он проехал пять лишних остановок.
      Под смех пассажиров он кинулся к выходу.
      С того дня Спольдинг засел за работу...

      ПУТЬ К СЛАВЕ

      Спольдинг сделал пометку на полях толстой тетради, походил по комнате, достал с книжной полки том Марка Твена, раскрыл заложенную страницу и прочитал подчеркнутые карандашом строки:
      "Есть ли у вас брат? - Да, мы звали его Билль. Бедный Билль! - Он, значит, умер? - Этого мы никогда не могли узнать. Глубокая тайна витает над этим делом. Мы были - покойный и я - близнецы, и когда нам было две недели от роду, нас купали в одной лохани. Один из нас утонул в ней, но никак нельзя было узнать который. Одни думают, что Билль, другие, что я..."
      Спольдинг засмеялся, тотчас нахмурился, задумался. Бросил на стол томик Марка Твена и снова зашагал по комнате.
      "В чем тут секрет смешного?"
      Спольдинг открыл книгу Анри Бергсона "Смех". "Смешной является косность машины там, где должны быть подвижность, внимание, живая гибкость человека. Человек, действующий как мертвый автомат. Вот один из секретов смешного. Человек бежит по улице, спотыкается, падает. Прохожие смеются. Человек занимается своими повседневными делами с математической правильностью. Но вот какой-то злой шутник перепортил окружающие его предметы. Человек погружает перо в чернильницу и вытаскивает оттуда грязь, думает, что садится на крепкий стул, и растягивается на полу..."
      "А ведь это верно! - удивляется Спольдинг. - Ведь это же стандарт всех комических трюков наших американских кинокартин! Однако мне необходимо испытать действенность этого на отдельных людях. Кстати, вот стул со сломанной ножкой, вот..."
      Миссис Адаме подошла к двери и с любопытством заглянула в замочную скважину. Спольдинг стоял перед зеркалом и делал страшные гримасы. Стук в дверь отвлек его внимание.
      Кто бы это мог быть? Ну конечно, это миссис Адаме идет справиться, не нужно ли мне чего. Испытаем на ней.
      - Войдите!
      Миссис Адаме открывает дверь. Спольдинг делает навстречу ей несколько шагов. На полпути ноги у него заплетаются, и он глупо во весь рост растягивается на полу. Но миссис Адаме не смеется. Она истерически вскрикивает и бросается к Спольдингу.
      - Вы ушиблись? Что с вами? Боже, я так испугалась!..
      - Ничего, ничего, легкое головокружение, миссис. Садитесь, прошу вас, в кресло. Я тоже присяду. Голова еще кружится.
      Спольдинг садится на стул со сломанной ножкой и, идиотски вытаращив глаза, с грохотом падает на пол. Адаме окончательно испугалась. Растерянно заметалась.
      - Вы больны, мистер, это совершенно очевидно. И лицо ваше изменилось, оно страшно искажено, неподвижно. Такое лицо бывает у... очень больных!
      Увы, смешная, как казалось Спольдингу, гримаса вызвала не смех, а испуг.
      Когда, наконец, хозяйка ушла, Спольдинг бросился к своим книгам. В чем причины неудачи?
      Ему казалось, что он нашел объяснение: для смеха необходима

нечувствительность к объекту смеха. Но в том-то и дело, что к нему, Спольдингу, миссис Адаме неравнодушна. А можно ли рассмешить влюбленную в тебя женщину? Конечно, можно. Надо только найти секрет...
      Понемногу он одолевал тайну смешного.
      Скоро Спольдинг стал "душой общества", собиравшегося на веранде (он вновь начал появляться там). Возле него неизменно раздавался смех.
      - Мы не знали, что вы такой веселый, - говорили пансионеры.
      Веселых любят, и Спольдинг чувствовал растущие к нему симпатии.
      Постепенно он ставил себе все более трудные задачи: смешил угрюмых, больных, чем-либо огорченных и расстроенных людей. У него еще были неудачи, ошибки, но он все легче исправлял их, зато были и настоящие победы. В пансионе Адаме появился новый жилец, отставной офицер Баллонтайн, человек необычайно мрачного характера и исключительных жизненных неудач. Говорят, только за последний год он потерял половину своего состояния, левую ногу и жену, покинувшую его из-за невыносимого характера. Притом он болел печенью и отличался необычайной раздражительностью. Никто не видел его не только смеющимся, но и улыбающимся. И вот такого человека Спольдинг решил рассмешить. Об этом знали все, кроме самого Баллонтайна, заключались крупные пари. Спольдинг уже вступал на арену смехотворца-профессионала.
      Как будто не обращая внимания на старого брюзгу, Спольдинг начал демонстрировать свои испытанные номера. Баллонтайн сидел на низкой софе, обняв скрещенными пальцами колено здоровой ноги, и смотрел на Спольдинга черными сердитыми глазами. Кругом все покатывались со смеху, у Баллонтайна хоть бы мускул дрогнул на лице. Ставившие на Спольдинга начали уже с беспокойством перешептываться: быть может, Баллонтайн глух, как никогда не смеявшийся дядюшка в рассказе Марка Твена?
      Но тут неожиданно Баллонтайн взорвался. И взрыв его смеха был похож на пушечный выстрел, причем по законам отдачи его корпус откинулся назад, а затылком он так больно ударился о стену, что на несколько минут потерял сознание: ему прикладывали холодные компрессы и давали нюхать спирт.
      Торжество Спольдинга было полное.
      Веранда становилась тесна для его экспериментов. И он решил поработать гегманом в мюзик-холле. У него уже была солидная теоретическая подготовка, какой не имеют артисты, и у него был собран большой материал острот и анекдотов всех времен и народов. Не мудрено, что успех пришел к нему сразу, а за успехом и довольно крупные заработки. Спольдинг щедро расплатился с миссис Адаме и, к ее величайшему огорчению, переехал на новую квартиру в центре города.
      Получив солидную теоретическую и практическую подготовку, Спольдинг решил предложить свои услуги Бэкфорду. Спольдинг уже имел некоторую известность, и ему без особого труда удалось проникнуть к Бэкфорду, поговорить и убедить взять его к себе в качестве "научного консультанта".
      Спольдинг рьяно принялся за работу. Ознакомился с каталогом "шедевров мировых острот и шуток", с граммофонными пластинками, кинотекой. Дело Бэкфорда было рассчитано на массовый сбыт, и потому Спольдинг принялся изучать среднего американца - его вкусы, его натуру. Нужно было выяснить, почему рекордные программы Бэкфорда не вызывают прежнего смеха и чем можно вновь вызвать этот смех. От изучения толпы, массового среднего американца Спольдинг перешел к изучению отдельных людей, типичных представителей отдельных классов и групп населения. Рассмешить безработного, рабочего, служащего, находящегося под страхом увольнения; домовладельца, оставшегося без жильцов, лавочника без покупателей; антрепренера пустующего театра. Рассмешить голодного калеку, арестанта, меланхолика. Рассмешить человека, придавленного заботой, охваченного беспокойством, тревогой. Рассмешить всех их - значит рассмешить среднего американца, от природы здорового, склонного к оптимизму и юмору.
      После упорного труда Спольдингу удалось разрешить задачу.
      - Вы даже мертвого заставите рассмеяться, Спольдинг! - говорил довольный своим консультантом Бэкфорд.
      Можно было заняться расширением производства. И здесь Спольдинг проявил большую изобретательность.
      Он расширил круг клиентов, заказчиков, обновил "ассортимент товара", изобрел новые сорта и виды продукции. Рекламные проспекты с приложением "образцов товара" рассылались актерам театра и кино, драматургам, писателям, журналистам, адвокатам, конферансье, цирковым клоунам, врачам, тюремщикам, педагогам, профессорам, парикмахерам, даже настоятелям церквей различных вероисповеданий.
      "Смех как метод лечения!" - при этом приводились примеры и авторитетные заключения ученых. "Веселый парикмахер привлекает клиентуру!" - история мистера Гопкинса, парикмахера, разбогатевшего после того, как он стал пользоваться услугами концерна Бэкфорда. "Клиент м-ра Бэкфорда мистер Г. очаровал своими веселыми шутками мисс Н., богатую и красивую девушку, и женился на ней"; "Театр, где не перестает звучать смех, никогда не имеет пустых мест - убедительные примеры".
      Рекламы производили свое действие, спрос увеличился. К некоторому

удивлению самого Спольдинга, он завербовал довольно много клиентов среди церковных проповедников, которые как-то умудрились соединить земной грешный смех с небесной елейностью.
      Появились в продаже новые пластинки фирмы Бэкфорд с записью неотразимых выступлений Спольдинга, пластинки - открытые письма с анекдотами и смешными песнями, коробки с вызывающими смех сюрпризами, фокусные смехотворные сигары, папиросы, конфеты, бинокли, стереоскопы, игрушки, зеркала, карлики, зверюшки, делающие неожиданно забавные движения или производящие смешные звуки. В ловких руках Спольдинга смех, подобно мифическому старику Протею, принимавшему разнообразные облики, становился то словом, то звуком, то красками, то формами, то тем и другим вместе. Неожиданный успех - большой доход - принесло последнее изобретение Спольдинга - уличные "киоски смеха", где прохожие за дешевую плату могли в пять минут насмеяться досыта. Они выходили оттуда со слезящимися от смеха глазами и веселыми восклицаниями. Это было лучшей рекламой, и возле киосков всегда толпились очереди.
      Дела Бэкфорда поправились и быстро пошли в гору. Он был вполне доволен Спольдингом, но Спольдинг не был доволен своим хозяином.
      В свое время между ними был заключен такой договор: Бэкфорд платит Спольдингу ежемесячную твердую плату. Сверх этого, как только доходы Бэкфорда начнут расти, Спольдинг получает два процента - всего только два процента! - с суммы новых, добавочных доходов. Но чем больше росли доходы, тем меньше желания проявлял Бэкфорд соблюдать договор. Бэкфорд не хотел платить два процента.
      Между Спольдингом и Бэкфордом уже произошло несколько крупных столкновений. Бэкфорд даже сам провоцировал их: скорее можно будет отказаться от Спольдинга, который, по мнению Бэкфорда, был уже не нужен.
      - Ну, так не будьте в претензии на меня, мистер Бэкфорд! - однажды во время такого спора воскликнул Спольдинг. - Я спас вас от разорения. На моем смехе вы нажили новые капиталы и, несмотря на свои обещания, теперь отказываетесь выдать мою часть. Так знайте же, что я сумею смехом отобрать у вас свою долю смеха, превращенную в деньги!
      - Поистине это самая неудачная шутка из моего пятидесятитысячного каталога шуток и острот, - презрительно улыбаясь, ответил Бэкфорд.
      - Посмотрим, для кого она будет неудачной! - угрожающе возразил Спольдинг.
      После этого Спольдинг надолго уединился, производя какие-то новые опыты.
      И вот...

      ВВЕРХ ДНОМ

      Грузное тело мистера Бэкфорда, судорожно сотрясаясь, перевалилось через подлокотник кресла. Лицо искажено гримасой истерического смеха. Шея покрыта крупными каплями пота. Пухлая рука с массивным перстнем на безымянном пальце беспомощно свесилась, касаясь персидского ковра. Бэкфорд пытался сесть прямо, но припадок мучительного смеха снова свалил его на сторону.
      Чрезвычайным усилием воли мистеру Бэкфорду наконец удалось приподняться и сесть прямо, откинувшись на спинку кресла.
      Раскаты смеха слышались все реже, как удаляющаяся гроза. Мистер Бэкфорд начал приходить в себя, но еще не смог толком сообразить, что, собственно, произошло. Через полуоткрытую дверь из соседней комнаты, где помещался секретариат, доносились странные, нелепые, приглушенные звуки не то смеха, не то рыданий, всхлипывания, тяжелые вздохи, стоны, отрывочные фразы и снова смех.
      Наваждение какое-то!
      Бэкфорд машинально посмотрел на письменный стол, покрытый толстым зеркальным стеклом. На нем лежала чековая книжка с торчащим белым корешком. Бэкфорд собственной рукой вписал в чек "десять миллионов долларов", расписался, оторвал чек от корешка и отдал Спольдингу. Бледно-синее лицо Бэкфорда становится сизым, щеки лиловыми. Новый взрыв лающего смеха вдруг переходит в неистовый рев взбесившегося осла. В ответ на этот рев в соседней комнате застонали, завыли, залаяли, зафыркали, закашляли, заохали, захохотали на разные голоса, но никто не пришел на помощь. Быть может, им самим нужна была помощь. Эта мысль помогла Бэкфорду окончательно овладеть собой - ведь он был могущественным главой фирмы, владельцем небоскреба, он был могущественным господином для всех этих подневольных безденежных людей.
      Бэкфорд постарался восстановить в памяти происшедшее, но это нелегко было сделать, когда по сто первому этажу билдинга Бэкфорда пронесся тайфун безумия и все перевернул вверх дном. Был знаменитый "мертвый час" Бэкфорда - от восьми до девяти утра, когда он в полном одиночестве составлял план дневной кампании - кого пускать на дно, с кем заключить временный союз, кому нанести сокрушительный удар. Если бы одновременно провалились нью-йоркская, парижская и лондонская биржи вместе с государственными банками, если бы Луна упала на Землю, никто не мог, не смел, не имел права вторгаться в его кабинет и нарушать час священнодействия.
      И вот сегодня... Бэкфорд уже ориентировался в "дислокации"

международных финансовых сил и принялся набрасывать краткие, но точные приказы своим директорам, агентам, биржевым маклерам, подкупленным чиновникам министерства финансов, редакторам газет, как вдруг - он не поверил своим ушам! - в соседней комнате личного секретаря послышался непристойный шум, который мог нарушить стройное течение его мыслей, тем самым причинив Бэкфорду огромные убытки. Вслед за шумом раздался уже совершенно неприличный смех. Это было равносильно бунту, мятежу. Глава фирмы уже протянул руку к "сигналу тревоги", как вдруг дверь резко открылась, волны безумного смеха заполнили огромный кабинет. В дверях стоял этот негодяй Спольдинг в серок костюме и соломенной шляпе.
      Бэкфорд немного откинул назад свою круглую голову и взглянул на незваного гостя тем испытанным ледяным, пронизывающим взглядом, от которого приходили в смущение самые закаленные пройдохи и прожженные дипломаты.
      Спольдинг выдержал этот взгляд и вдруг сделал какую-то легкую, но невероятно смешную гримасу, какой-то легкий жест, придавший неотразимый комизм всей фигуре, и сказал всего одну фразу. Сейчас Бэкфорд не мог даже вспомнить ее - нечто совершенно неожиданное, абсолютно неподходящее к месту и времени, но, быть может, именно потому до такой степени забавное, что Бэкфорд вдруг расхохотался таким непосредственным, заразительным смехом, каким не смеялся со времени своей далекой молодости. Спольдинг, не снимая шляпы, быстро прошел по ковру расстояние от двери до письменного стола, встал возле стола, оперся рукой на стеклянную поверхность и в паузе бэкфордовского смеха сказал:
      - Не угодно ли, хозяин, закончить наши расчеты. Потрудитесь подписать и выдать мне чек на десять миллионов долларов!
      Бэкфорд на секунду перестал смеяться и с испугом посмотрел на Спольдинга - не сошел ли тот с ума - смешить первого гегмана столь же нелепо, как угощать конфетами фабриканта конфет!
      Спольдинг улыбнулся и сказал:
      - Надеюсь, вы будете достаточно благоразумны. Нет? - Снова мимическая игра и какая-то новая фраза, вызвавшая у Бэкфорда неудержимый смех.
      - Чек пишите на предъявителя.
      Бэкфорд засмеялся, забился, как птица, попавшая в силки. Протянул руку к звонку, но припадок судорожного смеха парализовал движение. Все мышцы совершенно ослабели. Тело словно обмякло. С тоской глянул в открытую дверь - оттуда помощи ожидать не приходилось: машинистки и секретари корчились в пароксизмах смеха, словно в предсмертных судорогах страшной эпидемической болезни... А Спольдинг, этот злой гений смеха, продолжал терзать тело и нервы мистера Бэкфорда. Астматического телосложения босс начал задыхаться и прохрипел:
      - Миллион!
      - Десять и один! - ответил Спольдинг.
      - Два!
      - Десять и два! - набавил Спольдинг.
      Бэкфорд превращался в кисель. Он так смеялся, что глаза закатывались, губы синели, в боках кололо и не хватало дыхания. Упрямство могло кончиться плохо. Бэкфорд попросил пощады. Он готов подписать чек на десять миллионов, но не может сделать этого: у него дрожат руки. Спольдинг перестал смешить, Бэкфорд отдышался и подписал чек. В конце концов, это и не так страшно. Бэкфорд успеет сообщить в банк, чтобы деньги не выдавали. Спольдинг небрежным жестом положил чек в карман, приподнял соломенную шляпу и отпустил на прощанье такую шутку, которая сделала Бэкфорда неспособным к каким-либо действиям на время, необходимое Спольдингу, чтобы спокойно уйти.
      ...Глубоко вздохнув, как человек, проснувшийся после кошмарного сна, Бэкфорд посмотрел на циферблат больших часов, стоявших в углу кабинета. К удивлению банкира, оказалось, что визит Спольдинга продолжался всего восемь минут и со времени его ухода прошло не больше минуты. Спольдинг должен был находиться еще в лифте. Бэкфорд схватил телефонную трубку, позвонил в банк, помещавшийся двумя десятками этажей ниже, и приказал немедленно арестовать предъявителя чека на десять миллионов долларов.
      - Денег не выдавать! Чек подложный! Ха-ха-ха! О, дьявол! Вы не обращайте внимания, что я смеюсь. Это нервное... ха-ха!
      Затем, на тот случай, если Спольдинг не явится в банк за получением денег лично, Бэкфорд позвонил к начальнику охраны, помещавшейся в первом этаже:
      - Немедленно поставить стражу у всех дверей! Ха-ха-ха-хо! - снова расхохотался Бэкфорд, вспомнив Спольдинга. - За... за... ха-ха-хо! "Тысячу чертей! Так он успеет убежать!.." Наконец ему удалось выговорить вторую фразу:
      - Арестуйте молодого человека в сером костюме и в соломенной шляпе. Спольдинга! Знаете?! Фу, теперь можно посмеяться. Хо-хо-хо-хо! Так. Довольно. Хо-хо-хо! Довольно!
      Бэкфорд позвонил личному секретарю. В кабинет вошел высокий худой человек, согнувшийся, как полураскрытый перочинный нож. Он смеялся мелким, заливчатым смехом, и тело его так дергалось, будто чья-то сильная рука трясла его, как игрушечного паяца. На полпути до стола секретарь совершенно скис от смеха и, обессиленный, уселся на ковер. Глядя на секретаря, Бэкфорд хмурился все больше и вдруг захохотал сам.
      Секретарь поднялся. Шатаясь, как пьяный, добрался до столика с

графином воды. Попытался налить воду в стакан, но руки дрожали.
      Позвонил телефон. Бэкфорд снял трубку. Первое, что он услышал, был смех - буйный, неудержимый, с верещаньем. Бэкфорд побледнел. Этот серый дьявол Спольдинг, очевидно, успел заразить эпидемией смеха и первый этаж.
      Басовый смех заменился теноровым - пискливым, ребячьим или женским. Видимо, разные люди пытались говорить, но смех мешал им. Бэкфорд грубо выругался и бросил телефонную трубку.
      Лишь через три часа ему удалось узнать подробности происшедших событий, о которых, впрочем, он уже догадывался. И в банке и в вестибюле пытались, но неудачно, задержать Спольдинга. В банке к нему подошли три полисмена, но, словно сраженные пулей, через секунду они уже корчились на полу в судорогах смеха. Спольдинг принудил смехом кассира выдать деньги, смехом проложил себе путь в вестибюле среди многочисленных полицейских и благополучно ушел из билдинга, унося в боковом кармане серого костюма десять миллионов долларов.
      - Нет, это не человек, это сатана! - прошептал Бэкфорд.

Глава фирмы был огорчен потерей крупной суммы денег, возмущен

дурацкой ролью, которую ему пришлось играть, и все же он не мог не чувствовать чего-то похожего на уважение к Спольдингу. Уже то, что мистер Смех потребовал не тысячу, не миллион, а десять миллионов, поднимало его над толпой мелкотравчатых авантюристов.
      Но оставить этого нельзя. Подарить ни с того ни с сего десять миллионов - не таков мистер Бэкфорд.
      И Бэкфорд начал звонить в полицию, в прокуратуру, своим агентам.

      КОРОЛЬ СМЕХА

      В несколько часов Спольдинг - "мистер Смех", как уже прозвали его журналисты, - получил мировую известность. Вернее, мировую огласку получило необычайное происшествие в небоскребе Бэкфорда. Но о самом мистере Смехе, о его прошлом, о его личной жизни знали очень мало. Корреспонденты вспоминали, что под именем мистер Ризус (мистер Смех) подвизался на лучших эстрадах мюзик-холла некий юморист, чрезвычайно быстро делавший карьеру. При одном его выходе весь зрительный зал заливался гомерическим хохотом, и мистера Ризуса уже тогда называли Королем смеха. Однако он, пролетев ярким метеором, исчез с эстрады так же внезапно, как и появился. О нем забыли, дальнейшей судьбой его не интересовались.
      И вот теперь мистер Ризус, Король смеха, так внезапно напомнил о себе.
      Армия юрких корреспондентов и стая полицейских ищеек бросились по городу разыскивать следы Спольдинга. К удивлению самих следопытов, эти следы разыскались очень просто. Оказалось, Спольдинг снимает прекрасный особняк почти в центре города. Дом стоит посреди сада, окруженного красивой железной оградой, через которую хорошо видны дом и все дорожки английского сада. Сюда и устремились толпы журналистов, фотографов, кинооператоров.
      Железные ворота и калитка оказались на запоре. На звонки никто не выходил.
      Не прошло и пяти минут, как юркие люди с ловкостью обезьян перелезли через железную ограду и ринулись к дому. Но тут случилось необычайное. Стены дома превратились в экран дневного кино, а на экране появился Король смеха. В то же время заговорили репродукторы. И "нападающие", роняя "вечные" перья, блокноты и фотоаппараты, уже катались по земле в судорогах смеха. Некоторые, закрыв глаза и уши, смогли подойти к дверям дома, но двери были закрыты. Да и невозможно же интервьюировать с закрытыми глазами и ушами!
      Атака была отбита. Армия журналистов с позором ретировалась.
      Столь же печальна была судьба и полицейской атаки. Все полисмены падали в саду, сраженные смехом.
      Старый работник полиции, предводительствовавший отрядом, выкинул белый флаг - платок. К его удивлению, экраны погасли и рупоры замолчали. Наступило нечто вроде перемирия. Начальник направился к дому. Двери перед ним открылись.
      Вернулся он минут через десять, взволнованный, задумчивый, с загадочной улыбкой на лице. Карман его френча сильно оттопырился. Он отдал своей разбитой армии приказ об отступлении. В тот же день он доложил по начальству и сообщил об этом журналистам, что мистер Смех непобедим. Единственно возможная война с ним - воздушная. Но не бросать же с аэроплана стокилограммовые бомбы в центре города.
      ...Город взволнован. А виновник всего переполоха спокойно сидел в глубоком кожаном кресле, курил сигару, вспоминая пройденный путь, и подводил итоги.
      Спольдинг наконец богат. У него прекрасный отель в городе и вилла в горах. Яхта, аэроплан, автомобили... Чего не хватает ему? Жены! Ему нужна блестящая жена. Вот если бы миссис Файт! Красавица двадцати четырех лет, вдова. Владелица миллионов, фабрик и заводов. Богатейшая невеста мира. Так пишут газеты. Почему бы не завоевать смехом ее сердце и ее состояние? Это, конечно, может быть квалифицировано как принуждение, даже насилие, разбой, вымогательство. Но не все ли равно?
      И Спольдинг начал разрабатывать свой новый план. Справиться с

Бэкфордом было легче: Спольдинг хорошо знал Бэкфорда. О миссис Файт он знал только по газетам. Приходилось собирать дополнительные сведения через частных агентов. Файт была крупной ставкой, и надо было сделать все, чтоб не проиграть этой ставки.
      Через несколько дней все было готово. Спольдингу удалось проникнуть во дворец Файт. Удалось обезоружить, повергнуть в прах и личную стражу: лакеев, камеристок. Разыскать в бесконечной анфиладе комнат миссис Файт. Когда Спольдинг вошел, Файт курила египетскую сигару, вставленную в золотой мундштук с сапфировым наконечником. На ней было газовое платье, розовые туфли из обезьяньей кожи с бриллиантовыми пряжками.
      - Не согласитесь ли вы, миссис Файт, выйти за меня замуж? - спросил Спольдинг и снабдил это предложение легкой остротой. Файт звонко рассмеялась, но тут же быстро ответила:
      - Перестаньте смешить меня, Спольдинг! Вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж? Так в чем же дело? Какая женщина откажется стать женой Короля смеха? Я согласна. Я не привыкла откладывать своих решений.
      Спольдинг был так ошеломлен этим неожиданно быстрым согласием, что забыл о продолжении своей "атаки смехом". Он стоял неподвижно с полуоткрытым ртом и, быть может, в первый раз был смешон, не желая этого. Энергичная женщина быстро взяла инициативу в свои руки. Она позвонила. На звонок вошла седая старушка, похожая на придворную статс-даму.
      - Мадам Анжело, - сказала Файт по-французски, - прошу вас немедленно вызвать сюда пастора Гоббса. Распорядитесь, чтобы подали авто. Протелефонируйте Джонсу. Через час мы вылетаем в Сан-Франциско. Три пассажира. Вес... ваш вес?
      - Восемьдесят пять, - автоматически ответил Спольдинг.
      - У меня семьдесят, у пастора сто. Итого двести пятьдесят пять. Багаж двадцать. Всего двести семьдесят пять. Передайте эти цифры Джонсу. Предупредите, чтобы масла и бензина хватило на весь путь.
      Отпустив мадам Анжело и обратившись к Спольдингу, миссис Файт сказала:
      - Пастор Гоббс повенчает нас в небе. Не правда ли, это очень оригинально? Вся Америка будет говорить об этом. А в Сан-Франциско мы пересядем на нашу яхту и...
      Файт нажала вторую кнопку. Вошла камеристка.
      - Мадлен! Скорее пальто и шляпу! Для авто.
      Когда Спольдинг немного пришел в себя от неожиданности, мысли его лихорадочно заработали. Почему Файт согласилась так скоро? Не хитрость ли это? А почему ей и не быть искренней? Разве Спольдинг не молод, не красив? И разве он не герой дня? А миссис Файт - Спольдинг хорошо знал об этом - была в высшей степени тщеславной женщиной. Ее богатство обеспечивало выполнение всех ее прихотей. И лучшим, самым любимым ее удовольствием было читать о себе в газетах. Вся Америка должна была знать, как она выглядит в новом платье, что ей подавали на обед, какие духи она заказала в Париже, какие кружева в Брюсселе, во сколько обошлась ей новая ванная комната розового мрамора. Предложение Спольдинга могло очень подойти к ее тщеславным планам. Согласившись на брак, она может вскоре покинуть его, а потом рассказать об этом интервьюерам, и вся Америка будет смеяться над ним, Королем смеха! Как ловко миссис Файт обманула его! Или она может выйти за него замуж, а потом изобразить себя жертвой насилия. Тоже сенсация! И снова Спольдинг окажется в смешной роли. Или - чем не сенсация! - Файт выходит замуж за Короля смеха в небесах. Неделю, месяц газеты будут пережевывать это событие. Потом она бросит его, разведется с ним, хотя бы на том основании, что не хочет находиться под вечной угрозой быть засмеянной до смерти.
      Мысли Спольдинга начали путаться. Он готовился к страшной борьбе, собрал все свои "смехотворные возможности", все силы своих нервов. Он находился в состоянии напряженной боевой готовности... И вдруг эта неожиданная разрядка. Эта столь внезапная капитуляция врага превращала его победу в поражение. Какое потрясение! Что делать, что делать! Нет, черт возьми, он не согласен! И надо просто бежать!
      Спольдинг сделал уже шаг по направлению к двери, но Файт следила за ним.
      - Куда же вы? - Она ловко ухватила его за рукав и посадила в низкое кресло возле себя. Спольдинг занял это унизительное положение без звука протеста. Решительно с ним делались что-то неладное. Во всем этом есть что-то... смешное, ужасно смешное.
      - Ха-ха-ха-ха-ха! - вдруг закатился Спольдинг таким заливчатым смехом, каким мало кто смеялся из его жертв.
      - Что с вами? - спросила Файт, с удивлением глядя на Спольдинга.
      - Как это?.. - вдруг начал он, почти на каждом слове прерывая себя смехом. - Как это говорил старик Бергсон? Остроумие часто состоит в том, чтобы продолжить мысль собеседника до той точки, где она становится собственной противоположностью, и собеседник сам попадает, так сказать, в ловушку, поставленную его же собственными словами. Так у нас с вами и получилось! Вы понимаете?
      - Ничего не понимаю, - ответила Файт.

      Спольдинг закатился смехом еще более буйным. Затем вдруг перестал смеяться, как будто в нем что-то оборвалось. Он замолчал и стал серьезным, даже мрачным.
      - Я, увы, понял сразу слишком много. И, поистине, я попал в ловушку, которую сам поставил. Я до конца понял секрет смешного, и смешного больше не существует для меня. Для меня нет больше юмора, шуток, острот. Есть только категории, группы, формулы смешного. Я анализировал, машинизировал живой смех. И тем самым я убил его. Вот сейчас я смеялся. Но мне удалось и этот смех анализировать, анатомировать, убить. И я, фабрикант смеха, сам Пельше, уже никогда в жизни не буду смеяться. А что такое жизнь без шутки, без смеха? Без него - зачем мне богатство, власть, семья? Я ограбил самого себя...
      - О чем вы болтаете, Спольдинг? Придите наконец в себя! Или вы пьяны? - с раздражением воскликнула Файт.
      Но Спольдинг, опустив голову, сидел неподвижно, как статуя, в мрачной задумчивости, не отвечая на вопросы, не обращая внимания на окружающих. Его пришлось отвезти в больницу. Главный врач нашел у Спольдинга душевное расстройство на почве крайнего истощения нервной системы. "Величайшие артисты-комики нередко кончают черной меланхолией", - говорил врач. Но его молодой ассистент, оригинал и любитель парадоксов, уверял, что Спольдинга убил дух американской машинизации.
Александр БЕЛЯЕВ НАД БЕЗДНОЙ

Глава 1

ТАИНСТВЕННАЯ ДАЧА
Во время своих прогулок в окрестностях Симеиза я обратил внимание на одинокую дачу, стоявшую на крутом склоне горы. К этой даче не было проведено даже дороги. Кругом она была обнесена высоким забором, с единственной низкой калиткой, которая всегда была плотно прикрыта. И ни куста зелени, ни дерева не виднелось над забором. Кругом дачи - голые уступы желтоватых скал; меж ними кое-где росли чахлые можжевельники и низкорослые, кривые горные сосны. "Что за фантазия пришла кому-то в голову поселиться на этом диком, голом утесе? Да и живет ли там кто-нибудь?" - думал я, бродя вокруг дачи. Я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь выходил оттуда. Любопытство мое было так велико, что я, признаюсь, пытался заглянуть на двор таинственного жилища, взобравшись на вышележащие скалы. Но дача была так расположена, что, откуда бы я ни заходил, я мог видеть только небольшой угол двора. Он был так же пуст и невозделан, как и окружающая местность. Однако после нескольких дней наблюдений мне удалось заметить, что по двору прошла какая-то пожилая женщина в черном. Это еще больше заинтересовало меня. - Если там живут люди, то должны же они поддерживать хоть какую-нибудь связь с внешним миром, ну, хотя бы ходить на базар за продуктами! Я стал наводить справки среди своих знакомых, и, наконец, мне удалось удовлетворить мое любопытство. Правда, никто не знал достоверно об обитателях дачи, но один знакомый сообщил мне, что, по слухам, там живет профессор Вагнер. Профессор Вагнер! Этого было достаточно, чтобы совершенно приковать мое внимание к даче. Мне во что бы то ни стало захотелось увидеть необычайного человека, наделавшего столько шума своими изобретениями. Но как?.. Я буквально стал шпионить за дачей. Я чувствовал, что это было нехорошо, и все-таки продолжал свои наблюдения, целыми часами в разное время дня и даже ночи просиживая за можжевеловым кустом, недалеко от дачи. Говорят, если человек неотступно преследует одну цель, то рано или поздно он достигнет ее. Как-то рано утром, когда только что рассвело, я вдруг услышал, что заветная дверь в высоком заборе скрипнула. Я весь насторожился, сжался и затаив дыхание стал следить, что будет дальше. Дверь открылась. Высокий человек, с румяным лицом, русой бородой и нависшими усами вышел и внимательно осмотрелся вокруг. Конечно, это он, профессор Вагнер! Убедившись, что вокруг никого нет, он стал медленно подниматься вверх, дошел до небольшой горной площадки и начал заниматься там какими-то совершенно непонятными для меня упражнениями. На площадке были разбросаны камни различной величины. Вагнер подходил к ним и делал попытки поднять их, затем, осторожно ступая, переходил на новое место и опять брался за камни. Но все они были так велики и тяжелы, что даже профессиональный атлет едва ли смог бы сдвинуть их с места. "Что за странная забава!" - подумал я. И вдруг я был так поражен, что не мог сдержать невольное восклицание. Произошло что-то невероятное: профессор Вагнер подошел к огромному обломку скалы, величиною более человеческого роста, взял за выступавший острый край и поднял обломок с такой легкостью, как если бы это был кусок картона. Вытянув руку, он начал описывать дуги этим обломком скалы. Я не знал, что подумать. Или Вагнер обладал сверхъестественной силой... но тогда почему он не мог поднять небольшие сравнительно камни, или... Я не успел додумать свою мысль, как новый фокус Вагнера еще больше поразил меня. Вагнер бросил глыбу вверх, как маленький камешек, и она полетела, поднявшись на высоту двух десятков метров. С волнением ожидал я, как грохнет эта глыба на землю. Но обломок падал обратно довольно медленно. Я насчитал десять секунд, прежде чем глыба опустилась вниз. И, когда она была над землей на высоте человеческого роста, Вагнер подставил руку, поймал и удержал глыбу, причем рука его даже не дрогнула. - Хо-хо-хо! - весело баском рассмеялся Вагнер и далеко отшвырнул от себя глыбу. Она, пролетев некоторое время параллельно земле, вдруг круто изменила линию полета на отвесную, быстро упала и со страшным грохотом разлетелась в куски. - Хо-хо-хо! - опять рассмеялся Вагнер и сделал необычайный прыжок. Поднявшись метра на четыре, он пролетел вдоль площадки в мою сторону. Он, очевидно, не рассчитал прыжка, так как с ним случилась такая же история, что и с глыбой: неожиданно он стал быстро падать. И если бы не откос, куда он упал, Вагнер, вероятно, расшибся бы насмерть. Он упал неподалеку от меня, по другую сторону можжевелового куста, застонал и выбранился, ухватившись за колено. Погладив ушибленное место, он сделал попытку встать и вновь застонал. После некоторого колебания я решил обнаружить свое присутствие и подать ему помощь. - Вы очень расшиблись? Не помочь ли вам? - спросил я, выходя из куста. По-видимому, мое появление не удивило профессора. По крайней мере он ничем не проявил его. - Нет, благодарю вас, - спокойно ответил он, - я сам пойду. - И он сделал новую попытку встать. Лицо его исказилось от боли. Он даже откинулся назад. Нога в колене быстро пухла. Было очевидно, что без посторонней помощи ему не обойтись. И я стал действовать решительно. - Идемте, пока боль не обессилила вас еще больше, - сказал я и поднял его. Он повиновался. При каждом движении больная нога причиняла ему страдание. Мы медленно поднимались по крутому склону. Я почти нес Вагнера на себе и сам изнемогал под тяжестью его довольно грузного тела. Но вместе с тем я был чрезвычайно доволен, что таким образом получил возможность не только увидать, но и познакомиться с профессором Вагнером, побывать в его жилище. Впрочем, может быть, дойдя до калитки, он поблагодарит меня и не впустит к себе? Эта мысль беспокоила меня, когда мы подходили к высокому забору его дачи. Но он ничего не сказал, и мы переступили заветную черту, - да едва ли он мог что-либо сказать. Ему было совсем плохо. От боли и сотрясения он почти потерял сознание. Я тоже валился от усталости. И все же, прежде чем ввести его в дом, я успел бросить через плечо пытливый взгляд на двор. Двор был довольно обширный. Посреди стоял какой-то прибор, похожий на аппарат Морена. В глубине двора, в земле, виднелось какое-то большое, застланное толстым стеклом, круглое отверстие. Вокруг этого отверстия, от него к дому и еще в нескольких направлениях из земли выступали металлические дуги, находившиеся друг от друга на расстоянии полуметра. Больше я ничего не успел рассмотреть. Навстречу нам из дома вышла испуганная пожилая женщина в черном - его экономка, как потом узнал я. Мы уложили профессора Вагнера в кровать.

Глава 2

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ
Вагнеру было совсем худо. Он тяжело дышал, закрыв глаза, бредил. "Неужели от сотрясения может погибнуть эта гениальная машина-мозг профессора Вагнера?" - думал я с беспокойством. Больной бредил математическими формулами и от времени до времени стонал. Растерявшаяся экономка стояла беспомощно и только повторяла: - Что ж теперь будет? Батюшки, что ж теперь будет?.. Мне пришлось подать профессору первую помощь и ухаживать за больным. Только на второй день к утру Вагнер пришел в себя. Он открыл глаза и смотрел на меня вполне сознательно. - Благодарю вас... - слабо проговорил он. Я дал ему пить, и он, кивнув мне головой, попросил оставить его. Утомленный треволнениями вчерашнего дня и бессонной ночью, я, наконец, решил оставить больного одного и вышел на двор подышать свежим, утренним воздухом. Неизвестный аппарат, стоявший посреди двора, вновь привлек мое внимание. Я подошел к нему и протянул руку. - Не ходите! Стойте! - услышал я за собой приглушенный, испуганный голос экономки. И в тот же миг я почувствовал, что моя рука вдруг стала необычайно тяжелая, как будто к ней привесили огромную гирю, которая рванула меня вниз с такою силой, что я упал на землю. Невидимая гиря придавила кисть моей руки. С большим усилием я отвел руку назад. Она болела и была красна. Около меня стояла экономка и сокрушенно качала головой. - И как это вы... Разве можно?.. Вы лучше не ходите по двору, а то вас и совсем сплющит! Ничего не понимая, я вернулся в дом и положил на больную руку компресс. Когда профессор вновь проснулся, он выглядел уже совсем бодрым. Очевидно, у этого человека был необычайно здоровый организм. - Что это? - спросил он, указывая на мою руку. Я объяснил ему. - Вы подвергались большой опасности, - сказал он. Мне очень хотелось скорее услышать от Вагнера разъяснение всего необычайного, что мне пришлось пережить, но я удержался от вопросов, не желая беспокоить больного. Вечером в тот же день Вагнер, попросив передвинуть его кровать к окну, сам начал говорить о том, что так занимало меня. - Наука изучает проявления сил природы, - начал он без предисловия, - устанавливает научные законы, но очень мало знает сущность этих сил. Мы говорим: "электричество, сила тяжести". Мы изучаем их свойства, используем для своих целей. Но конечные тайны своей природы они открывают нам очень неохотно. И потому мы используем их далеко не в полной мере. Электричество в этом отношении оказалось более податливым. Мы поработили эту силу, овладев ею, заставили работать на себя. Мы ее перегоняем с места на место, копим в запас, расходуем по мере надобности. Но сила тяжести - это поистине самая неподатливая сила. С ней мы должны ладить, больше приспособляться к ней, чем приспособлять ее к своим нуждам. Если бы мы могли изменять силу тяжести, управлять ею по своему желанию, аккумулировать, как электричество, то какое могущественное орудие мы получили бы! Овладеть этой непокорной силой было давнишним моим желанием. - И вы овладели ею! - воскликнул я, начиная понимать все происшедшее. - Да, я овладел ею. Я нашел средство регулировать силу тяжести по своему желанию. Вы видали мой первый успех... Ох... успехи иногда дорого стоят!.. - вздохнул Вагнер, потирая ушибленное колено. - В виде опыта, я уменьшил силу тяжести на небольшом участке около дома. И вы видели, с какой легкостью я поднял глыбу. Это сделано за счет увеличения силы тяжести на небольшом пространстве моего двора... Вы едва не поплатились жизнью за свое любопытство, приблизившись к моему "заколдованному кругу". - Да вот, посмотрите, - продолжал он, указывая рукой в окно. - По направлению к даче летит стая птиц. Может быть, хоть одна из них пролетит над зоной усиленного притяжения... Он замолчал, и я с волнением наблюдал за приближающимися птицами... Вот они летят над самым двором... И вдруг одна из них камнем упала на землю и даже не разбилась, а прямо превратилась в пятно, которое покрыло землю слоем, вероятно, не толще папиросной бумаги. - Видали? Я содрогнулся, представив себе, что и меня могла бы постигнуть такая же судьба. - Да, - угадал он мою мысль, - вы были бы раздавлены тяжестью собственной головы и превратились бы в лепешку. - И, опять усмехнувшись, он продолжал: - Фима, моя экономка, говорит, что я изобрел прекрасное средство сохранять продукты от бродячих кошек. "Совсем их не губите, - говорит она, - а чтоб лапы прилипли: другой раз не явятся!" Да... - сказал он после паузы, - есть кошки, еще более шкодливые и опасные - двуногие, вооруженные не когтями и зубами, а пушками и пулеметами. Представьте себе, каким оградительным средством будет покоренная сила тяжести! Я могу устроить заградительную зону на границах государств, и ни один враг не переступит ее. Аэропланы будут падать камнем, как эта птица. Больше того, даже снаряды не в силах будут перелететь этой заградительной зоны. Можно сделать и наоборот: лишить наступающего врага силы тяжести, и солдаты при малейшем движении будут высоко подпрыгивать и беспомощно болтаться в воздухе... Но это все пустяки по сравнению с тем, чего я достиг. Я нашел средство уменьшить силу тяжести на всей поверхности земного шара, за исключением полюсов... - И как вы этого достигнете? - Я заставлю земной шар вращаться быстрее, вот и все, - ответил профессор Вагнер с таким видом, как будто дело шло о волчке. - Увеличить скорость вращения земли?! - не мог удержаться я от восклицания. - Да, я увеличу скорость ее движения, и тогда центробежная сила начнет возрастать, и все тела, находящиеся на земле, будут становиться все легче. Если вы ничего не имеете против того, чтобы погостить у меня еще несколько дней... - С удовольствием! - Я начну опыт, как только встану, и вы увидите много интересного.

Глава 3

"ВЕРТИТСЯ"
Через несколько дней профессор Вагнер оправился совершенно, если не считать того, что он немного прихрамывал. Он надолго отлучался в свою подземную лабораторию, находящуюся в углу двора, предоставляя в мое распоряжение свою домашнюю библиотеку. Но в лабораторию он не приглашал меня. Однажды, когда я сидел в библиотеке, вошел Вагнер, очень оживленный, и еще с порога крикнул мне: - Вертится! Я пустил свой аппарат в ход, и теперь посмотрим, что будет дальше! Я ожидал, что произойдет что-нибудь необычайное. Но проходили часы, прошел день, ничего не изменилось. - Подождите, - улыбался профессор в свои нависшие усы, - центробежная сила возрастает пропорционально квадрату скорости. А земляпорядочный волчок, ее скоро не раскачаешь! Наутро, поднимаясь с кровати, я почувствовал какую-то легкость. Чтобы проверить себя, я поднял стул. Он показался мне значительно легче, чем обычно. Очевидно, центробежная сила начала действовать. Я вышел на веранду и уселся с книгою в руках. На книгу падала тень от столба. Невольно я обратил внимание на то, что тень передвигается довольно быстро. Что бы это могло значить? Как будто солнце стало двигаться быстрее по небу. - Ага, вы заметили? - услышал я голос Вагнера, который наблюдал за мною. - Земля вращается быстрее, и смена дня и ночи становится короче. - Что же будет дальше? - с недоумением спросил я. - Поживем-увидим, - ответил профессор. Солнце в этот день зашло на два часа раньше обычного. - Представляю, какой переполох произвело это событие во всем мире! - сказал я профессору. - Интересно было бы знать... - Можете узнать об этом в моем кабинете, там стоит радиоприемник, - ответил Вагнер. Я поспешил в кабинет и мог убедиться в том, что население всего земного шара находится в необычайном волнении. Но это было только начало. Вращение земли все увеличивалось. Сутки равнялись уже всего четырем часам. - Теперь все тела, находящиеся на экваторе, потеряли в весе одну сороковую часть, - сказал Вагнер. - Почему только на экваторе? - Там притяжение земли меньше, а радиус вращения больше, значит, и центробежная сила действует сильнее. Ученые уже поняли грозящую опасность. Началось великое переселение народов из экваториальных областей к более высоким широтам, где центробежная сила была меньше. Но пока облегчение веса приносило даже выгоду: поезда могли поднимать огромные грузы, слабосильного мотоциклетного мотора было достаточно, чтобы везти большой пассажирский аэроплан, скорость движения увеличилась. Люди вдруг стали легче и сильнее. Я сам испытывал эту все увеличивающуюся легкость. Изумительно приятное чувство! Радио скоро стало приносить и более печальные вести. Поезда все чаще начали сходить с рельс на уклонах и закруглениях пути, впрочем без особенных катастроф: вагоны, даже падая под откос, не разбивались. Ветер, поднимая тучи пыли, которая уже не опускалась на землю, переходил в ураган. Отовсюду приходили вести о страшных наводнениях. Когда скорость вращения увеличилась в семнадцать раз, предметы и люди на экваторе совершенно лишились веса. Как-то вечером я услышал по радио ужасную новость: в экваториальной Африке и Америке отмечалось несколько случаев, когда люди, лишенные тяжести, под влиянием все растущей центробежной силы падали вверх. Вскоре пришло и новое ужасающее известие: на экваторе люди стали задыхаться. - Центробежная сила срывает воздушную оболочку земного шара, которая была "прикреплена" к земле силою земного тяготения, - объяснил мне спокойно профессор. - Но... тогда и мы задохнемся? - с волнением спросил я Вагнера. Он пожал плечами. - Мы хорошо подготовлены ко всем переменам. - Но зачем вы все это сделали? Ведь это же мировая катастрофа, гибель цивилизации!.. - не мог удержаться я от восклицания. Вагнер оставался невозмутимым. - Зачем я это сделал, вы узнаете потом. - Неужели только для научного опыта? - Я не понимаю, что вас так удивляет, - ответил он. - Хотя бы и только для опыта. Странно! Когда проносится ураган или происходит извержение вулкана и губит тысячи людей, никому не приходит в голову обвинять вулкан. Смотрите на это, как на стихийное бедствие... Этот ответ не удовлетворил меня. У меня невольно стало появляться к профессору Вагнеру чувство недоброжелательства. "Надо быть извергом, не иметь сердца, чтобы ради научного опыта обрекать на смерть миллионы людей", - думал я. Моя неприязнь к Вагнеру увеличивалась по мере того, как мое собственное самочувствие все более ухудшалось, да и было от чего: эти ужасные, необычайные вести о гибнущем мире, это все ускоряющееся мелькание дня и ночи хоть кого выведут из себя. Я почти не спал и был чрезвычайно нервен. Я должен был двигаться с величайшей осторожностью. Малейшее усилие мускулов - и я взлетал вверх и бился головой о потолок, - правда, не очень больно. Вещи теряли свой вес, и с ними все труднее было сладить. Довольно было случайно задеть за стол или кресло, и тяжелая мебель отлетала в сторону. Вода из умывальника текла очень медленно, и струя также отклонялась в сторону. Движения наши сделались порывисты. Члены тела, почти лишенного тяжести, дергались, как у картонного паяца, приводимого в движение нитками. "Моторы" нашего тела - мускулы - оказались слишком сильны для облегченного веса тела. И мы никак не могли привыкнуть к этому новому положению, так как вес все время убывал. Фима, экономка Вагнера, злилась не меньше меня. Она походила на жонглера, когда готовила пищу. Кастрюли и сковородки летели вверх, в сторону; она пыталась ловить их и делала нелепые движения, плясала, подпрыгивала. Один только Вагнер был в прекрасном настроении и даже смеялся над нами. На двор я решался выходить, только набив карманы камнями, чтобы "не упасть в небо". Я видел, как мелело море, - воду сгоняло на запад, где, вероятно, она заливала берега... В довершение всего я стал чувствовать головокружение и удушье. Воздух становился реже. Ураганный ветер, дувший все время с востока, начал как будто слабеть... Но зато температура быстро понижалась. Воздух редеет... скоро конец... У меня было такое отвратительное самочувствие, что я начал задумываться над тем, какую смерть мне избрать: упасть ли в небо или задохнуться. Это худшая смерть, но зато я досмотрю до конца, что будет с землей... "Нет, все-таки лучше покончить сразу", - решил я, испытывая тяжелое удушье, и стал вынимать камни из кармана. Чья-то рука остановила меня. - Подождите! - услышал я голос Вагнера. В разреженном воздухе этот голос звучал очень слабо. - Пора нам спуститься в подземелье! Он взял меня под руку, кивнул головой экономке, которая стояла на веранде, тяжело дыша, и мы отправились в угол двора, к большому круглому "окну" в земле. Я потерял свою волю и шел как во сне. Вагнер открыл тяжелую дверь, ведущую в подземную лабораторию, и втолкнул меня. Теряя сознание, я мягко упал на каменный пол.

Глава 4

ВВЕРХ ДНОМ
Я не знаю, долго ли я был без сознания. Первым моим ощущением было, что я опять дышу свежим воздухом. Я открыл глаза и очень удивился, увидав электрическую лампочку, укрепленную посреди пола, недалеко от места, где я лежал. - Не удивляйтесь, - услышал я голос профессора Вагнера. - Наш пол скоро станет потолком. Как вы себя чувствуете? - Благодарю вас, лучше. - Ну, так вставайте, довольно лежать! - и он взял меня за руку. Я взлетел вверх, к стеклянному потолку и очень медленно опустился вниз. - Пойдемте, я познакомлю вас с моей подземной квартирой, - сказал Вагнер. Все помещение состояло из трех комнат: двух темных, освещаемых только электрическими лампочками, и одной большой, со стеклянным потолком или полом, я затрудняюсь сказать. Дело в том, что мы переживали, очевидно, тот момент, когда притяжение земли и центробежная сила сделали наши тела совершенно невесомыми. Это чрезвычайно затрудняло наше путешествие по комнатам. Мы делали самые необычайные пируэты, цеплялись за мебель, отталкивались, прыгали, налетали на столы, иногда беспомощно повисали в воздухе, протягивая друг другу руки. Всего несколько сантиметров разделяло нас, но мы не могли преодолеть этого пространства, пока какой-нибудь хитроумный трюк не выводил нас из этого неустойчивого равновесия. Сдвинутые нами вещи летали вместе с на ми. Стул "парил" среди комнаты, стаканы с водой лежали боком, к вода почти не выливалась, - она понемногу обтекала внешние стенки стекла... Я заметил дверь в четвертую комнату. Там что-то гудело, но в эту комнату Вагнер не пустил меня. В ней, очевидно, стоял механизм, ускорявший движение земли. Скоро, однако, наше "межпланетное путешествие" окончилось, и мы опустились на... стеклянный потолок, который отныне должен был стать нашим полом. Вещей не нужно было перемещать: они переместились сами, и электрическая лампа, укрепленная на потолке, как нельзя более кстати оказалась у нас над головой, освещая нашу комнату в короткие ночи. Вагнер действительно все предусмотрел. Наше помещение хорошо снабжалось воздухом, хранимым в особых резервуарах. Мы были обеспечены консервами и водой. "Вот почему экономка не ходила на базар", - подумал я. Переместившись на потолок, мы ходили по нему так же свободно, как по полу, хотя, в обычном смысле, мы ходили вниз головой. Но человек ко всему привыкает. Я чувствовал себя относительно хорошо. Когда я смотрел вниз, под ноги, сквозь толстое, но прозрачное стекло, я видел под собою небо, и мне казалось, что я стою на круглом зеркале, отражавшем в себе это небо. Однако зеркало отражало в себе иногда необычайные и даже страшные вещи. Экономка заявила, что ей нужно сходить в дом, так как она забыла масло. - Как же вы пойдете? - сказал я ей. - Ведь вы свалитесь вниз, то есть вверх, фу, черт, все перепуталось! - Я буду держаться за скобы в земле, меня профессор выучил. Когда мы еще не повернулись вниз головами, у нас были скобы в том доме, в потолке, и я училась "ходить руками", хваталась за них и ходила по потолку. Профессор Вагнер все предусмотрел! Я не ожидал такого геройства от женщины. Рисковать собой, "ходить руками" над бездной из-за какого-то масла! - Но все же это очень опасно, - сказал я. - Не так, как вы думаете, - возразил профессор Вагнер. - Вес нашего тела еще незначителен, - он только начал увеличиваться от нуля, и нужна совсем небольшая мускульная сила, чтобы удержаться. Притом я буду сопровождать ее; кстати, мне нужно захватить из дома записную книжку, - я забыл взять ее с собой. - Но ведь снаружи сейчас нет воздуха? - У меня есть колпаки со сжатым воздухом, которые мы наденем на голову. И эти странные люди, облачившись в скафандры, будто они собирались опуститься на дно моря, отправились в путь. Двойная дверь захлопнулась. Я услышал стук наружной двери. Лежа на своем стеклянном полу, я прижал лицо к толстому стеклу и с волнением стал следить за ними. Два человека в круглых колпаках, стоя вверх ногами и цепляясь за скобы, прикрепленные к земле, быстро "шли руками" к дому. Можно ли представить себе что-либо более странное! "Действительно, это не так страшно, - подумал я. - Но все же это необычайная женщина. Вдруг у нее закружится голова?.." Вагнер и экономка проследовали в той же позе по ступеням на веранду и скрылись из виду. Скоро они появились обратно. Они уже прошли полпути, как вдруг случилось нечто, от чего я похолодел. Экономка выронила банку с маслом и, желая подхватить ее, сорвалась и полетела в бездну... Вагнер сделал попытку спасти ее: он неожиданно размотал веревку, прикрепленную к поясу и, зацепив ее за скобу, бросился вслед за экономкой. Несчастная женщина падала довольно медленно. А так как Вагнер сильным толчком придал своему телу более быстрое движение, то ему удалось догнать ее. Он уже потянул к ней руку, но не мог достать: центробежная сила отклонила ее полет несколько в сторону. И скоро она отделилась от него... Вагнер повисел немного на распущенной веревке и начал медленно подниматься из бездны неба на землю... Я видел, как несчастная женщина махнула руками... ее тело быстро уменьшалось... Наступившая ночь, как занавесом, покрыла эту картину гибели... Я содрогнулся, представив себе ее последние ощущения.. Что будет с ней?.. Ее труп, не разлагающийся в холоде вселенной, будет вечно нестись вперед, если какое-нибудь светило, проходящее вблизи, не притянет этот труп. Я был так занят своими мыслями, что не заметил, как вошел Вагнер и опустился рядом со мной. - Прекрасная смерть, - сказал он спокойно. Я сжал зубы и не отвечал ему. Во мне вдруг опять пробудилась ненависть к Вагнеру. Я с ужасом смотрел на бездну, расстилающуюся под моими ногами, и впервые с необычайной ясностью понял, что небо - не голубое пространство над нами, а бездна... что мы "живем в небе", прилепившись к пылинке, земле, и нас с большим правом поэтому можно назвать жителями неба, "небожителями", чем жителями земли. Ничтожные небожители! Тяготение земли, очевидно, действовало не только на наше тело, но и на сознание, приковывая его к земле. Теперь эта связь порвалась. Я чувствовал хрупкость нашего земного существования... Наше сознание зародилось вместе с землею, в безднах неба, в безднах бесконечного пространства и там же оно угаснет... Я думал, а перед моими глазами творилось что-то необычайное... От земли отрывались камни и падали вверх... Скоро начали отрываться целые глыбы скал... День и ночь сменялись все быстрее... Солнце проносилось по бездне-небу, и наступала ночь, звезды неслись с той же бешеной скоростью, и опять солнце, и опять ночь... Вот, в свете солнца, я вижу, как сорвался и упал забор, открыв горизонт. Я вижу высохшее дно моря, опустошенную землю... Я вижу, что скоро конец... Но люди еще есть на земле... Я слышу, как говорит небольшой громкоговоритель нашей радиостанции... Земля опустошена почти до полюсов. Все гибнет... Это последняя уцелевшая радиостанция, на острове Врангеля. Она подает сигналы, ждет и не получает ответа... Радиоволны летят в мертвую пустоту... Молчит земля, молчит и небо. Дни и ночи так быстро сменяют друг друга, что все сливается во мглу... Солнце, пролетая по небу, чертит огненную полосу на темном фоне, - вместе с последними остатками атмосферы земля потеряла свой голубой полог, свет небесной лазури... Луна уменьшилась в размерах, земля уже не может больше удерживать своего спутника, и луна удаляется от земли... Я чувствую, как толстые стекла нашего стеклянного пола напружились, стали выпуклыми, дрожат... Скоро они не выдержат, и я провалюсь в бездну... Кто это ворчит рядом со мной?.. А, профессор Вагнер. Я с трудом поднимаюсь: бешеная скорость земли наполнила свинцом мое тело. Я тяжело дышу... - Вы!.. - обращаюсь со злобой к профессору Вагнеру. - Зачем вы сделали это? Вы погубили человечество, вы уничтожили жизнь на земле... Отвечайте мне! Сейчас же уменьшите движение земли, иначе я... Но профессор молча отрицательно качает головой. - Отвечайте! - кричу я, сжимая кулаки. - Я не могу ничего поделать... очевидно, я. допустил ошибку в расчетах... - Так вы заплатите за эту ошибку! - вскричал я и, совершенно обезумев, бросился на Вагнера и начал его душить... В этот же момент я почувствовал, как трещит наш пол, лопаются стекла, и я, не выпуская Вагнера, лечу с ним в бездну...

Глава 5

"НОВЫЙ СПОСОБ ПРЕПОДАВАНИЯ"
Передо мною улыбающееся лицо профессора Вагнера. Я с удивлением смотрю на него, потом вокруг себя. Раннее утро. Голубой полог неба. Море синеет вдали. У веранды две белые бабочки мирно порхают. Мимо меня проходит экономка с большим куском сливочного масла на тарелке... - Что это?.. Что все это значит? - спрашиваю я профессора. Он улыбается в свои длинные усы. - Прошу извинения, - говорит он, - что я без вашего разрешения и даже не будучи с вами знаком, использовал вас для одного опыта. Если вы знаете меня, то вам, вероятно, известно, что я давно работаю над разрешением вопроса, как одному человеку вместить огромную массу современных научных знаний. Я лично, например, достиг того, что каждая половина моего мозга работает самостоятельно. Я уничтожил сон и утомляемость... - Я читал об этом, - ответил я. Вагнер кивнул головой. - Тем лучше. Но это не всем доступно. И я решил использовать для педагогических целей гипноз. Ведь в конце концов и в обычной педагогике есть доля гипноза... Выйдя сегодня рано утром на прогулку, я заметил вас... Вы уже не первый день дежурите за можжевеловым кустом? - спросил он с веселой искоркой в глазах. Я смутился. - Ну, вот я и решил наказать вас за ваше любопытство, подвергнув гипнозу... - Как, неужели все это было?.. - Только гипнозом, с того самого момента, как вы увидали меня. Не правда ли, вы все пережили как реальность? И уж, конечно, никогда в жизни вы не забудете пережитого. Таким образом, вы имели возможность получить урок наглядного обучения о законах тяжести и центробежной силы... Но вы оказались очень нервным учеником и под конец урока вели себя несколько возбужденно... - Но сколько же времени продолжался урок? Вагнер посмотрел на часы. - Минуты две, не более. Не правда ли, продуктивный способ усвоения знаний? - Но позвольте, - вскричал я, - а это стеклянное окно, эти скобы на земле!.. - Я протянул руку и вдруг замолчал. Площадь двора была совершенно ровною; не было ни скоб, ни стеклянного круглого "окна"... - Так это... тоже был гипноз? - Ну, разумеется... Сознайтесь, что вы не очень скучали за моим уроком физики? Фима, - крикнул он, - кофе готов? Идемте завтракать.
Александр БЕЛЯЕВ
НЕВИДИМЫЙ СВЕТ

      - По всему видно, что Вироваль - знаменитый врач.
      - Приходится согласиться, если это видно даже абсолютно слепым.
      - Откуда вы знаете, что я абсолютно слепой?
      - Меня не обманут ваши ясные голубые глаза. Они неподвижны, как у куклы. - И, тихо рассмеявшись, собеседник добавил:
      - Между прочим, я вертел пальцем перед самым вашим носом, а вы даже глазом не моргнули.
      - Очень любезно с вашей стороны, - горько усмехнулся слепой и нервно пригладил свои и без того причесанные каштановые волосы. - Да, я слепой и сказал "по всему видно" по старой привычке. Но богатство и славу можно воспринимать не только зрением. Лучший квартал города. Собственный дом-особняк. Запах роз у входа. Широкая лестница. Швейцар. Аромат дорогих духов в вестибюле. Лакеи, камеристки, секретари. Фиксированная высокая плата за визит. Предварительный осмотр ассистентами. Мягкие ковры под ногами, обитые дорогим шелком кресла, благородный запах в этой приемной...
      - Замечательная психическая подготовка, - негромко заметил собеседник, сморщив в иронической улыбке свое желтое лицо. Он бегло осмотрел роскошную приемную Вироваля, как бы проверяя ощущения слепого. Все кресла были заняты больными, многие из которых носили темные очки или повязки на глазах. На лицах пациентов - ожидание, тревога, надежда...
      - Ведь вы недавно потеряли зрение. Как это произошло? - обратился он снова к слепому.
      - Почему вы думаете, что недавно? - удивленно поднял брови слепой.
      - У слепых от рождения иные повадки. У вас, по-видимому, поражены зрительные нервы. Быть может, некроз нерва, как последствие весьма неприятной болезни, которую не принято называть...
      Щеки, лоб и даже подбородок слепого порозовели, брови нахмурились.
      - Ничего подобного, - быстро, с негодованием в голосе заговорил он, не поворачивая головы к собеседнику. - Я электромонтер. Работая в одной из экспериментальных лабораторий Всеобщей компании электричества по монтажу новых ламп, излучающих ультрафиолетовые лучи...
      - Остальное понятно. Я так и думал. Отлично! - Собеседник потер руки,

наклонился к слепому и зашептал ему на ухо:
      - Бросьте вы этого шарлатана Вироваля. С таким же успехом вы могли бы обратиться за врачебной помощью к чистильщику сапог. Вироваль будет морочить вам голову, пока не вытянет из вашего кошелька последнюю монету, а потом заявит, что сделал все возможное, и по-своему будет прав, так как ни одной монеты больше из вас уже не извлечет ни один специалист. У вас много денег? На что вы живете?
      - Вы, вероятно, считаете меня простаком, - сказал слепой с гримасой отвращения. - Но даже и слепой простак видит вас насквозь. Вы агент какого-нибудь другого врача.
      Собеседник беззвучно рассмеялся, собрав в морщины свое лицо.
      - Вы угадали. Я агент одного врача. Моя фамилия Крусс.
      - А фамилия врача?
      - Тоже Крусс!
      - Однофамилец?
      - И даже больше, - хихикнул Крусс. - Я агент самого себя. Доктор Крусс к вашим услугам. Разрешите узнать вашу фамилию?
      Слепой помолчал, затем неохотно ответил:
      - Доббель.
      - Очень приятно познакомиться. - Крусс дружески тронул слепого за локоть. - Я знаю, что вы обо мне думаете, господин Доббель. В этом городе торгашей и спекулянтов тысячи врачей отбивают друг у друга пациентов, прибегая к самым грязным средствам, уловкам и обманам. Но кажется, еще ни один врач не унижал себя настолько, чтобы лично ходить по приемным других врачей, обливать конкурентов грязью и вербовать себе пациентов. Признавайтесь, что именно такие мысли приходят вам в голову, господин Доббель.
      - Допустим, - сухо сказал слепой. - И что же дальше?
      - А дальше я имею честь сообщить, что вы ошибаетесь, господин Доббель.
      - Едва ли вам удастся переубедить меня, - возразил слепой.
      - Посмотрим! - живо воскликнул Крусс и продолжал вполголоса:
      - Посмотрим. Я приведу вам аргумент, против которого вы не устоите. Слушайте. Я доктор совершенно особого рода. Я не беру денег за лечение. Больше того, я содержу пациентов на свой счет.
      Веки слепого дрогнули.
      - Благотворительность? - тихо спросил он.
      - Не совсем, - ответил Крусс. - Я буду с вами откровенен, господин Доббель, надеясь, что и вы одарите меня своей откровенностью. Скоро ваша очередь, буду краток... Родители оставили мне приличное состояние, и я могу позволить себе роскошь заниматься научными исследованиями по своему вкусу у себя на дому, где содержу небольшую клинику и имею хорошо оборудованную лабораторию. Меня интересуют такие больные, как вы...
      - Что же вы хотите мне предложить? - нетерпеливо перебил Доббель.
      - Сейчас ничего, - усмехнулся Крусс. - Мое время наступит, когда вы отдадите Вировалю последнюю монету. Однако мне нужно узнать, каковы ваши сбережения. Поверьте, я не посягаю на них...
      Доббель вздохнул:
      - Увы, они невелики. Случай с моим ослеплением стал известен: о нем писали в газетах. Компания, чтобы скорее погасить шум вокруг этого дела, принуждена была уплатить мне сумму, которая обеспечивала меня на год. И это была большая удача. В наше время даже совершенно здоровые рабочие не могут считать себя обеспеченными на год.
      - И на сколько времени у вас еще осталось средств?
      - Месяца на четыре.
      - А дальше?
      Доббель пожал плечами.
      - Я не привык заглядывать в будущее.
      - Да, да, вы правы, заглядывать в будущее становится все труднее и для зрячих, - подхватил Крусс. - Четыре месяца. Гм... Доктор Вироваль, надо полагать, значительно сократит этот срок. И у вас тогда не будет денег не только для лечения, но и для жизни. Великолепно! Почему бы вам тогда не прийти ко мне?
      Доббель не успел ответить.
      - Номер сорок восьмой! - объявила медицинская сестра в белой накрахмаленной косынке.
      Слепой поспешно поднялся. Сестра подошла к нему, взяла за руку и увела в кабинет. Крусс начал рассматривать иллюстрированные журналы, лежащие на круглом лакированном столике.
      Через несколько минут Доббель с радостно-взволнованным лицом вышел из кабинета. Крусс подбежал к нему.
      - Позвольте мне довезти вас на своей машине. Ну как? Вироваль, конечно, обещал вам вернуть зрение?
      - Да, - ответил Доббель.
      - Ну разумеется. Иначе и быть не могло, - захихикал Крусс. - С его помощью вы, конечно, прозреете... в некотором роде. Вы спрашивали, что я могу обещать вам. Это будет зависеть от вас. Возможно, впоследствии я приложу все усилия, чтобы вернуть вам зрение полностью. Но сначала вы должны будете оказать мне одну услугу... О, не пугайтесь. Небольшой научный эксперимент, в результате которого вы, во всяком случае, выйдете из мрака слепоты...
      - Что это значит? Я буду отличать свет от тьмы? А Вироваль обещает

вернуть мне зрение полностью.
      - Ну вот! Я же знал, что сейчас говорить с вами на эту тему преждевременно. Мой час еще не пришел.
      Когда они подъехали к дому, где квартировал Доббель, Крусс сказал:
      - Теперь я знаю, где вы живете. Разрешите вручить вам свою визитную карточку с адресом. Месяца через три надеюсь видеть вас у себя.
      - Я также надеюсь видеть вас, видеть собственными глазами, хотя бы для того, чтобы доказать, что Вироваль...
      - Не обманщик, а чудотворец? - засмеялся Крусс, захлопывая дверцу автомобиля. - Посмотрим, посмотрим!
      Ничего не ответив, слепой уверенно перешел тротуар и скрылся в подъезде.

      ***

      И вот Доббель снова сидит на мягком сиденье автомобиля. Денег осталось ровно столько, чтобы оплатить такси. Звонки трамваев, шум толпы затихли вдали. На коже ощущение тепла и как бы легкого давления солнечных лучей. На этой тихой улице, очевидно, нет высоких домов, которые заслоняли бы солнце. Запахло молодой зеленью, землей, весной. Доббель представил себе коттеджи, виллы, окруженные садами и цветниками. Тишину изредка нарушает только шелест автомобильных шин по асфальту. Машины принадлежат, вероятно, собственникам особняков. Крусс должен быть действительно богатым человеком, если он живет на этой улице.
      Шофер затормозил, машина остановилась.
      - Приехали? - спросил Доббель.
      - Да, - ответил шофер. - Я провожу вас к дому.
      Запахло цветами. Под ногами заскрипел песок.
      - Осторожнее. Лестница, - предупредил шофер.
      - Благодарю вас. Теперь я дойду сам. - Доббель расплатился с шофером, поднялся на лестницу, тронул дверь - она была не закрыта - и вошел в прохладный вестибюль.
      - Вы к доктору Круссу? - послышался женский голос.
      - Да. Прошу ему передать, что пришел Доббель. Он знает...
      Теплая маленькая рука прикоснулась к руке Доббеля.
      - Я провожу вас в гостиную.
      По смене запахов и температуры - то теплой, то прохладной, по изменению отраженных от стен звуков Доббель догадывался, что спутница ведет его из комнаты в комнату - большие и малые, освещенные солнцем и погруженные в тень, заставленные мебелью и пустые. Странный дом и странный порядок водить пациентов по всем комнатам.
      Чуть скрипнула дверь, и знакомый голос Крусса произнес:
      - О, кого я вижу! Господин Доббель. Можете идти, Ирен. - Маленькую теплую руку сменила холодная, сухая рука Крусса. Еще несколько шагов, и Доббель почувствовал сильный смешанный запах лекарства. Звенели стекла, фарфор, сталь. Вероятно, кто-то убирал медицинские инструменты и посуду.
      - Ну, вот вы и у меня, господин Доббель, - весело говорил Крусс. - Садитесь вот сюда в кресло... Однако сколько мы с вами не виделись? Если не ошибаюсь, два месяца. Позвольте, совершенно верно. Мой почтенный коллега доктор Вироваль обчистил ваши карманы даже раньше предсказанного мною срока. Видите ли вы меня, - об этом, полагаю, спрашивать не нужно.
      Доббель стоял, опустив голову.
      - Ну, ну, старина, не вешайте носа, - Крусс трескуче рассмеялся. - Вы не пожалеете, что пришли ко мне.
      - Что же вы хотите от меня? - спросил Доббель.
      - Буду говорить совершенно откровенно, - отвечал Крусс. - Я искал такого человека, как вы. Да, я возьмусь бесплатно лечить вас и даже содержать на свой счет. Я употреблю все усилия, чтобы по истечении срока нашего договора полностью вернуть вам зрение...
      - Какого договора? - с недоумением воскликнул Доббель.
      - Разумеется, мы заключим с вами письменный договор, - хихикнул Крусс. - Должен же я обеспечить свою выгоду... У меня есть одно изобретение, которое мне необходимо проверить. Предстоит операция, связанная с известным риском для вас. Если опыт удастся, то вы, временно оставаясь слепым, увидите вещи, которых не видел еще ни один человек на свете. А затем, зарегистрировав свое открытие, я обязуюсь сделать все от меня зависящее, чтобы вернуть вам нормальное зрение.
      - Вы полагаете, что мне остается только согласиться?
      - Совершенно верно, господин Доббель. Ваше положение безвыходно. Куда вам от меня идти? На улицу с протянутой рукой?
      - Но объясните же мне по крайней мере, что произойдет со мною после операции? - раздраженно воскликнул слепой.
      - О, если опыт удастся, то... Я думаю, я уверен, что после операции вы сможете видеть электрический ток, магнитные поля, радиоволны - словом, всякое движение электронов. Невероятные вещи! Каким образом? Очень просто.
      И, расхаживая по комнате, Крусс тоном лектора продолжал:

      - Вы знаете, что каждый орган реагирует на внешние раздражения присущим ему специфическим образом. Ударяйте легонько по ушам, и вы услышите шум. Попробуйте ударить или надавить на глазное яблоко, и вы получите уже световое ощущение. У вас, как говорят, искры из глаз посыплются. Таким образом орган зрения отвечает световыми ощущениями не только на световое раздражение, но и на механическое, термическое, электрическое.
      Я сконструировал очень маленький аппаратик - электроноскоп, нечто вроде панцирного гальваноскопа высочайшей чувствительности. Провода электроноскопа - тончайшие серебряные проволоки - присоединяются к зрительному нерву или зрительному центру в головном мозгу. И на ток, который появится в моем аппарате-электроноскопе, зрительный нерв или центр должен реагировать световым ощущением. Все это просто.
      Трудность заключается в том, чтобы мертвый механизм электроноскопа приключить к системе живого зрительного органа и чтобы вы могли световые ощущения проецировать в пространстве. По всей вероятности, ваш зрительный нерв не поражен на всем протяжении. Не легко будет найти наилучшую точку контакта. Впрочем, к операции мы прибегнем лишь в крайнем случае. Ведь электрический ток может добраться до зрительного нерва и по смежным нервам, мышцам, сосудам. Вот основное. Подробности я вам объясню, если вы решите...
      - Я уже решил, - ответил Доббель, махнув рукой. - В жизни мне нечего терять. Экспериментируйте как хотите. Можете даже продолбить мне череп, если потребуется.
      - Ну что же, отлично. У вас теперь по крайней мере есть цель жизни. Видеть то, чего еще не видел ни один человек в мире! Это не всякому выпадает на долю.
      - А уж на вашу долю в связи с этим, наверное, тоже кое-что перепадет! - язвительно сказал Доббель.
      - Выгодная реклама, не больше, которая поможет мне отбить у Вироваля всех его пациентов, - с самодовольным смехом ответил Крусс.

      ***

      - Темнота. Черная как сажа и глубокая как бездна, впрочем, я лгу: полная темнота не имеет пространственного измерения. Я не представляю, простираются ли передо мною тысячи кубических километров или сантиметры темноты, нахожусь ли я в пустоте или же со всех сторон меня окружают предметы. Они для меня не существуют, пока я не дотронусь до них или не расшибу себе лба...
      Доббель замолчал.
      Он лежал на кровати в большой белой комнате. Голова его и глаза были забинтованы. Крусс сидел в кресле возле кровати и курил сигару.
      - Скажите, доктор, почему вы так тяжело дышите? - спросил Доббель.
      - Не знаю. Наверно, сердечко шалит. От волнения... Да, я волнуюсь, господин Доббель... Волнуюсь, наверно, больше вашего... Почему так долго ничего...
      - Послушайте! - вдруг воскликнул Доббель и приподнялся на кровати.
      - Лежите, лежите! - поспешил Крусс уложить голову Доббеля на подушку.
      - Послушайте! Мне кажется... я вижу...
      - Наконец-то! - свистящим шепотом произнес Крусс. - Что же вы видите?
      - Я вижу... - взволнованно ответил Доббель, - мне кажется... если это только не зрительная галлюцинация... Бывают зрительные галлюцинации у слепых?
      - Да ну же, ну, что вы видите? - вскричал Крусс, ерзая в кресле. Но Доббель замолчал. Его лицо было бледным и таким сосредоточенным, словно он к чему-то прислушивался. Крусс поднялся, осторожно ступая, дошел до двери и нажал кнопку электрического звонка. Когда появилась санитарка в белом халате, Крусс приказал тихо, как бы боясь нарушить грезы Доббеля:
      - Скорее... нитроглицерин... у меня сердечный припадок.
      - Доктор! Господин Крусс! Да, да, я вижу... тьма ожила! - заговорил Доббель, как в бреду. - Проходят какие-то сгущения светового тумана...
      - Какого цвета? - взвизгнул Крусс, хрипло дыша.
      - Свет белый... хотя на фоне мрака кажется чуть-чуть голубоватым... Световые пятна приходят и уходят ритмически, как волны...
      - Волны! - хрипел Крусс. - Проклятье! Недостает только, чтобы я умер именно сейчас. Давайте! Скорее давайте! - обратился он к вошедшей санитарке, жадно выпил лекарство, опустил веки и откинулся на спинку кресла. Хрипы становились все реже и тише.
      - Прохождения световой материи бывают то короче, то длиннее, - говорил Доббель о своих видениях.
      - Быть может, это работает радиотелеграф? - высказал предположение Крусс. - Ну вот, мне лучше. Мне значительно лучше. Я вас слушаю.
      - Удивительно. Передо мною словно проявляется фотографическая пластинка. Я вижу больше света... Пятна, точки, дуги, кольца, волны, узкие, трепещущие лучи пересекают, пронизывают друг друга, сливаются, расходятся, переливаются... Световая сетка, узоры... Как трудно разобраться во всем этом!
      - Замечательно! Бесподобно! - восхищался Крусс удачными результатами

своего опыта. - Вам трудно разобраться потому, что вы еще не приспособились регулировать аппарат и не можете выделять токи различной силы. Не мудрено, что вы находитесь как бы в световом хаосе. Но вы быстро овладеете регулятором и сможете выделять токи от слабых до сильных любого напряжения. Да не жалейте же слов, дружище! Что вы видите еще?
      - Нет больше темноты, - продолжал Доббель. - Пространство полно света. Свет разной силы и - да, да! - разной окраски - голубой, красноватый, зеленоватый, фиолетовый, синий... Вот с левой стороны вспыхнуло световое пятно величиною с яблоко. От него исходят голубоватые лучи, как от маленького солнца...
      - Что такое? - воскликнул Крусс, вскакивая с кресла. - Вы видите? Не может быть! Ведь это луч солнца из окна упал и осветил полированный шарик на ручке двери. Но не можете же вы видеть этот шарик!
      - Я не вижу шарика. Я вижу только световое пятнышко и голубоватые лучи, исходящие от него.
      - Но как? Почему? Какие лучи?
      - Мне кажется, я нашел разгадку, господин Крусс. Энергия солнечного луча, осветившего шарик, начала вырывать с металлической поверхности шарика электроны.
      - Да, да, да, да! Вы правы. Вы совершенно правы. Как только я сразу не догадался. А ну-ка, проделаем такой опыт. Вы, конечно, не видите, где находятся провода электрической лампы? Так. Теперь я включаю свет. Электрический ток двинулся, и...
      - И я увидел электрический провод. Светящаяся линия проходит по потолку, - Доббель указывал пальцем, Крусс утвердительно кивал головой, - по стене... а вон там, в углу, происходит утечка тока. Вам придется пригласить монтера... Дальше провод проходит через ряд комнат, спускается в первый этаж, выходит на улицу... Я вижу и горящую электрическую лампу. Вот она. Только я вижу не свет, а токи электронов от накаленного волоска...
      - Термионная эмиссия, или эффект Эдиссона, - кивнул головой Крусс.
      - А знаете что, господин Крусс? - весело сказал Доббель. - Я вижу кое-что и более интересное, чем эффект Эдиссона в горящей лампочке. Вижу, даже не поворачивая головы. Будьте добры, подойдите к моей кровати. Так. Здесь ваша голова? А здесь ваше сердце?
      - Совершенно верно... Гром и молния! Неужели вы... неужели вы видите электротоки, излучаемые моим мозгом и сердцем? Хотя что же тут удивительного? Ведь в каждой клетке нашего организма происходят сложные химические процессы, сопровождаемые электрическими явлениями. Но сердце и мозг - это настоящие генераторы.
      - От вашей головы исходит мягкий лиловый свет. Он усиливается, когда вы усиленно думаете. А когда волнуетесь, разгорается пламенем ваше сердце, - сказал Доббель.
      - Вы клад, Доббель! Вы золото! Вы незаменимый для науки человек! Ведь гальванометр не может рассказать всего, как вы! Я горжусь собою... и вами, Доббель. Сегодня вечером мы покатаемся с вами по городу в автомобиле, и вы расскажете мне о ваших видениях!

      ***

      Перед Доббелем открылся новый мир. Тот вечер, когда Крусс катал его по городу в авто, навсегда остался в памяти Доббеля. Этот первый вечер был совершенно волшебным, фантастическим.
      Доббель видел свет всюду, где только имелся электрический ток, а где нет электричества в большом городе! Доббель видел вспышки высокого напряжения, которые дает магнето автомобильного двигателя. Моторы трамваев катились по улицам, как китайские колеса фейерверков, отбрасывая от себя снопы искр - электронов. Словно расплавленные канаты, висели вдоль улиц трамвайные провода. Вокруг них были такие мощные магнитные поля, что светом наполнялась вся улица. Доббель видел, вернее, угадывал, как свет - ток от воздушного токонесущего провода - бежал по бугелю под крышу вагона к контроллеру на передней площадке, затем - под пол - в железную раму вагона, в ось, в колеса, в рельсы, в подземный кабель. Многочисленные кабели ярко светились под землей. Кое-где они были неисправны, и Доббель отчетливо видел уходящие в землю голубые ветвистые ручейки - утечка тока. А позади себя, далеко на окраине города, он видел зарево и целые каскады огня. Там была расположена одна из многих городских электростанций с ее мощными альтернаторами. Они-то и излучали эти огненные каскады.
      Любопытно было смотреть на многоэтажные дома. Доббель не видел стен. Он видел только ярко светящуюся сложную решетку проводов электрического освещения и более слабый свет телефонных проводов, как бы светящийся скелет небоскребов. По этим скелетам Доббель узнавал отдельные здания города. Там и сям в домах виднелись косматые световые пятна - моторы.
      Все пространство было наполнено рассеянным светом от проходящих радиолучей, а над городом, до самых звезд, как бы связывая небо с землею текли световые потоки, ливни, реки света - то была игра космических лучей, вырвавшихся из недр солнца электронов и магнитных токов самой земли...
      - Не один ученый дал бы выколоть себе глаза, чтобы видеть все это! -

восторженно воскликнул Крусс, слушая описания Доббеля. - Кстати, будьте готовы, Доббель. Завтра вас интервьюируют журналисты крупнейших газет, а послезавтра я демонстрирую вас в научном обществе.

      ***

      Изобретение Крусса произвело сенсацию. Несколько дней подряд все газеты наперебой трубили о нем, и Крусс купался в лучах славы. Доббеля тоже непрерывно интервьюировали и фотографировали, а затем он начал получать письма с деловыми предложениями.
      Военное ведомство предполагало использовать Доббеля для перехватывания во время войны радиотелеграмм противника. Доббель воспринимал волны радиотелеграфа как ряд световых вспышек разной продолжительности. Преимущество Доббеля перед приемной радиостанцией заключалось в том, что ему не надо было перестраиваться на длину волн: он видел их все - и длинные и короткие.
      Крупная фирма "Электроремонт" предлагала ему работу - контроль над утечкой тока в подземных кабелях и обнаружение так называемых бродячих токов, причинявших повреждения подземным кабелям и разным металлическим конструкциям. Фирма подсчитала, что живой аппарат - Доббель - обойдется дешевле монтеров и техников, вооруженных обычными аппаратами, определяющими место утечки тока.
      Наконец, Всеобщая компания электричества сделала ему предложение - служить живым аппаратом при опытных работах в научной лаборатории компании. В экспериментальной лаборатории испытывались различные системы катодных трубок и ламп, осциллографов, аппаратов, излучающих ультрафиолетовые и рентгеновы лучи, искусственные гамма-лучи; здесь изучалась вся шкала электромагнитных колебаний, делались опыты бомбардировки атомного ядра, изучались свойства космических лучей. Такой живой аппарат, как Доббель, конечно, мог быть очень полезен при производстве опытов над невидимыми лучами.
      Крусс разрешил Доббелю принять предложение Всеобщей компании электричества.
      - Но жить вы будете по-прежнему у меня, - сказал Крусс. - Так мне будет удобнее. Ведь договор наш остается еще в силе. Я не произвел еще над вами всех интересующих меня наблюдений.

      ***

      Для Доббеля вновь началась трудовая жизнь.
      Ровно в восемь утра Доббель уже сидел в лаборатории, где всегда пахло озоном, каучуком и какими-то кислотами. Производились ли опыты при солнечном свете, или же вечером, при свете ламп, или, наконец, в полной темноте, Доббель всегда был окружен своим прозрачным миром светящихся шаров, колец, облаков, полос, звезд. Машины гудели, жужжали, трещали. Доббель видел, как возле них возникают сияющие магнитные поля, как срываются потоки электронов, как эти потоки изгибаются или ломаются в пути под влиянием хитроумных электрических преград, сетей и ловушек. И Доббель объяснял, объяснял и объяснял все виденное. Две стенографистки записывали его речь.
      Он видел интереснейшие световые феномены и делал ученым сообщения о вещах совершенно неожиданных. Когда начинала работать гигантская электромагнитная установка, которая была больше и тяжелее самого большого паровоза, Доббель говорил:
      - Фу, ослепнуть можно! Эта машина наполняет ярким светом целый квартал города, а крайние пределы светящегося магнитного поля выходят далеко за окраину города. Ведь я вижу весь город насквозь - электрический скелет города, вижу сразу во все стороны. Я теперь вижу все вещи и вас, господа. Электроны облепили меня, как светящийся улей.
      Вон у господина Ларднера искры уже сыплются с носа, а голова господина Корлиса Ламотта напоминает голову Медузы Горгоны в пламени. Я отчетливо вижу все металлические предметы, они горят, как раскаленные, и все связаны светящимися нитями.
      При помощи Доббеля, говорящего и мыслящего аппарата, было разрешено несколько не поддававшихся разрешению обычным путем научных вопросов. Его ценили. Ему хорошо платили.
      - Я могу считать себя самым счастливым среди слепых, но зрячие все же счастливее меня, - говорил он Круссу, который ежедневно выслушивал его отчеты о работе и продолжал на основании их свои изыскания по усовершенствованию изобретенного им аппарата.
      И вот настал день, когда Крусс сказал:
      - Господин Доббель! Сегодня истек срок нашего договора. Я должен исполнить свое обязательство - вернуть вам нормальное зрение. Но вам тогда придется потерять вашу способность видеть движение электронов. Это все-таки давало вам преимущество в жизни.
      - Вот еще! Преимущество быть живым аппаратом! Не желаю. Довольно. Я

хочу иметь нормальное зрение, быть нормальным человеком, а не ходящим и болтающим гальваноскопом.
      - Дело ваше, - усмехнулся Крусс. - Итак, начнем курс лечения.

      ***

      Настал и этот счастливый день в жизни Доббеля. Он увидел желтое, покрытое морщинами лицо Крусса, молодое, но злое лицо сестры, помогающей Круссу, увидел капли дождя на стеклах большого окна, серые тучи на осеннем небе, желтые листья на деревьях. Природа не позаботилась встретить прозрение Доббеля более веселыми красками. Но это пустяки. Были бы глаза, а веселые краски найдутся!
      Крусс и Доббель некоторое время молча смотрели друг на друга. Потом Доббель крепко пожал руку Крусса.
      - Не нахожу слов для благодарности...
      Крусс отошел от кресла, приподняв правое плечо.
      - Благодарить незачем. Для меня лучшая награда - успех в моей работе. Я же не шарлатан, не Вироваль. Вернув вам зрение, я доказал это всем - надеюсь, его приемная очень скоро опустеет... Но довольно обо мне. Вот вы и зрячий, здоровый, нормальный человек, Доббель. Можно позавидовать вашему росту, вашей физической силе и... что же вы теперь намерены делать?
      - Я понял ваш намек. Я больше не ваш пациент и потому не должен обременять вас своим присутствием. Сегодня же я перееду в отель, а затем подыщу себе квартиру, работу.
      - Ну что ж, желаю вам успеха, Доббель.

      ***

      Прошел месяц.
      Однажды Крусса попросили сойти вниз, в вестибюль. Там стоял в пальто с приподнятым воротником и со шляпой в руках Доббель. Струйки дождя стекали на паркетный пол с полей его шляпы. Доббель выглядел уставшим и похудевшим.
      - Господин Крусс! - сказал Доббель. - Я пришел еще раз поблагодарить вас. Вы вернули мне зрение. Я прозрел...
      - Вы лучше скажите, удалось найти вам работу?
      - Работу? - Доббель желчно рассмеялся. - Я прозрел, господин Крусс. Прозрел вдвойне. И я хочу просить вас... ослепить меня. Сделайте меня слепцом, навсегда слепцом, видящим только движение электронов.
      - Добровольно подвергнуть себя ослеплению?! Но ведь это чудовищно! - воскликнул Крусс.
      - У меня нет другого выхода. Не умирать же мне с голоду.
      - Нет, я не сделаю этого, решительно отказываюсь! - горячо возразил Крусс. - Что подумали бы обо мне! И потом вы опоздали. Да. Занимаясь электроноскопом, я внес в него кое-какие конструктивные изменения, запатентовал и продал патент Всеобщей компании электричества. Теперь каждый человек может с помощью моего электроноскопа видеть электроток. И компания не нуждается в таких ясновидящих слепцах, каким были вы, Доббель.
      Доббель молча надел мокрую шляпу и в раздумье посмотрел на свои сильные, молодые руки.
      - Ладно, - сказал он, в упор взглянув на Крусса. - Они годятся по крайней мере на то, чтобы сломать всю эту чертову мельницу. Прощайте, господин Крусс! - И он вышел, хлопнув дверью.
      Дождь прошел, и на синем осеннем небе ярко сияло солнце.
Александр Беляев
Нетленный мир

      Началось с простокваши. Даже не с простокваши, а с молока, которое почему-то не захотело скиснуть.
      Павел Иванович Симов, учитель школы при совхозе "Заря", пригласил своего приятеля, молодого рабочего совхоза Зиновия Лукьянова, которого он называл "Зиночкой", прийти в воскресенье на обед.
      - Простокваша будет! - (Зиночка был большой любитель простокваши.) Однако полакомиться простоквашей не удалось: молоко не скисло. Жена Симова, Ольга Семеновна, была смущена, выслушивая упрек мужа.
      - Ну как же это ты так? - говорил Симов. - Наверно, не поставила вовремя?
      - Со вчерашнего дня стоит, - оправдывалась Ольга Семеновна. - Лето, время жаркое. Обыкновенно, если с утра поставлю, так к обеду уже скиснет, а тут, как нарочно...
      - Может быть, ты кусок сахару туда бросила, в молоко? Если сахар бросить, то молоко не скисает, - пояснил Симов, обращаясь к Зиновию. - Делать нечего, давай молоко выпьем, которое скиснуть не захотело. - И, уже сделав несколько глотков, Симов сказал, покачав головой: - Действительно странно. Стоит чуть не сутки - и совершенно свежее, сладкое, будто сейчас из-под коровы.
      - Говорят, молоко в грозу быстро скисает, - промолвил Зиновий, поддерживая

разговор. Завязалась беседа. Озабоченная Ольга Семеновна ушла в кухню. Через некоторое время она явилась возбужденная.
      - Ну вот, ты меня обвинял, - сказала она мужу. - Я была у Марии, они тоже всегда простоквашу делают, и Мария Ивановна сказала, что и у нее молоко не скисло, и у Аннушки тоже.
      - Форменная молочная забастовка, - смеясь сказал Симов.
      В это время мимо веранды, где они сидели, прошел сыровар Гриневич.
      - Адольфу Ивановичу почтение! - крикнул Симов. - Слыхали новость - молоко не киснет? Как у вас с сыром?
      - Ничего не выходит! - ответил сыровар на ходу. - Наверно, наши коровы какой-нибудь травы поели, которая изменила состав молока, - и он ушел походкой занятого человека.
      - В самом деле, удивительно, - задумчиво промолвил Симов. - Зиночка, а ты не поможешь ли мне закопать тушу моего павшего мерина? - И, закашлявшись (Симов был туберкулезный), он продолжал: - Кожу я вчера снял, а туша валяется второй день. Наверно, сейчас к ней подойти нельзя - вонь такая. Как бы не оштрафовали меня.
      Зиночка охотно согласился. Он сегодня был свободен. Захватив лопаты, друзья отправились в путь.
      Труп лошади лежал в канаве, у опушки леса. Красная ободранная туша виднелась издали. Рой мух кружился над ней. Симов уже заранее морщил нос, - однако он ошибся. От туши не несло ни малейшим запахом гниения. Друзья подошли ближе, посмотрели, понюхали. Туша не имела никаких следов разложения.
      - Не гниет ваш конь, - сказал Зиночка.
      - Да, странно, - отозвался Симов. - Ну, что же, тем лучше. А закопать все-таки надо.
      И они принялись за работу.
      На обратном пути они опять встретились с сыроваром и узнали от него новости: не только молоко, но и пиво, и вино отказывались скисать. На уксусном заводе приостановилась работа: из пивного уксусного затора не получалась уксусная кислота.
      - Сейчас наши химики работают, делают анализы, хотят понять, в чем дело, но пока не понимают.
      - И мясо не гниет, - поделился Симов своими впечатлениями.
      - Да, и мясо не гниет, - ответил сыровар. - Многие уже обратили на это внимание. До свидания. Спешу в сыроварню.
      - Павел Иванович, - обратился Зиночка к учителю, - вы все знаете, что же это такое значит? Отчего все это может произойти?
      - Друг мой, я далеко не все знаю. Ты слыхал, даже химики еще ничего не понимают. Надо подумать.
      И, когда они расстались, Симов начал "придумывать", но ничего не придумал. Вечером отправился в клуб узнать новости. А новостей было немало. Симов едва пробрался сквозь толпу, наполнявшую комнату, к самой трубе громкоговорителя и замер. Низкий голос картонного тембра "чревовещал" об изумительных вещах, которые произошли во всем мире. Симов узнал, что не только молоко, во и все продукты, которые могли скисать, не скисали (вино, пиво, тесто с дрожжами). Но что особенно было удивительно: мясо всюду перестало гнить.
      - В чем же дело? - не удержался Симов и громко спросил черный рупор: - Воздух, что ли, изменился?..
      А рупор продолжал мучить Симова неразгаданными загадками:
      "При мочке льна, конопли и других прядильных растений из клеточной ткани уже не выделяются тонкие лубяные волокна"...
      - Ну и что же? - спросил кто-то. На него зашикали. Рупор продолжал:
      "Из Бомбея сообщают, что вспыхнувшая там эпидемия чумы неожиданно оборвалась"...
      "В Софии, в Болгарии, так же неожиданно прекратилась эпидемия брюшного тифа, а в Англии - гриппа. Туберкулезные всего мира идут гигантскими шагами к полному выздоровлению"...
      - Так вот почему мне стало легче. Я знаю, в чем дело! - закричал вдруг Симов, стараясь перекричать рупор. - Мир избавился от бактерий.
      Да, это было так. И следом за Симовым рупор сказал то же самое.
      Для всех, знакомых с работой бактерий, это было ясно с первого же момента.
      Если молоко не киснет, мясо не гниет, уксусный затор не превращается в уксус, то ясно, что прекратилась деятельность бактерий, производившая всю эту работу. Прекращение эпидемий и быстрое выздоровление заразных больных объяснялось тою же причиною. Бактериологические исследования вполне подтвердили это предположение. Ученые-бактериологи с разных концов мира сообщали друг другу и газетам одну и ту же весть: все бактерии исчезли.
      Мир избавился от невидимых существ, наполнявшиих собою воздух, землю и воду Первым чувством, когда об этом узнал Симов, была радость, безмерная радость больного, почти обреченного человека, который вдруг исцелился! И, не слушая дальше, о чем говорил громкоговоритель, Симов вышел из клуба.
      "Так вот отчего мне так легко дышится со вчерашнего дня и я почти не

кашляю", - думал он.
      - А, Зиночка! Иди сюда! - крикнул Симов, увидав Лукьянова, который спешил в клуб. - Новости! Отличные новости. И знаешь, я-таки сам отгадал, отчего все это произошло. Честное слово, сам, прежде, чем сказал рупор. Понимаешь ли, Зиночка, - и как это мне раньше в голову не пришло? - на свете перемерли все бактерии. Все до единой отправились к чертовой прабабушке.
      - А отчего они перемерли? - спросил Зиновий.
      - Да не все ли равно, отчего? Главное то, что нет больше чумы, холеры, тифа, туберкулеза, испанки и прочей дряни. Ты понимаешь, Зиночка, я теперь совершенно здоровый, абсолютно здоровый человек. В моем теле нет ни одной туберкулезной палочки. Нет больше заразных болезней, нет больше чумы и сибирской язвы! Нет болезней, нет и гниения. Это значит, Зиночка, что мы сможем пересылать рыбу из Каспия в Москву, из Архангельска в Калугу в обыкновенных товарных вагонах, и она не будет портиться.
      - И трупы людей не будут портиться? - спросил Зиновий.
      - Ну, конечно.
      - Куда же они денутся?
      - Куда? Закопаем, - ответил Симов.
      - И простокваши никогда есть больше не будем? - со вздохом спросил Зиновий.
      - Экая беда! - ответил Симов. - Без простокваши и без сыру жить можно. Проживем и без уксусу: а что вино да пиво не будет скисать, так это даже лучше. Зато здоровье! Долголетие! Нет больше страха заразиться. Можно есть немытые фрукты, не боясь схватить дизентерию. Больше того, когда мы умрем, наши тела не будут тлеть. Не одним же телам фараонов после смерти переживать века! Да что там фараоны, сухие мумии, почерневшие куклы! После смерти мы будем лежать бесконечно долгое время свежими, как сорванное яблочко. Мир стал нетленным! Да здравствует жизнь без бактерий!..
      Если для Симова было безразлично, почему вдруг перемерли все бактерии, то это не было безразлично ученым, и они усиленно работали над разрешением задачи. Было высказано много гипотез. Наиболее правдоподобной считалась следующая. Так как бактерии уничтожены решительно во всем мире - в воздухе, в воде, на земле и в недрах земли, - приходится прийти к выводу, что их погубила какая-то вредоносная сила, наполнившая мгновенно и одновременно всю толщу земного шара с его воздушной оболочкой; но какая это могла быть сила? Допустим, что земля прошла через небесные пространства, наполненные каким-нибудь особым, неведомым нам газом, который явился убийственным только для бактерий. Такой газ, однако, едва ли мог проникнуть в глубины почвы и воды. Исследования же показали, что анаэробные бактерии были убиты и в местах, недоступных воздуху. Поэтому приходится допустить, что причиною уничтожения бактерий были не химические воздействия, а физические. Быть может, до Земли достигли с отдаленнейших глубин мирового пространства какие-нибудь ультракороткие лучи, вроде лучей Милликена, которые и поразили насмерть все бактерии. Правда, ни один точный инструмент не мог уловить этих лучей, но это не могло служить доказательством того, что лучей нет. Ведь и космические лучи Милликена не были известны человечеству до самого последнего времени.
      Так бактерии погибли, сожженные неведомыми ультракороткими лучами, совершенно безвредными не только для высших животных и человека, но и для мельчайших насекомых. Только микроскопические существа, населявшие нашу планету, пали жертвой этих лучей.
      Дальнейшие изыскания ученых продолжались, а жизнь шла своим новым, "нетленным" путем, и с каждым годом изменялось лицо Земли. Симов, совершенно оправившийся от своей болезни, и Зиновий осенью ходили на охоту и, бродя по окрестностям, могли наблюдать эти изменения. Опавшие листья устилали землю толстым ковром. Они больше не гнили, так же как ветки и сломанные бурями сучья. Лесная почва засорялась древесными отбросами, которые затрудняли доступ к корням воздуха и влаги и мешали обсеменению. Травы желтели, сохли, но не гнили. Сквозь прозрачную осеннюю воду рек и прудов видно было дно и на дне прекрасный разноцветный, нетленный, толстый ковер опавших листьев, а на этом ковре целое кладбище: мертвые рыбы и лягушки. Правда, часть мертвецов тут же пожиралась живыми, но немало трупов оставалось нетронутыми. Всюду по полям и лесам валялись дохлые вороны, трупы кошек, собак. Не было больше могильщиков-бактерий, которые быстро превращали трупы в простейшие химические элементы.
      Кладбища в больших городах не могли уже принимать новые трупы на место истлевших в могилах. Все трупы были нетленны. Спешно строились крематории, но их работа требовала топлива, а его приходилось экономить. Потребности в топливе, как и в пище, увеличивались необычайно быстро: с тех пор как исчезли заразные болезни, прирост населения увеличивался неудержимо. Источники же питания, наоборот, быстро иссякали. В почву больше не поступали продукты гниения - аммиак и азот. Без этого удобрения почва с каждым годом истощалась, урожаи падали. Старые леса гибли, заваленные буреломом, новые не подрастали, так как тот же бурелом препятствовал обсеменению и росту. Ученые выбивались из сил, работая над тем, чтобы изобрести поскорее средства, которые могли бы хоть в небольшой степени заменить работу бактерий, но похвалиться удачами нельзя было. То, что бактерии делали быстро и незаметно, приходилось достигать дорогою ценою и слишком медленно. Увы, мир потерял не только вредоносных бактерий, уничтожения которых никто не оплакивал, но и полезных незаменимых работников - армию невидимых тружеников, которые день и ночь беспрерывно перерабатывали бесполезные мертвые ткани в полезные химические вещества, возвращали жизни то, что брала смерть.
      Будущее человечества и всего живого на Земле представлялось в самых

мрачных красках.
      Круговорот веществ был нарушен. То, что умирало, становилось нетленным и этим самым связывало навсегда вещества, необходимые для постройки новых живых клеток. Смерть как бы безвозвратно уносила часть жизни, и эта жизнь лежала мертвой, связанной навеки, как связаны химические соединения в камнях. Сырой материал для живой протоплазмы - аммиак и азот - больше не получался из белковых соединений трупов.
      Правда, в новом порядке вещей были и некоторые выгоды: мясо больше не портилось. Симов и Лукьянов осенью настреляли горы уток, и они пролежали весь год на солнцепеке и не испортились. Но эти небольшие выгоды не искупались большими потерями. Через несколько лет уже нельзя было пройти по лесу - горы листьев, веток и сучьев поднимались почти до вершины. Леса глохли, деревья засыхали. Почва истощалась и почти не давала урожаев. Искусственного удобрения не хватало. Люди уже голодали, а впереди была голодная смерть. Не было больше заразных болезней, но появились новые, неведомые ранее болезни. Люди, даже питавшиеся относительно хорошо, как-то чахли, теряли силы, истощались. Врачи полагали, что это зависело от того, что в организме людей, в их желудке и кишках, не было больше бактерий, которые выполняли очень важную и полезную роль. Организму чего-то не хватало. Пища в желудке не переваривалась так, как надо, не претерпевала тех изменений, которые делали ее особенно полезной для организма. Симов вновь почувствовал себя больным, хворала и его жена. Даже Зиночка, и тот жаловался на недомогание.
      - Павел Иванович, - говорил он, - плохо без простокваши!
      - Да, друг мой, - отвечал Симов. - Я маленько того, ошибся, недоучел.
      - Какое уж тут маленько, - ворчала жена Симова. - Скоро все ноги протянем.
      Пруды и реки все больше мелели. Рыбам и лягушкам тоже чего-то не хватало - они вымирали. Часто можно было видеть на поверхности пруда десятки и сотни мертвых рыб. Они всплывали и потом опускались, устилая дно слой за слоем. Люди пробовали есть этих рыб. На вид они были совершенно свежими, но так как рыбы погибали от какой-то болезни, то здоровой эту пищу нельзя было назвать. В ней чего-то не хватало, она не поддерживала сил. И на мертвых рыб больше не обращали внимания.
      Странный вид представляли высохшие пруды. Они были полны доверху листьями, мертвыми рыбами и лягушками, как будто их кто-то собрал и бросил в яму. Птицы растаскивали эти трупы, устилая, в свою очередь, своими трупами берега рек и прудов.
      - Пройдет еще несколько лет - и вся земля покроется трупами, - сказал Симов, - кроме тех, которых сжигают, но это капля в море.
      - А что ученые говорят, Павел Иванович, чем это кончится?
      - Ученые не знают, отчего перемерли бактерии. А уж воскресить их тем более не могут. Плохо!

      _____

      И вот, когда люди дошли почти до полного отчаяния, неведомо откуда была получена радиотелеграмма:
      "Слушайте! Говорит Тридон. Сумасшедший, так называли вы меня. Знайте же, все микробы убил я. Я решил сделать мир нетленным. Пусть умрет все живое - так я решил. Но я уже передумал. Я изобрел аппарат, излучающий электроволны самой короткой длины. Эти волны убивают бактерии. Волны излучены мною в пространство, и они наполнили собою весь мир. Настоящие, живые бактерии имеются только у меня. Я могу продать их вам по сходной цене.
      У меня есть рассадник бактерий, - сообщал далее Тридон. - Я сохранил их от смерти в особых сосудах, не пропускающих колебаний электроволн. Из этих сосудов я и могу выпустить бактерии на волю, если торг состоится. А торг должен состояться, иначе все люди погибнут без бактерий. Я решил вернуть миру бактерии не из жалости. Для моих опытов мне понадобилось золото. Груды золота. И я решил продать бактерии. Но вы не пытайтесь обмануть меня, иначе вы погибнете. Ответ пришлите на радиоволне длиною в два сантиметра, не позже суток. Тридон".
      Такова была телеграмма, взволновавшая весь мир.
      Тридон однажды, с десяток лет тому назад, уже заставил волноваться человечество. Талантливый, даже гениальный французский ученый, бактериолог, заболел психическим расстройством. Он вообразил, что миру угрожает опасность скорого перенаселения и решил "облагодетельствовать" человечество, уменьшив население земного шара страшной эпидемией, которую он пытался вызвать при помощи особой бактерии, выращенной им в лаборатории. Тридона вовремя посадили в сумасшедший дом, но ему удалось бежать. "Сумасшедший еще напомнит о себе", - оставил он записку. И вот теперь Тридон напоминал о себе.
      Совещания правительств были непродолжительны. Вопрос сводился только к проверке того, не мистификация ли эта телеграмма. Но Тридон предвидел эти сомнения и в следующей телеграмме сообщил:
      "Мой представитель в Берлине рассеял в воздухе уксусную бактерию. Весь

остаток сегодняшнего дня, до двенадцати часов ночи, уксусная бактерия будет производить свое специфическое действие. В двенадцать ночи я излучу электроколебания, которые убьют уксусную бактерию, выпущенную на волю. Проверьте. Тридон".
      Тридон оказался прав. Бактериологи Берлина обнаружили живые уксусные бактерии в вине, пиве и других жидкостях. Уксусный затор довольно быстро превращался в уксус. Но все эти процессы приостановились ровно в двенадцать часов ночи. Неуловимые электроколебания убили уксусные бактерии, которые уже успели распространиться с удивительной быстротой в продолжение нескольких часов. Сомневаться не приходилось: Тридон владеет бактериями и может вернуть их миру, если только государства согласятся на его условия. Тайное совещание постановило: требование Тридона удовлетворить, в место, которое он укажет, доставить требуемую сумму золотом, а затем, когда бактерии наполнят мир, начать поиски Тридона, чтобы арестовать его и обезвредить, так как от этого сумасшедшего всего можно ожидать.
      Когда Тридон получил ответ на свое предложение, он телеграфировал:
      "Я мог бы немедленно вернуть миру бактерии, но это было бы опасно: на поверхности земного шара и в водоемах набралось слишком большое количество материала для гниения. Люди задохнутся в зловониях, если не позаботятся об уборке продуктов гниения, по крайней мере, вблизи человеческого жилья. Тридон".
      Убрать быстро все эти миллионы тонн мяса и древесины было невозможно. Люди ограничивались тем, что отвозили падаль дальше от жилья, а из мест, где падали было слишком много, уходили с семьями и скарбом в другие места. Часть трупов сжигали или закапывали.
      И вот настал день, когда Тридон телеграфировал:
      "Сегодня выпускаю бактерии на волю. Но предупреждаю, я выпущу их всех: вредных и полезных - работников и убийц. Боритесь с ними сами, если можете. Тридон".
      Никакие просьбы не выпускать бактерий, возбуждающих болезни, не помогли. Тридон выпустил их всех.
      Бактерии распространились по земной поверхности, в воздухе и воде с необычайной быстротой. Все трупы как бы ожили. Начался великий процесс разложения "связанных" белковых соединений на аммиак и азот.
      Для людей это были радостные и вместе с тем тяжкие дни. Нетленный мир превращался в тленный. Круговорот веществ начался вновь. Неутомимые работники-бактерии принялись за свою обычную работу. Смерть несла за собою расцвет жизни. Но пока нелегко было на земле. Волна эпидемий прокатилась по всему земному шару. В тропических странах задыхались от зловоний и недостатка кислорода целые племена туземцев, не поверивших в скорое наступление гниения трупов и не пожелавших оставить свои насиженные места. Но и в городах было нелегко. Люди ходили в противогазовых масках. Многие переселились на высокие горы. Иные спасались в газоубежищах.
      Наконец пожар гниения начал угасать. Воздух очищался с каждым днем.
      Прошло еще несколько недель, и на месте гор падали лежали уже горы, правда значительно меньших размеров, великолепного азотистого удобрения.
      Это удобрение развозилось по полям. Наступили годы небывалых урожаев. На перегное выросли новые густые леса и высокие сочные травы.
      Животные и люди пополнели и окрепли. Эпидемии быстро пошли на убыль.
      Хорошо упитанный Симов уже не кашлял. Болезнь не возвращалась к нему. Встретив своего приятеля Лукьянова, Симов сказал:
      - Приходи, Зиночка, ко мне завтра к обеду, будем простоквашу есть. Молочнокислые бактерии потрудились на славу и приготовили отличную простоквашу.

      1 Бактерии, которые могут жить без кислорода.
Александр Беляев

      ОХОТА НА БОЛЬШУЮ МЕДВЕДИЦУ
- Смертельно раненный лев обрушился на меня и издох. Весь облитый его и своей кровью, обессиленный ранами и борьбой, я задыхался под косматым брюхом мертвого зверя. Только утром товарищи нашли меня и еле живого извлекли из-под трупа льва и привели в чувство. Но все же я благодарен ему: если бы он так хорошо не прикрыл меня, я был бы растерзан гиенами, сбежавшимися к полю битвы. Вот почему я и сказал, что мертвый может спасти жизнь живому,- закончил Дик свой рассказ. - Интересный случай,- сказал Майк, подбрасывая в костер сухие ветви. - Да, но бывают случаи и получше,- отозвался Ник, и лицо его вынырнуло из мрака, сверкнув стеклами очков.- Если вы еще расположены слушать, я расскажу вам интересный случай охоты на тигра. - Совершенно не расположены,- процедил сквозь зубы Майк. Но Ник, вероятно, не расслышал и, придвинувшись ближе к костру, оживленно сказал: - Ну вот и отлично. Это было не помню уж в котором году: в девятнадцатом... - Или в двадцать девятом. - Не мешай, Майк. Не хочешь слушать, можешь ложиться спать. Так вот, это было в девятнадцатом или двадцатом году. Я путешествовал по Африке и решил поохотиться на тигра. - На тигра, в Африке? - с сомнением спросил Дик. - Не мешай ему, Дик,- сказал меланхолический Майк, хлопая загоревшимся прутом по костру. - Да, на тигра, в Африке. Что же тут невероятного? - Я же тебе говорил, Дик, не мешай ему. Тигр был тоже путешественник. Он пришел из Азии, перепрыгнул через Красное море, чтобы погулять по Африке, и кстати решил познакомиться с Ником. - Я сидел в лесу,- продолжал Ник.- Была яркая лунная ночь. Небо синее до черноты, и на нем звезды с тарелку. В ночной тиши я услышал осторожные, крадущиеся шаги зверя и сжал крепче мою скорострельную винтовку "фильд №2", сорокавосьмизарядную - изобретение моего друга Ричарда Фильда. Слыхали о нем? Не может быть! Где же вы были? Ведь изобретение им ружья "фильд №1" наделало тогда шуму на весь мир. Он, видите ли, задался целью изобрести ружье необычайной силы, которое должно было действовать чуть ли не энергией распада атомов. Майк слабо простонал. - Я сам был при его первом опыте с "фильдом №1". Мы поехали с ним на остров Стэк-Скерри[1] и решили произвести пробу ружья в безлюдной местности, на берегу океана. Фильд поставил цель на высоте груди человека и выстрелил. Я ожидал грома, но услышал только свист. Не успел я сделать нескольких шагов, чтобы посмотреть на мишень, как вдруг Фильд упал с легким стоном, обливаясь кровью. Чья-то пуля пронзила его насквозь. Впереди нас никого не было. Осмотр раны, более широкой на груди, чем в спине, убедил меня окончательно, что преступник стрелял сзади. У Фильда, как у всех выдающихся людей, были завистники и враги. "Какой мерзавец мог это сделать!" - с негодованием воскликнул я, поднимая моего бедного друга. "Будьте осторожней в выражениях,- ответил Фильд слабым голосом.- Неужели вы не понимаете, что я сам едва не убил себя?" "Как же это могло быть? Рикошет? Пуля вернулась назад?" "Наоборот, она летела все вперед, с молниеносной быстротой облетела земной шар и поразила меня сзади..." Я был так ошеломлен, что, положив на землю раненого Фильда, стал медленно выпрямляться. В этот момент у меня упала шляпа, сбитая чьей-то невидимой рукой. Я поднял ее и увидел, что шляпа прострелена. Пуля совершила еще один полет вокруг земного шара и едва не убила меня. "Что же теперь будет?" - растерянно спросил я, поспешно усаживаясь на землю. "Скверно, - ответил Фильд. - Пуля должна поражать все на своем пути и наделает много бед. Я не рассчитал силу моего ружья. Теперь пуля будет носиться вокруг Земли, как маленький спутник, пока сила трения о воздух постепенно не уменьшит ее скорости; тогда она упадет на Землю". "Но неужели она пробила все, что было на ее пути: деревья, дома, скалы?" "Очевидно",- ответил Фильд, теряя сознание от потери крови. Фильд был прав. Пуля действительно наделала много бед. Она пронзила на своем пути тысячи людей, одних убивая насмерть, других калеча. А иных только напугала: разбивала вдребезги чашку в руках какой-нибудь старушки, мирно сидевшей у камина, или пробивала шляпу, как у меня. В лесах пуля поубивала множество зверей, и ее путь был отмечен трупами, которые лежали, как бусы, продетые невидимой ниткой. Земной шар как бы разделился на две половины невидимой преградой, через которую нельзя было ни пройти, ни проехать. Пришлось поставить ограду на всем пути полета пули. Для железных и шоссейных дорог провели в месте пересечения их "смертельным кольцом" туннели или построили мосты. Но особенно плохо было на море. Красные оградительные буи указывали запретное место. Океанское пароходное сообщение происходило с пересадкой пассажиров, которые перевозились под опасным местом на подводных лодках... Словом, пуля наделала ужасно много хлопот. У ученых пухли головы, инженеры ходили как помешанные, изобретая средство против пули. Чего только они не придумывали! Заграждения из бетона, стальные щиты, а пуля будто и не замечала этих препятствий и не имела намерения замедлить полет. В конце концов ее решили, как говорят врачи, "осумковать": заключили в металлические трубки всю ее траекторию - весь путь ее полета. Затем кто-то предложил наполнить трубку водой или маслом, чтобы увеличить сопротивление. Налили. Но от трения жидкость превратилась в пар, и трубы лопнули, а пуля - хоть бы что! Из такого уж сплава она была отлита. - Чем же все это кончилось? - заинтересовался Дик. - Один только Фильд мог помочь беде, и он помог, как только стал на ноги после ранения. "Клин клином вышибают,- сказал он.- Надо послать встречную пулю". - Ну? - Ну и послал. Пуля врезалась в пулю, и пуля прошла сквозь пулю, раздробившись на мельчайшие части. Эти части, летящие в противоположных направлениях, тоже были бы опасны. Но, к счастью, от удара обе пули изменили полет, и осколки унеслись в небесное пространство по направлению к Большой Медведице. - И ранили ее в лапу? - серьезно спросил Майк.- Но ты, кажется, начал рассказывать об охоте на "африканского" тигра, а кончил охотой на Большую Медведицу. Чем же окончилась твоя охота на тигра? - Ружье дало осечку, я бросился на тигра и растерзал его в клочья,- сердито ответил Ник.

________________________ 1 Секретарь редакции до сих пор не нашел этого острова ни в одном из атласов. Но из-за этого задерживать номер журнала мы не решаемся.
Александр БЕЛЯЕВ
СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!!!

      I. БОЛЬНОЕ МЕСТО ЭДУАРДА ГАНЕ

      - Вы начинаете стареть, Иоганн, - ворчливо сказал Эдуард Гане, отодвигая кресло.
      Лакей с трудом опустился на колени, подавляя вздох, и начал подбирать упавшие с подноса кофейник, серебряный молочник и чашку.
      - Зацепился за угол ковра, - смущенно проговорил он, медленно поднимаясь.
      Эдуард Гане, выпятив толстую синюю губу, неодобрительно смотрел на пятно от разлитого кофе и с упрямством старика сказал еще раз:
      - Вы начинаете стареть, Иоганн! Сегодня утром, одевая меня, вы никак не могли попасть отверстием рукава в мою руку. Вчера вы разлили воду для бритья...
      На каменном бритом лице Иоганна промелькнула тень печали. То, что говорил Гане, было правдой: Иоганн начинал стареть и даже дряхлеть. Но это была горькая правда.
      Семьдесят шесть лет не шутка, и из них пятьдесят пять было отдано служению Эдуарду Гане, который только на шесть лет был моложе слуги.
      Пора на покой. Иоганн имеет кое-какие сбережения. На его век хватит. Но что он будет делать, оставив службу? Его старое тело, как машина, справляется с привычной работой обслуживания другого человека. На себя же - Иоганн знал это - у него не хватит сил. И он привык, сжился с этим старым брюзгой Эдуардом Гане.
      Иоганн поступил к нему еще в Ганновере, откуда они приехали в Новый Свет искать счастья пятьдесят лет назад. Эдуарду Гане повезло. Он нажил большой капитал и десять лет назад после легкого удара продал свои текстильные фабрики, выстроил в окрестностях Филадельфии загородную виллу в стиле немецкого замка и удалился на покой.
      Полсотни лет не сделали из Гане американца. Он остался немцем в своих вкусах, привычках, во всем. Дома с Иоганном он говорил только по-немецки.
      Настоящее имя Иоганна было Роберт, но Гане признавал для слуги только одну "кличку" - Иоганн, и в конце концов старый лакей сам забыл свое первое имя...
      Как многие старые холостяки, Эдуард Гане был не чужд странностей. В домашнем быту он не признавал новшеств. В его замке время, казалось, остановилось.
      Гане не выносил электрического света, который, по его мнению, портит зрение. Во всех комнатах горели керосиновые лампы, а в кабинете на письменном столе стояли свечи под зеленым абажуром. О радио старый Гане не мог слышать. "Довольно того, что через меня проходят радиоволны, - говорил он. - От них у меня усиливаются подагрические боли. Непременно надо будет сделать на крыше и стенах дома радиоотводы. Я не желаю, чтобы через меня проходили звуки какой-нибудь пошлой шансонетки". Гане не переносил также езды на автомобиле.
      В его конюшне стояла пара выездных лошадей, и в редкие посещения города он появлялся в старомодной карете, возбуждая удивление прохожих. Но эти выезды он совершал не более двух раз в год. Зато каждое утро с немецкой пунктуальностью Гане прогуливался по саду, опираясь на руку Иоганна.
      И когда они шли так по усыпанной песком дорожке, рука об руку, с черными тростями в руках, незнакомый человек затруднился бы сказать, кто из них хозяин и кто слуга. За долгую совместную жизнь Иоганн как бы сделался двойником Гане, усвоив все его жесты и манеру держаться.
      Иоганн казался важнее, так как он был старше и брился, как истый американец, а у Гане были небольшие бачки. И только внимательный взгляд мог по костюму отличить хозяина: у Гане сукно было значительно дороже.
      Иоганн очень любил эти прогулки.
      Неужели им должен прийти конец? Нет, этого не может быть.
      Никто лучше Иоганна не знает привычек Эдуарда Гане, никто не вынесет его старческого брюзжания.
      Эта мысль несколько успокоила Иоганна, и он с едва заметной улыбкой на высохших губах, но внешне покорно сказал:
      - В таком случае, господин Гане, вам придется поискать мне заместителя... молодой человек, конечно, справится лучше меня...
      - Что-о? Молодой человек? Вы решили сегодня извести меня, Иоганн! Принесите мне кофе...
      Иоганн бодрящейся походкой вышел, подергивая в коленях ногами. За

дверью лицо его утратило каменное выражение. Он улыбнулся во весь рот, обнаружив искусственные зубы безукоризненной белизны. Иоганн попал в самое больное место Эдуарда Гане. Гане не выносил слуг вообще, а молодых в особенности. В своей вилле он держал самое необходимое количество слуг: садовника - он же был кучером - и повара-китайца. Обоим было по пятьдесят лет. Женской прислуги не было. Белье отдавалось в стирку на соседнюю ферму. Оттуда же приходила старая женщина, когда нужно было навести порядок в доме. Повар и садовник жили во флигеле, а Иоганн помещался в небольшой комнате рядом со спальней Гане, готовый во всякое время дня и ночи прийти на зов хозяина.

      II. НЕВЕРОЯТНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

      После утреннего кофе Эдуард Гане и Иоганн совершали обычную прогулку по саду.
      Опираясь друг на друга, как два старых подгнивших дерева, они медленно шли по дорожке, от времени до времени отдыхая на удобных садовых скамейках.
      - Вы предлагаете, Иоганн, нанять нового слугу, молодого. Разве год назад мы не сделали этого опыта? И что же? Я не знал, как отделаться от этого молодого человека. Правда, он не бил посуды и быстро попадал в рукава, одевая меня. Он не зацеплялся за ковры и не портил мне дорогих ковров, как вы, Иоганн...
      Иоганн терпеливо ожидал, когда последует "но".
      - Он все делал быстро и хорошо. Но ведь это же невозможные люди... современные слуги, молодые! Каждое слово обдумывай, чтобы не обидеть их и не нарваться на грубость. Лишний раз не позови. Ночью... у меня подагра разыгралась, зову его, а его и след простыл. Нет! Гулять отправился! Воскресенье придет - давай ему отпуск... И чем все это кончилось? Нагрубил и ушел. Хорошо еще, что не зарезал, не ограбил... Присядем, Иоганн, у меня что-то нога... К дождю, вероятно...
      И, усевшись на скамью, Гане тяжко вздохнул:
      - Нет больше хороших слуг, Иоганн. Вымирает эта порода. Хороший слуга должен быть как машина. "Сядь!" Сел. "Встань!" Встал. "Подай!" Подал. И все молча, четко, ловко. И чтобы никаких там "сознаний личности", обид. Мало ли что старый человек сказать может, когда у него и тут ломит, и там болит!.. Нет! Иоганн, это не выход.
      - Можно нанять постарше, - самоотверженно давал советы Иоганн, - так, лет пятидесяти, чтобы крепкий был, да только без молодого шала.
      - Да где их достать таких? Такими дорожат. Ведь я бы вас не отпустил, Иоганн, когда вам было пятьдесят, если бы кто захотел переманить вас к себе. Так и каждый хозяин. Да и трудно привыкать к новому человеку, а ему - ко мне...
      Оба замолчали, подавленные безвыходностью положения.
      - Если женщину, постарше?
      - Вы решительно хотите доконать меня, Иоганн. Неужели вы не знаете, что каждая женщина, поступая в услужение к старому одинокому богатому человеку, норовит прибрать его к рукам, женить на себе, вогнать в гроб и выйти замуж за молодого! Нет, нет, избави меня бог. Я еще жить хочу. Уж лучше с вами буду век коротать, Иоганн.
      На душе Иоганна отлегло. Он не знал, что впереди предстоит новое испытание...
      На нижней дорожке послышался скрип песка под чьими-то тяжелыми шагами.
      Иоганн и Гане насторожились. Гане не любил посетителей. И надо же было кому-то прийти во время прогулки. Дома можно не принять, а здесь он был беззащитен перед вторжением непрошеного гостя. Гане измерил расстояние до дома. Нет, не успеть дойти... Из-за поворота дорожки уже виднелась чья-то голова в котелке. Еще несколько шагов, и неизвестный предстал перед Гане. Это был плотный солидный человек лет сорока, в безукоризненном костюме, с уверенными, корректными манерами.
      - Могу я видеть мистера Эдуарда Гане? - спросил неизвестный, оглядывая сидящих и стараясь угадать, кто из них Гане. Иоганн скромно опустил глаза, хотя, как всегда, он был польщен этим замешательством посетителя.
      - Я Эдуард Гане. Что вам угодно? - спросил Гане, не приглашая незнакомца сесть.
      Посетитель учтиво приподнял котелок и ответил:
      - Джон Мичель, представитель электромеханической компании "Вестингауз". Я осмелился побеспокоить вас, чтобы сделать вам очень интересное предложение...
      - Если бы вы даже были представителем самого Форда, я не приму вашего предложения, - ворчливо перебил его Гане. - Вот уже десять лет, как я отстранился от всякой коммерческой деятельности и не желаю...
      - Но я совсем не предлагаю вам вступить в дело, - в свою очередь перебил его посетитель. - Мое предложение совершенно иного свойства, и, если вы будете любезны одну минуту выслушать меня...
      Эдуард Гане беспомощно посмотрел на кусты роз, перевел взор на

цветущие глицинии, окружавшие зеленым каскадом садовую беседку, и, наконец, возвел глаза вверх. Потом покосился на край скамейки и с зловещей любезностью сказал:
      - Садитесь. Я вас слушаю.
      Незнакомец притронулся к шляпе и с достоинством уселся на скамью. И тут случилось чудо.
      Незнакомец заговорил и с первых же слов приковал внимание Гане и Иоганна к тому, о чем он говорил.
      - Богатый пожилой воспитанный джентльмен не может обойтись без прислуги. Но как трудно в наш век найти хорошего слугу! Старые преданные слуги под влиянием неумолимого закона природы все больше дряхлеют, - Джон Мичель выразительно посмотрел на Иоганна, - а на смену им нет никого. Молодежь развращена профессиональными союзами, партиями, федерациями. Их требования, их капризы невыносимы. Притом вы никогда не гарантированы, что один из таких молодчиков не перережет вам в одну прекрасную ночь горло и не убежит с вашими драгоценностями. Даже женщины не безопасны, в особенности для старых холостяков. Наймешь какую-нибудь экономку, и не успеешь оглянуться, как окажешься у нее под башмаком.
      "Что за чертовщина? - подумал Гане. - То ли он подслушал, то ли это в высшей степени странное совпадение..."
      А Мичель продолжал свою загадочную речь:
      - Да, о найме новых слуг приходится забыть. Но вместе с тем и без слуг обойтись нельзя. Домашний уют пропадает. Везде пыль, по углам пауки ткут паутину. Но это еще не все. Подумали ли вы, мистер Гане, о том печальном моменте, когда ваш старый слуга - я не ошибаюсь, это он сидит с вами? - когда ваш старый слуга не придет на ваш зов потому, что он не в силах будет от старческой слабости подняться с кровати? И вы останетесь один, беспомощный и жалкий...
      Думал ли об этом Гане! Эта мысль преследовала его по ночам, как кошмар. И Гане не один раз вызывал Иоганна ночью лишь для того, чтобы убедиться, что слуга еще может дотащиться до него, и с волнением прислушивался, как Иоганн, кряхтя и сопя, поднимал с кровати свое старое тело...
      - Вам некому будет подать таз с водой, принести кофе, - продолжал терзать Гане посетитель. - Вы будете лежать в своей кровати, а пауки - отвратительные мохнатые пауки - будут спускаться вам прямо на голову, и обнаглевшие крысы начнут прыгать по одеялу...
      Гане снял шляпу и отер платком лоб: "Это бред какой-то".
      - Что же вы хотите? - спросил он с отчаянием и тоской в голосе. - Зачем вы говорите мне все эти ужасы?
      Мичель посмотрел на Гане уголком глаз и остался доволен наблюдением. Клюнуло!
      Он как будто не расслышал вопроса. Не спеша закурил сигару, окинул рассеянным взглядом сад и сказал:
      - Хорошенькая у вас вилла. Уютный уголок. Здесь можно беспечально провести остаток жизни, если только...
      - Я просил бы вас держаться ближе к цели вашего визита, - нетерпеливо сказал Гане.
      - ...если только иметь хороших, надежных слуг, которые повинуются вашему голосу, немы как рыба и послушны вам, как ваши собственные мысли, - докончил Мичель. И, повернувшись к Гане, он сказал:
      - Вот за этим самым я и пришел к вам. Я хочу предложить вам таких идеальных слуг.
      Разговор неожиданно был прерван появлением собаки - черного пинчера, выбежавшего из дома садовника. Собака быстро подбежала к Гане, но, увидев чужого, заворчала и оскалила зубы.
      Мичель опасливо поджал ноги.
      - Джипси, на место! - прикрикнул Гане, и собака с ворчанием улеглась под скамейкой. Мичель поморщился.
      - С детства не переношу собак, - сказал он. - Однажды от них я очень сильно пострадал. А других у вас нет?
      - Только эта. Не беспокойтесь, она не укусит. Так вы говорили, что можете предложить мне идеальных слуг... Но, если не ошибаюсь, вы назвали себя представителем фирмы "Вестингауз". И в то же время вы комиссионер по найму слуг?
      - В то же время и от той же фирмы.
      - С каких это пор фирма "Вестингауз"...
      - С тех самых, как она стала изготовлять слуг, идеальных слуг.
      "Это какой-то сумасшедший", - подумал Гане, с новой тревогой поглядывая на посетителя. Мичель заметил тревогу в глазах Гане и с улыбкой ответил:
      - Вас это, может быть, поразит, но это так. Фирма "Вестингауз" изготовляет механических слуг. Комбинация телефона с принципами беспроволочного телеграфирования - только и всего. Ваше приказание передается вибрационной волной в девятьсот колебаний в секунду и даже в тысячу четыреста колебаний. Эти колебания воспринимаются особыми вилочками, вилочки переменяют пазы в машинном слуге, и он выполняет приказание. Я не буду утомлять вас техническими описаниями. Важно то, что механические слуги будут выполнять все ваши приказания.
      - Что же они... в виде людей? - спросил Гане.

      - Есть разные, - ответил Мичель. - Некоторые из этих механических слуг представляют собою просто скрытый аппарат. Довольно вам будет отдать приказ, и такой аппарат зажжет электрические лампочки, пустит в ход электрический веер, осветит комнату прожектором, зажжет сигнальную лампу, приведет в действие электрическую метлу или пылесос. Наконец, откроет вам двери. Довольно вам будет сказать, как в сказке из "Тысячи и одной ночи": "Сезам, откройся!" - и дверь немедленно откроется, впустит вас и закроется за вами.
      - Как в сказке?.. Гм... а вы знаете сами эту сказку? - спросил Гане.
      - Признаться откровенно, забыл, - ответил Мичель.
      - Если память не изменяет мне, - сказал Гане, - в этой сказке говорится об одном человеке, который, сказав эти слова: "Сезам, откройся!" - вошел в пещеру, полную сокровищ, но, войдя, забыл волшебное слово; каменные стены сомкнулись за ним; он не мог выйти обратно и был застигнут разбойниками...
      - Значит, фирма "Вестингауз" усовершенствовала арабские сказки. Если вы забудете волшебное слово, вам довольно будет нажать электрическую кнопку, и дверь откроется. Этого, надеюсь, вы не забудете. Компания берет на себя полную гарантию за исправность своих механических слуг. Мы берем все расходы на себя и не удержим с вас ни одного доллара из задатка, если слуги не удовлетворят вас. Разрешите принять от вас заказ?
      - Так сразу я не могу решить. Для меня это слишком необычное предложение.
      - Тогда мы сделаем вот как. Надеюсь, вы не откажете мне продемонстрировать вам некоторых из ваших механических слуг. Это вам ничего не будет стоить...
      - Я, право, не знаю, что вам сказать...
      Мичель, как будто дело было уже решенным, поднялся, откланялся и сказал:
      - Завтра утром, с вашего разрешения, я буду у вас. - И он ушел, сопровождаемый лаем собаки, выскочившей из-под скамейки.

      III. ИСПЫТАНИЯ ИОГАННА ЕЩЕ НЕ КОНЧИЛИСЬ

      В эту ночь Иоганн и его хозяин спали очень плохо. Предложение Мичеля было заманчиво, но Эдуард Гане боялся всяких новшеств. Страшные же картины одиночества пугали его еще больше. И когда он забывался в тревожном сне, ему казалось, что он лежит один, без слуги, пауки спускаются ему на голову, а по одеялу бегают крысы. Иоганна преследовали еще более страшные кошмары: в правый бок дул холодом электрический вентилятор, потом вдруг откуда-то выскакивала огромная механическая метла и выметала его из комнаты... Иоганн убегал от нее, но не мог открыть дверей и с ужасом кричал: "Сезам, откройся!.."
      Утром после завтрака пришел Мичель с рабочими, которые принесли ящики с механическими "слугами" и принялись за работу.
      - Будьте добры познакомить меня с расположением вашего дома, - сказал Мичель, обращаясь к Гане.
      - Из этой гостиной, - объяснял хозяин, - дверь в кабинет, а в левой - две двери: одна - в комнату Иоганна, а другая - в ванную.
      - Прекрасно. С этих дверей мы и начнем электромеханизацию вашего дома. К вечеру все будет готово.
      В то время как рабочие снимали двери и вделывали в стены механизмы, Мичель объяснял назначение других аппаратов:
      - Вот этот ящик на колесиках с круглой щеткой на конце и есть механическая метла. Вы ставите ее вот так, поворачиваете вот этот рычажок, и метла готова для работы. Скажите ей: "Мети!"
      - Мети! - визгливо крикнул Гане взволнованным голосом. Но метла не двигалась.
      - Ее механизм реагирует на более низкие колебания звука, - объяснял Мичель. - Нельзя ли взять тоном ниже?
      - Мети!..
      - Еще ниже.
      - Мети! - пробасил Гане. И метла пришла в действие. Колесики ящика закрутились вместе со щеткой в виде вала, и механическая метла прошла по большой комнате, как трактор по полю, осторожно обходя препятствия, дошла до конца стены, сама повернула обратно и пошла по новой полосе...
      - Под щеткой находится пылесос. Таким образом, вся пыль собирается внутри ящика и потом выбрасывается, - продолжал объяснять Мичель.
      Метла вымела уже половину комнаты, когда произошло маленькое происшествие. В комнату вбежал Джипси и отчаянно залаял на метлу. В тот же момент колесики метлы заработали с необычайной быстротой, и метла, как бы спасаясь от собаки, начала, выписывая восьмерки, метаться по комнате, преследуемая собакой. Иоганн и его хозяин, стоявшие посередине комнаты, от ужаса перед столкновением с взбесившейся метлой сразу помолодели на сорок лет и начали с неожиданной быстротой увертываться от механического врага. Несколько раз метла едва не налетала на них, но они, делая прыжки, достойные Дугласа Фербэнкса, спасались. Однако неожиданным поворотом метла задела Иоганна, он упал на пол, растянувшись во всю длину своего долговязого тела, и метла проехала через него, впрочем без особых повреждений его фрака, вычистила попутно спину и подняла вверх волосы на затылке. С этой необычайной прической он поднялся с пола и бросился к дивану, где уже стоял его хозяин.
      А Мичель, размахивая руками, гонялся следом за собакой и неистово

кричал:
      - Уберите собаку! Уберите собаку!..
      Приключение окончилось так же неожиданно, как и началось. Метла, изменив фигуру восьмерки на круг, промчалась вокруг комнаты и остановилась.
      Мичель вытер лоб и сказал, обращаясь к Гане:
      - Мне очень неприятно, но здесь во всем виновата собака. Дело в том, что механизм метлы, как я уже сказал, реагирует на звуки. Собачий лай, заставив вилочки вибрировать слишком сильно, вызвал все эти неожиданные явления. Придется удалить собаку. Что же касается метлы, то исправления сейчас же будут сделаны.
      Монтер подошел к метле, открыл дверцу ящика, повозился несколько минут, и метла была вновь в полной исправности. Иоганн увел собаку и запер ее в дальней комнате, а успокоившаяся метла благополучно домела комнату.
      - Видите, как это удобно, - говорил Мичель. - Ваш верный, старый Иоганн будет управлять механическими слугами и с их помощью еще долго будет служить вам...
      Хитрый Мичель считал нужным задобрить Иоганна, основательно опасаясь его влияния на хозяина.
      Над кроватью и письменным столом Гане были сделаны электрические вентиляторы, которые начинали работать по одному словесному приказу.
      К вечеру все было готово.
      Эффект самооткрывающихся дверей так понравился Гане, что заставил его забыть неприятный случай с метлой.
      - Присмотритесь к вашим механическим слугам, - сказал на прощание Мичель. - И когда вы привыкнете к ним, я уверен, что они станут для вас совершенно необходимы. Вы будете удивляться, как могли жить без них раньше. Я навещу вас через несколько дней... - И уже у двери он еще раз напомнил о необходимости убрать из дому собаку. - Только в этом случае я могу отвечать за исправность механизмов!
      Предубеждение Гане перед новшеством было сломлено неопровержимыми преимуществами новых механических слуг. Когда Мичель и рабочие ушли, Гане занялся испытанием.
      - Мети! - приказывал он метле, и метла безукоризненно выполняла свою работу.
      - Вентилятор! - говорил он, обращаясь к небольшим пропеллерам, установленным над кроватью. И вентиляторы, для которых был проведен электрический ток из флигеля, начинали с усыпляющим, тихим шумом свою освежительную работу.
      Но двери особенно восхищали Гане. До позднего вечера он ходил из комнаты в комнату и, останавливаясь перед закрытыми дверьми, повторял:
      - Сезам, откройся!
      И двери, послушные его голосу, бесшумно открывались и медленно закрывались за ним.
      - А ведь это действительно как в сказке! - говорил восхищенный Гане. - Мичель не обманул. Как вы полагаете, Иоганн?
      - Да, это неплохо, господин Гане! - Старый Иоганн говорил искренне. Он уже примирился с вторжением в дом механических слуг. Облегчая его работу, они не угрожали ему лишением места. "Приносить кофе и попадать в рукав они все-таки не могут!" - думал Иоганн, обрадованный тем, что механические слуги все же не могут вполне заменить живого человека. Он не знал, что его испытания еще не кончились...
      Вечером, улегшись в кровать, Гане заставил вентиляторы освежить его нежной струей воздуха и, засыпая, сказал:
      - Теперь, по крайней мере, пауки не угрожают мне...

      IV. МЕХАНИЧЕСКИЕ СЛУГИ

      На третий день, когда Гане только что окончил завтракать, послышался шум автомобиля.
      Иоганн выглянул в окно и увидел, что к дому подъезжает на автомобиле Мичель в сопровождении грузовика. На грузовике были уложены длинные ящики, напоминающие гробы. Почему-то эти ящики взволновали Иоганна - быть может, напоминанием о смерти, которое никогда не покидает старого человека.
      - Мичель приехал, - доложил Иоганн. Быстро отдав распоряжение слугам, Мичель вошел в комнату с развязностью друга дома.
      - Как поживают наши механические слуги? Вы довольны ими?
      - Да, благодарю вас, я вполне доволен ими, - ответил Гане.
      - Ну, а я не вполне, - ответил Мичель, весело улыбаясь.
      - Не угодно ли чашку кофе, мистер Мичель? Чем же не удовлетворяют вас механические слуги? - спросил Гане.
      - А вот чем, мистер Гане. Они имеют слишком ограниченный круг работ. Узкие специалисты, так сказать. Они не могут помочь вам одеться и не подадут вам кофе.
      У Иоганна от этих слов что-то екнуло в груди. Неужели Мичель... Иоганн не успел додумать свою мысль, как Мичель подтвердил его опасения.
      - Я не хотел пугать вас слишком необычайными новшествами, - продолжал

Мичель. - Все эти "Сезамы" и механическая метла - детский лепет по сравнению с последними изобретениями компании "Вестингауз". Я привез вам пару настоящих механических слуг. Они будут выполнять все ваши приказания, повинуясь вашему слову...
      Иоганн крякнул. Руки его задрожали, и поднос выпал из рук.
      - Не пугайтесь, Иоганн, - обратился к нему Мичель. - Вы все же будете необходимы. За механическими слугами нужен некоторый уход и присмотр. Вы только повыситесь в чине и будете мажордомом. А слуги станут выполнять за вас всю работу, которая вам не под силу. Не угодно ли взглянуть?
      Мичель, Гане и Иоганн вышли из дому. Рабочие уже сняли гробоподобные ящики, положили на землю и вскрывали крышки.
      Со смешанным чувством страха и любопытства Гане заглянул в ящики и увидал двух железных истуканов, напоминающих рыцарей, закованных в латы с ног до головы. Сочленения этих истуканов были соединены спиральными пружинами.
      Рабочие взяли за затылки эти мумии и подняли их несгибающиеся тела. Мичель подошел к "слугам" и ударил черной тростью по их лицам, издавшим металлический звон. Затем "слуг" поставили у подножья лестницы, ведущей в дом. Мичель подошел к ним и, осмотрев маленькие включатели, находившиеся на затылке "слуг", повернул их.
      Произошло чудо.
      С глухим щелканьем и треском колени "слуг" изогнулись, и "слуги" начали взбираться по лестнице в дом. Но в этот момент опять откуда-то появился Джипси. С громким лаем, наскакивая и отлетая, он начал хватать одного "слугу" за ногу. И "слуга" вдруг дернул ногой и остановился.
      - Уберите собаку! - закричал неистово Мичель.
      Садовник схватил лающего Джипси и унес к себе. После этого "слуги" без остановок взошли по лестнице; дойдя до стены вестибюля, они повернулись и вошли в гостиную.
      - Стойте! - крикнул Мичель, следовавший за ними. "Слуги" остановились.
      - Вперед десять шагов! Поворот направо! Наклонитесь! Возьмите! Назад! Стойте! - командовал Мичель.
      "Слуги" выполняли все приказания. Они прошли через комнату, повернули к столику. Нагнулись, осторожными движениями взяли со столика лежавшие альбомы и принесли их Мичелю.
      Гане был поражен. Иоганн потрясен.
      - Видите, как это просто. Все, что вы ни прикажете им, они выполнят. Причем довольно лишь раз приказать им исполнить что-либо, например сходить в буфет и принести закуску, как они будут делать это по одному приказу: "Закуску!" или "Кофе!" Иоганну останется только командовать ими да от времени до времени смазывать механизм.
      И, обратившись к рабочему, Мичель сказал:
      - Дайте масленку. Благодарю вас. Подойдите сюда, Иоганн, и смотрите внимательнее.
      Обратившись к "слугам", Мичель приказал:
      - Нагнитесь!
      "Слуги" нагнулись.
      - Видите, Иоганн, маленькую дырочку в темени? Сюда пускайте масло. Механических слуг тоже надо кормить. Берите масленку. Да не бойтесь. Отчего у вас так дрожат руки?
      У Иоганна действительно дрожали руки, и он никак не мог попасть в дырочку.
      - Ничего, привыкнете, - ободрил его Мичель. И он продолжал демонстрировать механических слуг, заставляя их проделывать всевозможные вещи. Они сняли с Мичеля смокинг и вновь надели его. Все это они выполняли с безукоризненной точностью.
      - Они не только прекрасные слуги, но и незаменимые сторожа. Разрешите пройти в кабинет. - И, не дожидаясь ответа, Мичель сказал "слугам":
      - Идите за мной!
      Гане был так поражен, что лишился воли и сам шел следом за Мичелем, как механический слуга. Мичель прошел в кабинет и поставил "слуг" около несгораемого шкафа. Отойдя в сторону, он крикнул:
      - Тревога!
      В тот же момент "слуги" заработали руками с необычайной быстротой.
      - Всякий бандит, который осмелится подойти к шкафу, будет убит и превращен в лепешку этими стальными рычагами! Хорошо? - спросил Мичель, обращаясь к Гане.
      - Даже слишком, - ответил побледневший Гане.
      - И в то же время они кротки, как голуби. Попробуйте сами приказать им.
      - Нет, знаете, мне не надо этих слуг, - вдруг решительно заявил Гане. - Это слишком необычайно. И потом, что, если эти слуги взбесятся, как взбесилась ваша механическая метла? Ведь от них спасения не будет!
      - Исключена всякая возможность, - быстро ответил Мичель. - Довольно вам сказать "стоп!", и их механизм парализуется.
      За окном послышался шум отъезжавшего грузовика. Гане с беспокойством

посмотрел в окно и сказал:
      - Позвольте, куда же он уезжает? Я не хочу механических слуг. Пусть рабочие увезут их обратно...
      - Простите, но я был так уверен в том, что слуги понравятся вам, что распорядился не ожидать меня. Впрочем, это можно исправить, если не хотите...
      И, подойдя к окну, Мичель закричал:
      - Эй! Эй, вернитесь!
      Но грузовик уже завернул за угол и скрылся.
      - Не слышат! Уехали... Ну ничего, я приеду за ними завтра. Хотя надеюсь, вы за день настолько привыкнете к ним, что сами не пожелаете вернуть их. Позвольте попрощаться с вами. Мне нужно еще доставить пару слуг на виллу Мансфельда. И пожалуйста, не беспокойтесь. Все будет прекрасно.
      - Но как же так?..
      Приветливо кивнув, Мичель выбежал из комнаты.
      - До завтра! - крикнул он из автомобиля и уехал. Эдуард Гане и Иоганн остались одни, со страхом поглядывая на металлических истуканов, стоявших у несгораемого шкафа.
      - Вот так история! - шепотом сказал Гане, опасаясь, как бы звук его голоса не привел в движение механических слуг. Сделав знак рукой, Гане на цыпочках подошел к закрытой двери и негромко сказал:
      - Сезам, откройся!
      Дверь отворилась. Гане и Иоганн выскользнули из кабинета в спальню. Дверь закрылась за ними. Оба вздохнули с облегчением.
      - Только бы они не вышли оттуда, - опасливо сказал Гане тихим голосом. Он с ужасом вспоминал металлические руки, вращающиеся, как крылья мельницы. - Неприятная история...
      - А что, если бы их выгнать оттуда? - предложил Иоганн.
      - Но как? - с тоскою спросил Гане.
      - Мы вот что сделаем, - сказал, подумав, Иоганн. - Вы, господин Гане, пройдете вверх и запретесь на ключ. В верхних комнатах двери без всяких "Сезамов". Старый ключ будет надежней. А я пройду со двора и крикну этим идолам из окна, чтобы они убирались отсюда к черту.
      - Что же, попробуем, - согласился Гане. Он заперся наверху, а Иоганн, выйдя из дому, крикнул через окно:
      - Сезам, откройся!
      Когда дверь из кабинета в спальню открылась, он крикнул вторично:
      - Вперед десять шагов!.. Шагом марш! Уходите отсюда!
      Но "слуги" стояли неподвижно.
      - Пошли вон! Убирайтесь!
      "Слуги" по-прежнему не двигались, стоя у шкафа, как рыцарские доспехи. А двери в это время уже закрылись, и Иоганну пришлось вновь повторять: "Сезам, откройся!" Он изменил тон, кричал на все голоса: то басом, то фистулой - все напрасно. "Слуги" окаменели. Иоганн просил, умолял их, наконец, начал ругаться. Но разве сталь проберешь ругательствами!
      В полном отчаянье явился он к Гане:
      - Не уходят...
      Гане сидел в кресле, опустив голову.
      У него было такое чувство, как будто в его дом ворвались разбойники и заперли его в верхней комнате. Но что могло произойти со "слугами"?..
      Гане хлопнул себя по лбу.
      - Все это очень просто, - сказал он, повеселев. - Мичель, объясняя, сказал в присутствии слуг "стоп!". Это слово парализовало их механизм. Они, кажется, в самом деле вовсе не опасны нам...
      Гане осмелился даже спуститься в нижний этаж и пройти в свою спальню. Но вечером, ложась спать, он заставил Иоганна принести из гостиной столы, диван и стулья и забаррикадировать ими дверь из кабинета.
      - Так будет спокойнее, - сказал он, укладываясь в кровать. - А вы, Иоганн, на всякий случай останьтесь сегодня со мной. Можете прилечь на этом диване.
      Иоганну совсем не улыбалось провести ночь на баррикадах, но он улегся без возражений, по привычке повиноваться...

      V. НОЧЬ КОШМАРОВ

      Это была самая беспокойная ночь за всю долгую совместную жизнь Иоганна и его хозяина. Старикам не спалось. Им чудились какие-то шорохи в кабинете. В тревожном сне их преследовали кошмары: стальные люди хватали и били их железными руками.
      Незадолго перед рассветом Иоганн разбудил задремавшего хозяина:
      - Господин Гане... господин Гане!.. В кабинете что-то творится неладное...
      Гане проснулся, вскочил с кровати и прислушался. Да, это не обман

слуха. Из кабинета действительно доносились заглушенные звуки, тихий треск, удар металлического предмета о ковер и потом шипенье...
      - Ожили! - с ужасом прошептал Иоганн. Его челюсти выбивали дробь, а руки тряслись так, что он не мог стянуть с себя одеяла.
      Похолодевшие от страха старики сидели несколько минут неподвижно, будучи не в силах сделать ни одного движения.
      В кабинете шум усилился. Что-то упало и с грохотом покатилось по полу. Это перешло все границы страха. Гане вдруг подбежал к двери и закричал исступленным голосом:
      - Сезам, откройся!!
      Но дверь не открывалась.
      - Сезам, откройся! - эхом повторил Иоганн. И они пищали, ревели, кричали у двери, стараюсь извлечь из своих старых глоток всю гамму звуков человеческого голоса, чтобы пробудить какие-то неповинующиеся вилочки в механизме дверей. Но все было напрасно. Страшная сказка "Тысячи и одной ночи" претворялась в действительность. Им казалось, что двери из кабинета дрожат под напором чьих-то тел. Еще минута, и оттуда вырвутся сорок разбойников и растерзают их старые тела...
      Последнее, что слышал Иоганн, это был визгливый лай Джипси, изгнанного на ночь из дому. Потом все замолкло. Иоганн и его хозяин потеряли сознание...
      Когда они пришли в себя, уже рассвело. С радостным удивлением они убедились, что живы и невредимы. Дверь в кабинет была закрыта, и баррикада из стульев, столов и дивана не нарушена. Иоганн нажал на дверь в гостиную рукою, и, к его удивлению, дверь открылась. Они были свободны. Иоганн разбудил садовника и повара. Но никто из них не решался войти в кабинет.
      - Вызовите полицию, - сказал Гане.
      Садовник отправился во флигель и по телефону сообщил в ближайший полицейский участок.
      Через полчаса послышалось трещанье мотоциклетов. На этот раз Гане не возражал против технического прогресса. Неприятный шум мотоциклета показался для него райской музыкой.
      Полисмены открыли дверь кабинета. На полу лежали поверженные кем-то металлические "слуги".
      Дверцы несгораемого шкафа были открыты.
      Все драгоценности исчезли...
      Присутствие полиции придало Гане смелости. Он вошел в кабинет и, глядя на лежащих "слуг", сказал прочувствованно, как будто он обращался к трупам:
      - Я был не прав по отношению к ним. Я боялся их, а они погибли на посту, охраняя мое имущество от воров, которые, очевидно, проникли через окно...
      Но ему недолго пришлось оплакивать "верных слуг". Полицейские довольно бесцеремонно подняли "трупы", осмотрели их, нашли, что от механических слуг остались одни пустые оболочки!
      Гане сразу стало все ясно. Мичель сыграл с ним плохую шутку. Под видом механических слуг он поместил в металлические футляры своих сообщников.
      Бандиты ночью вышли из металлических футляров, расплавили шкаф, похитили драгоценности и удрали через окно. Вот почему Мичель так опасался собаки...
      - Господин Гане, вас хочет видеть агент компании "Вестингауз", - сказал Иоганн, заглядывая в кабинет.
      - Что, Мичель? Очень кстати! - И, обращаясь к полисмену, Гане торопливо проговорил:
      - Арестуйте скорее этого бандита!
      Полицейские и Гане вышли в гостиную. Там стоял русоволосый молодой человек с бумагой в руке.
      Он с недоумением посмотрел на полицейских и, учтиво поклонившись Гане, сказал:
      - Здравствуйте, мистер, я пришел, чтобы произвести с вами расчет за установку механических слуг...
      - К черту механических слуг! - взревел Гане. - Пусть лучше пауки падают на голову и крысы бегают по одеялу! Вы с Мичелем и механическими жуликами обобрали меня! Арестуйте этого человека!
      - Я не знаю Мичеля. Это какое-то недоразумение. Ваш управляющий заказал у нас механическую метлу, вентиляторы и "Сезамы". Вы приняли заказ и расписались. Вот счет...
      - А это? - продолжал волноваться Гане. - Пожалуйста сюда, молодой бандит!
      И, пригласив следовать за собой, Гане провел молодого человека в кабинет и показал на лежавших "слуг".
      Агент "Вестингауза" посмотрел, пожал плечами и сказал:
      - Наша фирма не вырабатывает таких кукол.
      Гане продолжал бесноваться, но тут вмешался полисмен. Он поговорил с

молодым человеком, посмотрел на счет, проверил полномочия и сказал, обращаясь к Гане:
      - Мне кажется, мистер Гане, что молодой человек не причастен к преступлению. Мы расследуем это дело. Мичель, по-видимому, сделал от вашего имени заказ у "Вестингауза" только на метлу, вентиляторы и "Сезам". Эти же футляры "лакеев" он изготовил сам и в них ввел в ваш дом своих сообщников. Это, конечно, стоило ему денег, но расходы, вероятно, окупились. Сколько у вас было денег в шкафу?
      - Всех ценностей на сто тысяч с чем-то долларов...
      - Ну вот, видите, хороший куш! По всей вероятности, злоумышленники убежали бы в своих железных оболочках, чтоб еще раз использовать их, если бы что-нибудь не заставило их поторопиться...
      - Собака подняла лай! - вставил слово Иоганн.
      - Но "Сезам" тоже участвовал в заговоре, - упорствовал Гане. - Почему все двери перестали открываться в момент грабежа?
      - Может быть, вы слишком сильно крикнули от испуга: "Сезам, откройся!" - и тем испортили механизм, - высказал предположение агент. - Наши аппараты рассчитаны на известную силу и высоту тона.
      Это объяснение - Гане не мог не сознаться - было похоже на правду.
      Он не кричал, а рычал, вопил на непослушные двери.
      - Мистер Штольц, - сказал полисмен, обращаясь к молодому человеку, - я не арестую вас, но все же прошу следовать за мной. Мне необходимо выяснить все обстоятельства дела.
      Полицейские, забрав металлических слуг как вещественное доказательство, удалились вместе с агентом.
      Эдуард Гане остался один со своим слугой.
      - Я еще не пил кофе, - сказал устало Гане.
      - Сию минуту, сэр, - ответил Иоганн, семеня к буфету. От всех волнений ночи у Иоганна дрожали руки сильнее обычного и, подавая кофе, он уронил сухарницу.
      - Ничего, Иоганн, не расстраивайтесь, это с каждым может случиться, - ласково сказал Гане. И, отпив дымящегося кофе, он задумчиво добавил:
      - "Сезамы", вентиляторы и механическую метлу мы, пожалуй, можем оставить, Иоганн. Это полезное изобретение. Оно облегчит ваш труд. Эти настоящие вестингаузовские механические слуги имеют, на мой взгляд, лишь один, недостаток: они не переносят лая и приказаний в повышенном тоне. Но с этим уж ничего не поделаешь. Такой теперь век...
Александр БЕЛЯЕВ

      СЛЕПОЙ ПОЛЕТ

      Закон причинности - это бесконечно сложный механизм из зубчатых колес и шестерен. Кто бы мог подумать хотя бы о такой связи явлений: в Свердловске молодой ученый Меценко предложил своему другу - летчику Шахову осмотреть его лабораторию. Шахов осмотрел ее, похвалил работу товарища и ушел. Только и всего. А из-за этого визита старший радист в Гонолулу едва не сошел с ума. Редактор "Нью-Йорк трибюн" разбудил по телефону среди ночи сотрудника, ведущего отдел "Новости науки и техники", заставил его писать статью, которую потом еще и не принял. Советские граждане Барташевич и Зубов целые сутки ужасно волновались, а с самим летчиком Шаховым случилось такое, чего он всю свою жизнь не забудет.

      1. ЛОВЕЦ СИГНАЛОВ

      Джон Кемпбелл был старшим радистом морской радиостанции США в Гонолулу. Молодые помощники называли Кемпбелла "господином эфира". Он знал позывные всех дальнодействующих радиостанций мира. Виртуозно отстраивался и настраивался. Имел эфирные знакомства во всех частях света. Для него не существовало границ и местного времени. Он жил во всех широтах и полюсах. На протяжении одной минуты он успевал излучить своим друзьям и "доброе утро", и "добрый день", и "добрый вечер", и "доброй ночи". И никогда не путал, где сейчас на земном шаре день, где ночь, где утро.
      Таков был Кемпбелл до второго ноября - даты пятидесятого года его рождения. И вот что случилось с ним в этот день.
      Утром морская метеорологическая обсерватория США сообщила, что в Тихом океане проходит тайфун чрезвычайной силы, пересекая три морских пути между Азией и Америкой. Приходилось быть начеку.
      В два часа дня Кемпбелл уже поймал первый характерный писк SOS и быстро определил место кораблекрушения. В три часа новый сигнал о бедствии.
      Кемпбелл успел сообщить в Осаку, прежде чем там узнали о крушении парохода возле японских берегов. Но с третьим SOS случилось непонятное.
      Было восемь часов вечера. Небо безоблачное. Только необычайно сильный грохот прибоя напоминал о том, что где-то в океане свирепствует шторм.
      "SOS!" - вновь запищало в приемнике. Призыв о помощи несся из района

острова Карагинского вблизи мыса Лопатки (южной оконечности Камчатки). И Кемпбелл радировал об этом карагинской радиостанции.
      Оттуда ответили: "У нас штиль. Гидропланы летят на разведку".
      Через час карагинская рация сообщила, что нигде тонущего корабля не обнаружено. Что они там подумали о Кемпбелле - радисте из Гонолулу?.. Скандал!
      В десять вечера Кемпбелл услышал тот же сигнал, но уже из района Берингова моря, со ста восьмидесятого градуса восточной долготы.
      Сам "Моряк-Скиталец" не мог лететь с такой чудовищной скоростью! Более полутора тысяч километров в час, если учесть сдвиг местного времени.
      Кемпбелл проверил расчеты. Все оказалось правильно. Но первый раз в жизни он воздержался сообщать "всем" о принятом сигнале бедствия.
      В двенадцать ночи тот же сигнал, но уже на полтора градуса восточнее. Несмотря на удушающую жару тропической ночи, Кемпбелла прошиб холодный пот. Что это, мистификация? Радисты сговорились подшутить над ним? Но сигналами бедствия не шутят. Или у него в мозгу неладно?
      Кемпбелл просидел без смены всю ночь. Но этих сигналов больше не было слышно. Наутро Кемпбелл подал начальству рапорт, прося отпуск по болезни.
      Так до конца своих дней Кемпбелл и не разрешил задачи: кто же посылал тогда сигналы бедствия, летя с запада на восток быстрее урагана.

      2. ТАИНСТВЕННЫЙ БОЛИД

      "О. Кадьяк. 3.XI. Четыре часа ноль минут местному времени островом Кадьяк пролетел болид ослепительной яркости направлении запада восток тчк Полет сопровождался орудийным гулом тчк Телеграфные деньги исходе тчк Жду аванса тчк Дельтой"
      Вечное перо в руке ночного редактора "Нью-Йорк трибюн" быстро запрыгало по бумаге. Золотой клюв ручки, как дятел на стволе дерева, долбил телеграфные строки, оставляя темно-синие следы. Через полминуты телеграмма была обработана.
      О. Кадьяк. 3.XI. В два часа утра над островом Кадьяк пролетел огромный болид такой ослепительной яркости, что все окрестности были освещены, как прожектором. Полет болида сопровождался оглушительным гулом, напоминавшим канонаду. Гул был слышен в порту Руперта и Эдмонтоне.
      Редактор подумал секунду, сделал заголовок: "Небесный гость", зачеркнул, сделал новый: "Необычайный болид", сбоку приписал: "петит, шестая полоса". Левой рукой бросил телеграмму машинистке и принялся за новую - о морских вооружениях Японии.
      Редактор расправлялся с телеграммами, как с наседавшими врагами. Он разил их острием пера и бросал машинистке, а стопка не уменьшалась. Новые телеграммы падали на стол.
      Через три часа редактор читал:

      "Ситка. 3.XI. Четыре часа утра. Ситкой пролетел большой ослепительной яркости..."

      - Еще один болид?! - удивился редактор. - Что они так разлетались сегодня! - И вспомнил, что во вчерашнем номере газеты была заметка о том, что в середине ноября ожидается большой звездный поток Леонид, появляющийся каждые тридцать три года. В этот прилет они запоздали - имели неосторожность пролететь слишком близко возле какой-то большой планеты, - кажется, Юпитера, - потеряли на нем часть своего роя и несколько изменили свою орбиту. - Это интересно!
      Редактор сорвал телефонную трубку, разбудил заведующего отделом "Новости науки и техники" и заказал ему к семи часам утра новую статью о Леонидах. На телеграмме сделал заголовок: "Первые ласточки звездной стаи" и пометку: "Объединить телеграммы о болидах. Дать в отделе "Н. Н, и Т.", перед статьей".
      Редактор усиленно курил. Глаза слипались после бессонной ночи. Часы пробили семь. В кабинет быстро вошел заведующий отделом "Новости науки и техники", небритый, невыспавшийся, злой, и бросил на стол готовую статью о Леонидах.
      Рядом со статьей упала новая телеграмма. Редактор прочитал ее, подумал. В ней сообщалось о болиде, пролетевшем в семь утра над озером Атабаска.
      - Можете взять свою статью о Леонидах. Она не пойдет! - сказал он заведующему отделом "Н. Н, и Т.".
      - Как не пойдет? Почему не пойдет? Но за каким дьяволом вы разбудили меня и заставили работать ночь?
      - Статья будет оплачена! - сухо ответил ночной редактор и, обратившись к секретарю, крикнул:
      - Подберите и дайте мне телеграммы о болидах!
      - Вот, извольте судить сами, - сказал ночной редактор, протягивая телеграммы. - Прочитайте эти две - из Кадьяка и Ситки, а вот и третья, только что полученная из Ньюфаундленда. Сравните время, обратите внимание на направление полета - с запада на восток. Может ли быть такое совпадение? Имеем ли мы три болида или же один болид? А если один, то может ли вообще болид - вам это лучше значь - пересечь пол-Америки на одной и той же высоте, в пределах земной атмосферы, не сгорев и не упав на землю?
      - Что же вы предполагаете? - осторожно спросил заведующий отделом

"Новости науки и техники".
      - Я полагаю, что это - "болид"... земного происхождения. Быть может, ракета, реактивный стратоплан, торпеда, черт его знает что...
      - Но скорость! Почти космическая. Скорость вращения Земли. Положим, теоретически, для стратопланов, не говоря о звездолетах, такие скорости возможны...
      - Не "положим", а так оно и есть. Не вы ли сами давали статью о тайных вооружениях Германии, о реактивных снарядах, о воздушных торпедах, управляемых по радио? Необходимо сейчас же написать новую статью на эту тему. Садитесь! Мы еще успеем к дневному выпуску.
      Редактор подобрал все телеграммы о болидах и сделал новую пометку: "1-я стр., корпус. После статьи "Таинственный болид"".

      3. ПРОПАВШИЙ СТРАТОПЛАН

      Бригада молодых изобретателей Экспериментальной мастерской готовила стране большой сюрприз: сконструировала и построила первый советский - и первый в мире - стратоплан 3-1. Директор завода Барташевич, инженер-конструктор Зубов и опытный летчик Шахов любовались своим детищем.
      Крылатая рыба идеально обтекаемой формы имела винтомоторную и реактивную тягу. 3-1 мог летать в тропосфере - как аэроплан, а в стратосфере - по принципу ракеты. "Мог летать", но еще не летал. Первый пробный полет должен был совершить Шахов. Решили, что полетит он один. Хорошо механизированное управление вполне допускало это, тем более что полет Свердловск - Хабаровск, по расчетам строителей, должен продолжаться максимум пять часов. Небывалая скорость!
      Герметически закрывающаяся кабина 3-1 отапливалась и освещалась электричеством и была снабжена кислородом и горючим на сутки - максимальная вместимость баков и баллонов. Больше и не нужно было, так как за сутки стратоплан мог бы облететь вокруг земного шара.
      В стратоплане были установлены аппараты для определения скорости, высоты, направления полета по "слепому методу". Все до мелочей рассчитано, испытано, выверено в лабораториях. Всякая случайность исключалась.
      Старт произошел второго ноября, в шесть часов утра без всякого торжества. Не было ни газетных репортеров, ни блеска юпитеров, ни суетливых кинооператоров, ни оркестра, ни речей. Все напоминало будничный облет нового аппарата. Присутствовала только бригада, создавшая 3-1.
      Летчик Шахов в кожаном костюме и шлеме, высокий, здоровый, подошел к кабине. На бритом лице спокойная улыбка. Крепко пожал руки товарищам, быстро взобрался по лесенке и захлопнул за собой дверь. Через минуту заревели моторы, метнулись и превратились в трепещущие прозрачные круги пять пропеллеров. 3-1 легко отделился от площадки аэродрома и начал круто забирать высоту. Рокот моторов затихал в звездных просторах неба.
      - Долетит! - уверенно сказал Зубов, когда стратоплан скрылся.
      - Долетит! - как эхо отозвался Барташевич. А через десять минут они уже разговаривали с Шаховым по радио, как будто и не расставались с ним.
      - Алло, Шахов! Летишь?
      - Лечу! Все отлично. Аппараты действуют безукоризненно.
      - Ну-ну, Шахов, делай шах королю, - острил Барташевич. Полет продолжался. Шахов периодически сообщал:
      "Высота двенадцать километров. Перехожу на дюзы". "Высота двадцать пять. Скорость - тысяча километров в час". "Миновал Омск... Красноярск... Высота тридцать километров". "Пролетел над Витимом". И вдруг радиопередачи прекратились.
      Потекли минуты напряженного ожидания. Зубов начал нервно вызывать Шахова. Ответа не последовало. Тревога росла. Лица Зубова и Барташевича словно постарели в несколько минут. Они избегали смотреть друг на друга, чтобы на лице другого не прочесть своих собственных черных мыслей.
      Время шло. Зубов нетерпеливо поглядел на часы.
      - Он уже должен опуститься в Хабаровске...
      Посидели еще несколько минут в гнетущем молчании. Позади послышался тяжелый вздох. То незаметно вошел старый мастер Бондаренко.
      - Так вызывайте же Хабаровск, - сказал он раздраженно, словно простуженным голосом. Его сумрачное лицо передергивала нервная судорога.
      Зубов хотел и боялся вызвать Хабаровск. Наконец вызвал.
      "Не прилетел. Ждем с минуты на минуту", - был ответ.
      Старый мастер снова шумно вздохнул.
      - Ждут!.. Авария, не иначе. Надо сообщить на Алдан, чтобы выслали самолеты на поиски...
      Да, больше ничего не оставалось.
      Настал день - тяжелый день... Зубов и Барташевич перед этим уже не спали несколько суток, готовя 3-1 к полету. И теперь они шатались от усталости, но о сне не могли и думать. Ждали вестей, каковы бы они ни были. Мучила неизвестность. Через несколько часов алданские товарищи сообщили, что в месте предполагаемого пролета обыскано все по радиусу в пятьсот километров, никаких следов не найдено, что многие жители слышали в это утро глухой, громоподобный гул, прокатившийся с запада на восток.
      По запросу Зубова с Камчатки сообщили, что у них слышался вечером,

около шести часов, "гул и гром", и так же от запада на восток.
      Зубов и Барташевич с недоумением посмотрели друг на друга.
      - Это он! Значит, Шахов не погиб! - вздохнув с облегчением, сказал Зубов.
      - И пролетел дальше, - задумчиво прибавил Барташевич. - Но почему? Что с ним произошло?
      - Быть может, порча аппаратов... Не мог остановить работу дюз.
      - Невероятно! - возразил Барташевич. - Все испытано, проверено. И потом, не могли же сразу испортиться и реактивные двигатели, и винтовая группа, и радио. - Барташевич помолчал и сказал сквозь зубы:
      - А может быть...
      Зубов посмотрел на хмурое и вдруг ставшее злым лицо Барташевича и понял его мысль, его подозрение: измена Родине...
      - Не может этого быть! - горячо воскликнул Зубов. Барташевич резко стукнул кулаком по столу.
      - Но тогда что же, что?
      Зубов только вздохнул.
      Прибежал рыжий радист, с красными от усталости глазами.
      - Морская радиостанция Гонолулу, - задыхаясь, возбужденно заговорил он, - принимала сигналы бедствия в продолжение трех или четырех часов с Берингова моря...
      - А почему же ты не слыхал? - набросился на радиста Барташевич.
      - Я принимал Алдан, Хабаровск, Сахалин...
      - Это Шахов! - воскликнул Зубов. - Конечно, у него какая-то авария... А ты говорил! - прибавил Зубов, с упреком посмотрев на Барташевича.
      - Я ничего не говорил, - смущенно ответил тот. - Я только подумал. А мысли всякие - и непрошеные в голову лезут.
      "Лучше смерть с честью, чем бесчестье измены!" - подумал Зубов и сказал:
      - Сигналов больше не было. Значит, Шахов погиб в Беринговом море у берегов Северной Америки или на самом континенте.
      Зубов и Барташевич опустили головы. После острых волнений наступила реакция. Зубов едва сидел на стуле. Барташевич оперся руками на стол, положил русую голову и сонно сказал:
      - Надо послать радио на Аляску. В Америку... США...
      Кто-то хлопнул его по плечу:
      - Уснул, что ли? Читай! - Бондаренко положил на стол вечерний выпуск "Уральского рабочего".
      Барташевич вздохнул, словно пробуждаясь от глубокого сна, подняв голову, потер глаза, начал читать и вдруг взволнованно и громко заговорил:
      - Он жив! Он еще жив! Летит! Конечно, это снова он, Шахов! - и протянул Зубову газету, в которой была напечатана телеграмма ТАСС из Нью-Йорка о "таинственном болиде".
      Нервное напряжение прорвалось у Барташевича смехом:
      - Шах королю! Задали мы им загадку... Да себе тоже, - прибавил он задумчиво и сильно тряхнул головой, выбрасывая снова лезшие непрошеные мысли. - Уж не задумал ли Шахов самовольно совершить кругосветный полет?
      - Шахов достаточно дисциплинирован, чтобы не делать таких мальчишеских выходок, - снова возразил Зубов. - И, потом, зачем в таком случае ему было посылать сигналы бедствия?
      - А почему он замолчал?
      Зубов и Барташевич снова посмотрели друг на друга. Если бы оба не были так утомлены и озабочены, они рассмеялись бы - до того комично-обалделыми были их лица.

      4. СЛЕПОЙ ПОЛЕТ

      Шахов, как и его друзья, снимаясь с аэродрома, не сомневался в удаче полета. Пропеллеры тянули великолепно. 3-1 быстро набирал высоту. На потолке тропосферы и даже субстратосферы моторы благодаря компрессорам работали безукоризненно, перекрывая запроектированный потолок. Только поднявшись в стратосферу, они начали "задыхаться" от недостатка кислорода и давать перебои. Но это было явлением нормальным и заранее предусмотренным. Шахов выключил моторы и пустил в ход дюзы. Он полетел быстрее звука и уже не слышал громовых раскатов взрывов. Лишь при каждом ускорении - при каждом новом броске вперед - он чувствовал, как спинка кресла толкает его в спину, при этом сжималась грудь, становилось немного трудно дышать и кружилась голова - реакция кровообращения.
      Но сильный организм Шахова легко справлялся с этими недомоганиями. В общем Шахов чувствовал себя хорошо. Сверхскоростной полет сам по себе был неощутим. В кабине тихо, тепло, светло, воздух насыщен кислородом, который пьянит и веселит, как вино. Ни малейшей качки. Можно подумать, что стоишь на месте. Только подрагивание и движение черных стрелок на белых циферблатах измерительных приборов говорили об огромной высоте и быстроте полета. На карте черный карандаш в рычажке отмечает курс. В этом слепом полете Шахов чувствует себя спокойнее, чем в обычных полетах.
      Весело напевает. Смотрит сквозь стекло окна на аспидно-черное небо с

яркими немигающими звездами и радужным полотнищем Млечного Пути. Черная линия уже приближается к Кяхте. Шахов со свойственным ему спокойствием сообщает и об этом друзьям. Радио под рукой. Можно разговаривать, не отрываясь от пульта управления.
      Шахов проголодался.
      Вынимает плитку шоколада и подносит ко рту.
      И вдруг чувствует такую невыносимую, режущую боль в глазах, что вскрикивает и закрывает их. "Что такое? Словно сухой горчицы под веки насыпали". С трудом открывает глаза. В кабине совершенно темно. Почему лампочка внезапно погасла? Шахов шарит рукой, находит включатель, поворачивает - темно, поворачивает еще раз - темно. Достает лампу рукой, и ощупывает. Горяча.
      Лампа светит! Значит, он ослеп! Сильнейшие, режущие боли в глазах не прекращаются.
      Шахов был летчиком уже второй десяток лет. И в первый раз почувствовал нечто похожее на страх. Нервный клубок застрял в горле, холодок пробежал по спине, задрожали руки.
      Что теперь будет с ним? Положим, он сумеет сообщить по радио, но что могут сделать его друзья? Другого стратоплана нет, ни один самолет не поднимется на такую высоту и не имеет такой быстроты полета. На лету Шахова не снять. Хорошо еще, что столкновение невозможно - на такой высоте никто не летает.
      Он жив, пока летит, а летит - пока хватит горючего, то есть сутки. Снизиться он не может. Никакие аппараты слепому полету не помогут, если сам летчик слеп. И при посадке он неминуемо разобьется вместе с машиной.
      Если бы можно было набрать скорость километров восемь в секунду, то 3-1 стал бы вечно носиться вокруг Земли, как ее спутник, преодолев земное притяжение. Но такая космическая скорость для 3-1 недостижима. Да это и не спасло бы Шахова. Всего через сутки кончатся запасы кислорода, и Шахов задохнется.
      Радио... но где же оно?.. Шахов шарит, находит аппарат, пытается давать сигналы бедствия. Задевает рукой за провода, питающие от аккумулятора лампы накала. Разрывает провода. С трудом находит, связывает, снова дает сигнал. Что-то портится в аппарате. Ощупью старается найти повреждение. Ему как будто удается еще раз оживить радиостанцию, но затем она безнадежно портится. Последняя связь с миром оборвалась. Он - пленник стратосферы.
      Который час? Сколько времени прошло с тех пор, как он летит слепым полетом? Шахов бессильно откидывается на спинку кресла, опускает руки, задумывается. Глаза болят нестерпимо, словно они выжжены раскаленным железом... Встает, находит воду, промывает глаза - не легче. Снова садится в кресло. Тишина... неподвижность... слепой полет навстречу смерти!
      Проходит час за часом. Шахов сидит молча, подавленный. Где он летит сейчас?
      Быть может, над Америкой, а может быть, уже над Атлантическим океаном, приближаясь к берегам Европы... День или ночь?..
      ...Нет, это невозможно! Надо что-то делать, искать спасения... Жажда жизни берет свое. Шахов поднимается. В движении, в действии он хочет найти выход напряжению нервов. Надо узнать, работают ли еще дюзы... Шахов пробирается в машинное отделение. Щупает руками стенки дюз, несмотря на термоизоляцию, во время работы дюз стенки бывают теплыми. Но сейчас они холодны. Дюзы не работают и уже успели остынуть. 3-1, быть может, уже летит камнем с головокружительной высоты... Бензин в баках еще должен быть. Надо запустить моторы... Это он сможет сделать и вслепую...
      Загудели! Работают без перебоя! Очевидно, стратоплан уже в тропосфере. Спасет идеальное автоматическое управление - машина сама выправляется. А вдруг она перейдет в штопор? Сумеет ли аппарат самостоятельно выйти из штопора? Расчеты говорят - да, но что окажется на деле? А стратоплан начинает покачивать... Что делать?
      ...Остается одно - "вслепую" выброситься на парашюте...
      И Шахов лихорадочно начинает готовиться к смертельному прыжку. Привязывает парашют, раскрывает окно... Чувствует, как ледяной ветер жжет лицо и руки...

      5. "А ЗЕМЛЯ-ТО КРУГЛАЯ!"

      Вконец истомленный, Барташевич, не раздеваясь, свалился ни кушетку и тотчас уснул.
      - Вставай! - будил его Зубов. - Шахов летит!
      Барташевич поднялся и тупо посмотрел на Зубова.
      - Говорю тебе, летит! Получено от него радио. Едем скорей на аэродром!
      Радостно-взволнованные, ввалились они в автомобиль и помчались к аэродрому, глядя на восток, откуда должен был появиться стратоплан.
      На аэродроме они полчаса напрягали зрение и слух. Неожиданно рокот моторов послышался с запада. Скоро появился и 3-1. Он быстро снизился и сел "по-шаховски" - без единого прыжка.
      Зубов и Барташевич побежали к стратоплану.

      Дверь открылась, по выкидной лесенке быстро спустился Шахов и направился к ним уверенной походкой, со своей обычной спокойной улыбкой. Крепко пожал им руки и кратко рассказал о том, что случилось с ним в пути.
      - Я совсем приготовился к прыжку, как вдруг прозрел. Да, зрение вернулось ко мне так же неожиданно, как появилась слепота. Я самоопределился и, к удивлению, увидал, что нахожусь в сотне километров на запад от Свердловска.
      - Почему же к удивлению? Стратоплан ведь летел без управления и мог сбиться с курса.
      - В том-то и дело, что он не сбился с курса. Аппараты показали мне, что он все время летел по прямой на восток.
      - А Земля-то круглая, и, вылетев из Свердловска в восточном направлении, ты вернулся в Свердловск же с запада!.. - воскликнул Зубов.
      - Облетев весь земной шар, - уточнил Барташевич. - Стратоплан выдержал экзамен, хотя не выполнил задания - опуститься в Хабаровске. Но что случилось с твоими глазами? Мы уж все передумали, а о такой простой вещи, как болезнь, не подумали - уж очень ты здоров. Сейчас-то ты хорошо видишь?
      - Отлично, как всегда. А что было с моими глазами - сам понять не могу. Быть может, это действие космических лучей. Ведь в конце концов никто еще не летал на такой высоте...
      - И с такой скоростью, - прибавил Зубов. - Влияние таких скоростей также еще не изучено.
      - Да, факт тот, что зрение вернулось ко мне, когда я опустился в тропосферу.
      К стратоплану сбегались рабочие - его строители. Пришел и старший мастер Бондаренко, пришел и друг Шахова - молодой ученый Meценко.
      Шахову пришлось еще рассказать историю своей внезапной слепоты и выздоровления.
      - Ты все-таки сходи к доктору, - посоветовал Бондаренко.
      - Ни к какому доктору ходить не надо! - возразил Меценко. - Каюсь, я виноват! Моя оплошность!
      Все посмотрели на него с недоумением.
      - Помнишь, Шахов, - продолжал Меценко, - в день отлета я пригласил тебя в свою лабораторию - показать мои работы, похвалиться своими достижениями?..
      - Ну, и какое же это имеет отношение?
      - Увы, самое близкое! Я показал тебе фотоэлементы и разные лампы... Между ними была одна с ультрафиолетовыми лучами. Ты заинтересовался моими работами, и я часа два тебе рассказывал. Мы стояли недалеко от этой лампы. Я увлекся и не обратил внимания, а ты, слушая, вероятно, все время смотрел на свет лампы. Ну и получил поражение глазных нервов. Невидимый ожог, коварный уже тем, что обнаруживается он только через несколько часов. При таких ожогах временно теряется зрение, восстанавливается же оно тоже только через несколько часов. Да, это моя оплошность!
      Барташевич поднес к лицу Меценко кулак и полушутливо-полусерьезно выругался по-украински.
      - И какие же теперь выводы, товарищи? - спросил он. - Первое - летчикам перед полетами не заглядываться на лампу ультрафиолетового света. - И он заложил палец. - Второе - никогда не отчаиваться, не терять надежды на спасение, как бы положение ни казалось безнадежным...
      - Третье - никогда не подозревать без достаточных оснований, - вставил Зубов.
      - Так ведь были же основания, и немалые, - возразил Барташевич. - А в общем, живем. Шахов? Шах королю!..
Александр Беляев.
Творимые легенды и апокрифы
I
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СПИТ
Иван Степанович Вагнер, профессор 1-го Московского университета по кафедре биологии, давно известен своим ученым коллегам как исключительно разносторонний ум, талантливый изобретатель и смелый экспериментатор. Широкой же публике Вагнер стал известен всего пять лет назад, когда ему пришлось выступить в качестве обвиняемого по так называемому "собачьему делу" в народном суде. У меня сохранились газеты того времени. Вот как в одной из них корреспондент, присутствовавший на суде, описывает внешность профессора Вагнера: "В его каштановых волосах, окладистой русой бороде и нависших усах можно было заметить только несколько серебристых волосков. Свежий цвет лица, румяные щеки и блестящие глаза говорили о здоровье. Ему нельзя было дать более сорока лет". А в это время профессору Вагнеру было за пятьдесят. Обвинялся он в похищении собак для производства научных опытов. На суде выяснились очень интересные обстоятельства. Оказывается, профессор Вагнер изобрел средство от усталости, а также средство против сна; сон же, по словам профессора, представляет собой болезнь. Вагнер поставил себе задачей охватить большее количество знаний, чем то, которое может вместить человеческий мозг. И профессор добился этого благодаря тому, что, не нуждаясь в отдыхе и сне, мог работать почти двадцать четыре часа в сутки. Кроме того, путем тренировки он выработал способность думать обеими половинками мозга независимо одна от другой. Его глаза двигались также независимо один от другого, и Вагнер мог, таким образом, наблюдать за несколькими явлениями сразу. Он мог писать одновременно правой и левой рукой... Все это и многое другое выяснилось на "собачьем процессе", и имя профессора Вагнера сразу сделалось известным публике, читающей газеты. Его так и называли: "Человек, который не спит". Я был одним из тех, которые заинтересовались профессором Вагнером. Мне очень хотелось познакомиться с ним. Случай пришел мне на помощь. Я познакомился с Вагнером в Крыму, в Симеизе, мы имели с ним несколько интереснейших бесед. Потом Вагнер куда-то исчез. Вообще он довольно часто меняет места жительства, что не мешает ему читать лекции в Московском университете. Для этого он пользуется радиопередачей. И только для практических занятий он является в Москву на месяц или на два. Все его ученики преуспевают, и университетское начальство не возражает против такого заочного метода обучения. Итак, он исчез, хотя его голос пунктуально слышался в аудитории. Слухи о его необычайных опытах и изобретениях продолжали передаваться из уст в уста. Я тщательно записывал эти рассказы. Некоторые из них казались мне настолько неправдоподобными, что я ставил в записной книжке на полях знак вопроса, чтобы проверить правдивость рассказа, когда встречу Вагнера или узнаю его адрес. Говорили, что он в Ленинграде занимается какими-то радиоопытами, что собирается на Новую Землю, но адреса он никому не сообщал. И лишь недавно он неожиданно напомнил о себе. На своем коротковолновике однажды вечером я принял от него радиотелеграмму. Он слал мне привет и сообщал адрес. Я тотчас же переписал все рассказы о его изобретениях, которые мне пришлось услышать, и послал ему, прося сообщить мне, что в них правда и что ложь. Его ответ убедил меня, что мои опасения были не напрасны. Увы, более половины моих документов о профессоре Вагнере оказались апокрифами. Творимые легенды возникали на моих глазах. Среди этих легенд были не только рассказы об изобретениях Вагнера, но и любопытные эпизоды из его жизни. Для иллюстрации я приведу некоторые из этих выдуманных историй, прежде чем перейти к подлинным происшествиям. Во всех записях я старался дословно передавать речь рассказчиков.

II
СЛУЧАЙ С ЛОШАДЬЮ
На ежегодных скачках 21 мая 1926 года в Ипсоне всеобщее внимание привлек розыгрыш главного приза в пять тысяч фунтов стерлингов. Среди трехлеток прекрасных английских скакунов выделялись два претендента на первенство: светло-золотистая Лорелей и рыжий красавец Викинг. Большинство ставок было поставлено на этих двух лошадей, уже показавших свои необычайные качества на тренировочных пробегах. Но Викинг, по всеобщему признанию, имел больше шансов на выигрыш. Скачки начались. Не прошло и минуты, как Лорелей и Викинг выдвинулись из строя на голову, а еще через несколько секунд Викинг опередил своих соперников уже на полтора корпуса. - Браво, Викинг! - кричала исступленная толпа. Победа, казалось, была за ним. Но вот на повороте случилось событие, которое, вероятно, надолго останется в памяти тех, кто присутствовал на этом дерби. Викинг словно обезумел. Он не свернул на повороте, а понесся прямо на загородку, расшибся и упал. Налетевшие сзади лошади едва не раздавили бедного Викинга вместе с его жокеем. Избавившись от одной опасности, они попали в другую. Часть толпы, ставившая на Викинга, пришла в бешенство. Почтенные джентльмены, сами рискуя попасть под копыта лошадей, спрыгивали с трибун на скаковую дорожку с явным намерением растерзать предателя жокея. Они не сомневались, что жокей был подкуплен владельцем Лорелей, крупным купцом, шелковым оптовиком. К счастью, опытный жокей не пострадал при падении. Он учел момент и побежал от гнавшейся за ним толпы с такой скоростью, словно хотел принять участие в скачках вместо выбывшего из строя Викинга. Злость и негодование проигравших на Викинге были так сильны, что многие из сбежавшихся к месту происшествия толкали Викинга в живот ногою. Это было безобразное зрелище. Толпа запрудила всю беговую дорожку. Пришлось на время прекратить скачки. Трибуны напоминали кратер вулкана, наполненный кипящей лавой. И эта лава человеческих страстей была не менее страшна, чем магма. Когда первое волнение улеглось, немедленно приступили к следствию. На помощь жокею вовремя подоспел отряд полисменов, которые и спасли его от самосуда толпы. Жокей, конечно, клялся и божился, что он ни в чем не повинен и сам не знает, что с Викингом; обыкновенно конь слушался малейшего движения руки. Толпа не верила словам жокея, но, так как никто не мог доказать его виновности, следствие временно было направлено в иную сторону. Викинга подняли на ноги и тщательно осмотрели. Грудь его была серьезно повреждена, часть кожи и мяса сорвана, но это были свежие ранения от удара о загородку. Глаза и ноги лошади были как будто не повреждены. Она смотрела нормально. Викинга хлестнули хлыстом и посмотрели, как он пойдет. Шатаясь, Викинг двинулся вперед. Перед ним был столб. Викинг, как слепой, шел на столб, не сворачивая. И, лишь ударившись грудью, остановился. - Он ослеп! - послышались голоса. Один джентльмен подошел и махнул перед глазами Викинга шляпой. Викинг невольно вздернул голову. - Видит! - Он помешался! - крикнул кто-то. - Разве лошадь может помешаться? - возразили ему. - Они бесятся, но это бывает совсем иначе. Викинга отвели от столба, стегнули, и он вновь пошел. Удивительное дело! Он шел только по прямой линии, не сворачивая ни направо, ни налево. В конце концов, он зашел в тупик между двумя киосками и стоял там, словно он, сгорая со стыда, хотел уйти ото всех, никого не видеть. Опытные конюхи сразу определили, что Викинг без посторонней помощи не может выйти из тупика, в который зашел лишь потому, что тупик лежал на пути его прямолинейного странствования. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения в том, что Викинг болен странной болезнью прямолинейности. Это не снимало обвинения с жокея, но все же несколько разбивало уверенность в том, что болезнь лошади - его рук дело. Жокеи слишком привязываются к лошадям, и было трудно допустить, что жокей мог пойти на такое преступление. Испортить лошадь могли чужие. Но как жокей недосмотрел? Толпа опять бросилась к жокею: - Болел чем-нибудь Викинг? - Болел, - отвечал жокей. - Конюх говорил мне, что Викинг накануне скачек плохо ел и плохо пил. Мистер Джиббс, владелец Викинга, даже хотел отказаться от участия в скачках, но мистер Томпсон, ветеринарный врач, сказал, что это пустяки и что к утру все пройдет. Он сам обещал наблюдать за Викингом. И действительно, мистер Томпсон пробыл в конюшне Викинга всю ночь. Продолжение следствия было после скачек. И уже не толпа, а следователь допросил мистера Томпсона. Ветеринар уверял, что, кроме легкого недомогания, которое произошло по вине конюха, нарушившего режим кормления, Викинг ничем болен не был. Да и в настоящее время он, Томпсон, затрудняется определить болезнь Викинга, хотя должен констатировать, что Викинг действительно болен: он может ходить лишь по прямой. Для диагноза болезни Викинга были привлечены лучшие силы медицины и ветеринарии, но никто ничего не мог понять. Прекрасная лошадь была испорчена. Но кем, когда и как? Викинг задал ученым неразрешимую загадку. Вот тут-то на сцену и выступил профессор Вагнер, который в это время находился в научной командировке в Оксфорде. Прочитав в газетах о том, что никто не может понять болезнь Викинга, Вагнер написал письмо в редакцию: "Викинг теперь стоит не дороже своей рыжей шкуры. Убейте Викинга, вскройте ему череп, и вы узнаете, в чем заключалась его болезнь". Это было сказано так решительно, словно Вагнер уже посмотрел, что делается в голове больного Викинга. А ведь Вагнера даже на скачках не было. Владелец Викинга послушался этого совета и, убив лошадь, вскрыл череп. И что же обнаружилось? У Викинга не хватало части мозга. Очевидно, подкупленный кем-то ветеринар ночью проделал эту операцию и так удачно зашил места сечения на голове лошади, что никто не заметил следов операции. Томпсон отрицал это преступление. Но в результате тщательного обыска были найдены улики, и, в конце концов, Томпсон сознался. За последнее время он получал столько угрожающих писем, что в тюрьме почувствовал себя безопаснее, чем на свободе. После этого случая имя профессора Вагнера стало известно и в Англии... (Сообщено т. А. А. К.)

x x x
Иван Степанович Вагнер написал на обратной стороне последнего листа этой рукописи: "Выдумки. Ничего подобного со мной не было. В мае 1926 года за границу не выезжал. При двустороннем удалении лобных долей мозга у лошади, как и у собаки (над которыми я сам производил опыты), могли действительно обнаружиться такие странности: животное (конечно, и человек), лишенное лобных долей, обнаруживает непрочность статической координации, неспособность поворачиваться из стороны в сторону, благодаря чему оперированная таким образом собака всегда бегает по прямому направлению и, забившись в угол или в тесный закоулок, не в состоянии выйти оттуда без посторонней помощи. Как видите, все это похоже на случай с Викингом. Но... во-первых, я просматривал лондонские газеты за это время и не нашел ничего похожего на описанный вашим знакомым случай. Во-вторых, если бы этот случай произошел, то в Лондоне нашлось бы немало ученых, которые смогли бы понять болезнь Викинга, не представляющую ничего загадочного для всякого, кто изучает рефлексологию. А в Англии ее изучают не меньше, чем у нас. В-третьих, болезнь Викинга, конечно, обнаружилась бы на первом же повороте от его конюшни, и жокей не явился бы на скачки с такой лошадью".
III
О БЛОХАХ
Однажды приехал профессор Вагнер в Париж. Его пригласил к себе для научной консультации наш соотечественник доктор Воронов, тот самый, который занимается вопросом омоложения. Идет Вагнер по Парижу из гостиницы к Воронову и видит на одной улице дом, а на доме вывеска: "Здесь дают представления ученые блохи". Профессор Вагнер решил нанести визит своим ученым коллегам. Блохи оказались действительно замечательными. Танцевали кадриль, передвигали пушечки, катали друг друга в картонных экипажах, боксировали и даже катались на крохотных велосипедиках. Владелец блошиной труппы, когда узнал, что его усатый посетитель - ученый, разговорился и показал Вагнеру самые лучшие номера. В заключение сеанса директор накормил всю труппу на собственной руке и отпустил отдыхать. После обеда блоха поспать любит. - Одно плохо, - говорил владелец блошиного театра, - уж очень малы ростом мои артисты. Теперь редко у кого встречается хорошее зрение. Если зрители очень низко наклоняются, то артисты их в нос щелкают, а издали мало кто видит. Через линзы смотреть тоже неудобно: блоха движется и то уйдет из поля зрения, то из фокуса выйдет. Но зато какие сильные и умные животные! Ведь они тянут тяжести, в несколько сот раз превышающие вес их тела. А их прыжки! Обыкновенная человеческая блоха имеет в длину 2,2 миллиметра самец и три-четыре миллиметра самка. Ну, и в вышину миллиметра два - два с половиной. А прыгать блохи могут вверх на целый метр. Да и вперед почти на столько же. Это значит - почти в пятьсот раз больше своего роста! Что же было бы, если бы блоха была ростом с человека? - Да... - сказал Вагнер и задумался. Так, задумчивый, и к доктору Воронову пришел. Воронов обрадовался дорогому гостю. Все свои новинки показывает: юношу лет восемнадцати - бывшего старика и грудную старушку. Перелечили ее малость, и она превратилась в грудного младенца. - Но это ничего, - говорит Воронов, - она у меня скоро вырастет и говорить начнет. Вот только не знаю, не придется ли ее заново языкам учить. Она хорошая лингвистка была. Вагнер слушает, а сам этак сквозь усы: "Да, да, да..." А потом говорит: - Все это очень хорошо. А блоху в рост человека вы можете сделать? Воронов даже рот открыл. - Зачем? - спрашивает. - Ради науки, для опыта. - Нет, - говорит Воронов, - прямо скажу, не могу. - А сам даже покраснел от стыда. - Так я и думал. А я сделаю, - заявляет Вагнер. - Дайте мне только помещение да блох побольше. И начал Вагнер опыты делать. Парижанки ему блох приносили, а он кормил этих блох вытяжками из каких-то желез и витаминами "ижица". Вырастил Вагнер дюжину блох ростом с черного таракана и подарил владельцу блошиного театра. Очень благодарил Вагнера владелец. Весь Париж ходил смотреть на диковинных блох, пока не случилась маленькая неприятность: одна блоха-таракан угодила в лоб самому господину президенту республики, отчего в голове его перепутались государственные дела первейшей важности. Крамольную блоху убили, а на остальных цепочки надели, чтобы слишком высоко не запрыгивали. Вагнера из-за этой блохи из Франции едва не выслали. Однако уцелел. На полный человеческий вырост Вагнер пустил только две блохи, чтобы на корм меньше денег выходило. И стали эти две блохи расти не по дням, а по часам. Держал он их в клетке на цепочке, а кормил кровью. Каждый день с боен в бочках кровь привозили. Вы представляете себе, что такое блоха, если ее увеличить раз в тысячу? Нет зверя страшнее! Даже сторожа из зверинца, приставленные к этим блохам, тряслись от ужаса. А когда блохи протягивали сквозь прутья клеток свои щупальца и жала, у сторожей ноги подгибались и они из комнаты убегали. И вот случилось несчастье. Когда длина блохи-самки была равна ста семидесяти семи сантиметрам (самец имел рост немного меньше), а мускулы и челюсти сделались сильнее львиных, выскочила блоха-самка из клетки. Порвала цепи, прогрызла за ночь заднюю деревянную стенку и через дырку - прыг! - ускакала. А это было как раз в ночь под четырнадцатое июля - национальный французский праздник, взятие Бастилии. В этот день весь Париж на улице. И вдруг такое происшествие! Блоха в рост человека тоже как бы разрушила свою Бастилию, разорвала цепи и прыг на улицу! А на улице народ с раннего утра уже толпится. "Зверинец" Вагнера помещался на улице Кювье, рядом с зоопарком. Блоха в несколько прыжков пересекла весь Париж. Она перескочила одним прыжком через винные склады, которые занимают целый квартал, вторым прыжком перемахнула через Собор Парижской богоматери на другую сторону Сены, потом двинулась обратно, в два-три прыжка долетела до Дома инвалидов, перепрыгнула его, следующим гигантским прыжком перелетела через Эйфелеву башню. Триста метров высоты не составляли для блохи никакого затруднения. Она перелетела башню еще на двести метров выше, причем в воздухе едва не столкнулась со стайкой парадирующих аэропланов. Площадь Иены и площадь Этуаль были следующими этапами. Усевшись на Триумфальной арке, она решила отдохнуть. Публика вначале с восторгом приветствовала появление крылатого "зверя". Все были уверены, что это один из замечательнейших номеров уличного карнавала. Может быть, какой-нибудь изобретатель решил в этот день преподнести нации сюрприз - новый летательный аппарат типа геликоптера с вертикальным подъемом и спуском. Для большего же эффекта изобретатель придал своему аппарату такой чудовищный вид. Правда, об опытах Вагнера знал весь Париж. Но никто не предполагал, что блоха выглядит так чудовищно. Скоро, однако, восторг толпы сменился ужасом. Блоха, отдохнув на Триумфальной арке, неожиданно спрыгнула на улицу в гущу толпы и вдруг, схватив какого-то веселящегося гражданина своими щупиками, вонзила острый хоботок в левое плечо. Парижанин отчаянно закричал. Толпу охватил такой ужас, что все стояли несколько минут как окаменелые, а потом бросились бежать, словно их подхватила волна отлива. Блоха спокойно высосала граммов семьсот крови и, выгнув хоботок, прыгнула на арку. Француз, побледневший от потери крови и испуга, упал. К счастью, блоха не высосала всей крови, а ее в жилах француза было 5740 граммов. Потеря двух тысяч граммов угрожала бы смертью. Но блоха удовлетворилась меньшим. Может быть, так ей легче было прыгать. И она предпочитала пить крови поменьше, но чаще. Через несколько минут она опять слетела с арки, напала на какую-то старушку и всадила ей в спину хоботок. Отведав старушечьей крови, блоха вынула жало и обратила свой взор на молоденькую модистку. Блоха сделалась настоящей кровопийцей. На место происшествия уже спешил отряд полиции. Но не успели полицейские дать залп, как блоха вскочила на арку, хотя уже и не так легко, как прежде. Перепрыгнув через отряд полицейских, блоха поскакала по Елисейским полям, перелетела через площадь Согласия и опустилась на лужайку в саду Тюильри. Профессор Вагнер уже знал о происшествии. Он поспешил отдать распоряжение поскорее убить вторую гигантскую блоху-самца. Если б и самец вырвался на волю, то было бы плохо. Что, если бы эти блохи расплодились?.. Весть о страшном хищнике быстро облетела Париж. Улицы как вымерли. Жители баррикадировали окна, опасаясь, чтобы блоха не впрыгнула к ним в дом, разбив стекла. Вооруженные отряды гонялись за блохой, но она одним прыжком скрывалась от них. Аэропланы тоже ничего не могли поделать. Не бросать же бомбы над городом! А блоха очень хорошо чувствовала себя в городе. Человеческая кровь ей понравилась гораздо больше, чем коровья, которой кормили ее в заключении. И она продолжала свои налеты. Париж был напуган. Блоха превратилась в какого-то чудовищного Минотавра, требующего человеческих жертв. Но не было героя Тезея, который освободил бы город от страшилища. Кандидаты в Тезеи являлись. Но им не удавалось убить блоху. Многие начали поговаривать, что во всем виноват Вагнер, что, может быть, он даже со злым умыслом вырастил и пустил на Париж такую блоху. Вот и немцы начали нос задирать. Это не простая блоха... А Вагнер не спал - ведь он никогда не спит - и думал обеими половинками мозга, как бы поправить свою ошибку. Очень все вышло неприятно, и Воронов смеется. Мэр города Парижа вызвал Вагнера к себе и говорит ему: - Наше терпение истощилось. Даю вам двадцать четыре часа на удавление блохи. Мы и так стали ужасно малокровные от блохи. - Давить блох, - отвечает Вагнер, - это не моя специальность, а как поймать блоху, я могу дать совет. Блоху поймает только человек, который сможет сам прыгать, как блоха. Я придумал такие инструменты, чтобы человек мог прыгать по-блошиному. Поедем на Марсово поле, я вам покажу. Поехали. Профессор Вагнер привез с собой чемодан, а в чемодане лежат какие-то пружины и красный костюм, похожий на клопа. - Вот эти пружины, - говорит Вагнер, - надо привинтить к рукам и ногам, а костюм из резины, пневматический, надевается на тело, чтобы не расшибиться, если без привычки упадешь на бок или на спину. Кто хочет попробовать? - Я!.. И я!.. Я!.. Вагнер выбрал одного. Надел на него резиновый костюм, к подошвам и ладоням пристроил ремешками дощечки с большими спиральными пружинками вроде матрацных, поставил человека на четвереньки и надул красную резиновую оболочку. Получился прямо гигантский клоп, напившийся крови. - Прыгайте! - говорит Вагнер. Молодой человек поднял передние лапы, скакнул, опрокинулся на спину, раза два подскочил и лежит на спине, как жук, лапами машет. - Не могу, - говорит, - с земли подняться. Лучше с высоты. Перевернули "клопа", принесли три стола, поставили друг на дружку, а наверх посадили "клопа". - Прыгай! Прыгнул "клоп", взвился вверх и опять на спину. Раз, другой, третий подпрыгнул - лежит. - Ничего, научится, - успокаивает Вагнер. И опять отнесли "клопа" на стол. И что же, наловчился-таки "клоп". Прыгнул, ударился на все четыре лапки и взвился вверх, что твоя блоха, выше дома. Опять ударился пружинами о землю и еще выше подпрыгнул. - Браво! - кричат. А он, когда в третий раз на землю спустился, вдруг сам кричит: - Как же я теперь остановлюсь? - и упрыгнул. И правда. Вот задача! Прыгать-то он может, а остановиться не умеет. - Держите меня! - кричит. Побежали за ним, да где там! В три прыжка все Марсово поле пролетел. - Пропал мальчишка! Теперь так и будет прыгать вокруг земного шара... Однако, на свое счастье, он в реку Сену угодил. До дна нырнул, потом резиновый пузырь на спине вынес его, а люди выловили. Как ни плохо пришлось смельчаку, от блохи еще хуже приходилось. И молодой человек, а за ним и другие молодые люди начали учиться прыгать по-блошиному и скоро большого искусства достигли. Даже в строю могли прыгать. Очень это военному министру понравилось. - Новый род войск, - говорит, - прыгуны! Через окопы очень легко могут перепрыгивать. Стали прыгуны за блохой охотиться. Извели ее вконец. Из Парижа выгнали. Пить-есть не давали, все гнали. Подохла блоха в Аржантейле. И двадцать молодых "Тезеев" несли в Париж шкуру "Минотавра". На радостях президент наградил профессора Вагнера орденом Почетного легиона. - Только, - говорит, - улетайте из Парижа с первым же аэропланом!.. (Рассказ записан со слов двух лиц - тт. Н. А. П. и К. Е. Н. Они рассказывали почти одновременно, перебивая и дополняя друг друга: отсюда некоторая невыдержанность стиля.)

x x x
Замечание профессора Вагнера: "Опять выдумки! Со мной этого не было. Но нечто подобное я читал несколько десятков лет назад в каком-то журнальчике. Мне, кажется, начинают приписывать легендарные подвиги. Предположение, что, если бы блоха была ростом с человека, она могла бы прыгать через высочайшие дома, совершенно неверно: упускается из виду, что притяжение Земли увеличивается прямо пропорционально массе тела или пропорционально кубу линейного увеличения. Несмотря на всю анатомическую приспособленность блохи к прыжкам, увеличенная до человеческого роста блоха прыгала бы почти так же, как человек, или чуть-чуть выше. У меня есть один проект относительно прыгания, но совсем в другом роде. Я думал о прыгании через пропасти и реки автомобилей и даже поездов, которым сообщался бы известный разгон путем переустройства профиля пути. Мостов не нужно будет делать. Принцип американских гор. Почему бы не устроить такой прыжок вагонов через Ла-Манш? Может быть, это было бы выгоднее, чем постройка тоннеля под Ла-Маншем. Я уж присмотрел и местечко: самое узкое место канала - всего тридцать три километра. Берега крутые, скалистые. Мне только некогда заняться подсчетами. Собираюсь лететь на Новую Землю. Если будут спрашивать - зачем, говорите: разводить страусов. Ваш Вагнер". Разводить страусов! Это, конечно, шутка. Быть может, из таких шуток профессора, принятых всерьез и дополненных воображением, и возникли апокрифические рассказы о его изобретениях...
IV
ЧЕЛОВЕК-ТЕРМО
Рубцов - это я. Илья Ильич. Двадцать четыре года от роду. Румян, весел, подвижен. Товарищи называют меня Чижиком. Товарищи - это Пронин Иван и Дашкевич Казимир, он же Казя. Пронин похож на меня, он так же молод, весел и подвижен. А Дашкевич даже на самого себя не всегда бывает похож. Он как весенняя погода: то дождь, то снег, то солнышко, то тучи, то тепло, то холодно - всего понемножку. Казя - высокий, худощавый, угловатый. Он здоров, но мнителен и часто находит в себе несуществующие болезни. Судьба забросила нас очень далеко - на острова Новой Земли. Мы работали радистами на метеорологической станции. Для меня Новая Земля была самой новой. Для Дашкевича новость Новой Земли значительно устарела. Казе надоели однообразные "киносеансы" северного сияния, надоели морозы, зимы без солнца. - Довольно, три года отдежурил, - говорил он, - и баста! С первым же пароходом я уезжаю отсюда. А если какой-нибудь гидроплан случайно навестит нас, непременно улечу. Я болен. Я совершенно разбит. Меня лихорадит. У меня ломит все тело, как будто... - Как будто тебя "дружески обнимал белый медведь". Слыхали. Не повторяйся, Казя! - сказал Пронин. - Ты уже третий день киснешь. Пойди к профессору Вагнеру, он, наверно, вылечит тебя. - Вагнер не медик, - ответил Казя. - Профессор Вагнер - энциклопедист, всеобъемлющий ум. Пойди к нему, и он очень быстро излечит твою болезнь. Вот Чижик проводит тебя. Дашкевич нерешительно посмотрел на меня, вздохнул и сказал: - Нянек мне не нужно. Дойду и сам... А ну как Вагнер меня прогонит! Скажет: я вам не доктор. Пронин схватил шапку Дашкевича и нахлобучил ему на голову. В то же время я накинул Казе на плечи доху, Пронин раскрыл дверь, и мы вытолкнули нашего товарища на сорокаградусный мороз. Покончив с этим человеколюбивым деянием, мы уселись за аппараты и углубились в работу. Я принимал, а Пронин отправлял метеорологические бюллетени. Прошел час, а Дашкевич все еще не возвращался. Профессор Вагнер жил недалеко от нас, всего в десяти минутах ходьбы. Пора бы Дашкевичу вернуться. Я уже начал беспокоиться. Волновался и Пронин. - Трудный случай, - сказал он. - Сам Вагнер, очевидно, затрудняется поставить диагноз. Видно, всерьез заболел наш Казя... В это время замерзшая дверь ужасно затрещала, заскрипела и открылась. Клубы пара на мгновение наполнили всю комнату, и, когда они рассеялись, мы увидели нашего друга, вышедшего из морозного облака, как Венера из морской пены. Мы внимательно смотрели друг на друга: Дашкевич на нас - с загадочной насмешливостью, мы на него - вопросительно. Наконец Пронин не выдержал и спросил: - Был? Дашкевич с той же загадочной улыбкой молча кивнул головой. - Вылечил? Дашкевич не отвечал. Лицо его было очень красно, и он быстро и часто дышал. Очевидно, его лихорадка усилилась. Мне даже показалось, что от него пышет жаром, как от нашей железной печки, когда она накалена. - Перелечил меня профессор Вагнер! - со смехом ответил Дашкевич и быстро прошел в свою комнату. - Скверно! - тихо сказал Пронин. - Если Вагнер не помог, то Дашкевичу не выжить... Мы углубились в работу. Вдруг дверь из комнаты Дашкевича открылась, и из нее вышел он сам, но... в каком виде! Он был в спортивном бескостюмье. Весь красный, словно только что парился в бане до седьмого пота, Дашкевич быстро прошел через комнату, не обращая на нас никакого внимания, открыл дверь... и вышел на сорокаградусный мороз. Это было нелепо, неожиданно и страшно. Поступок Дашкевича был равносилен самоубийству. В несколько минут он отморозит себе руки и ноги и смертельно застудит легкие. Бедный Казя, он мог совершить это только в бреду! Однако что же мы сидим? Надо бежать на помощь, пока не поздно! Я быстро поднялся и начал надевать свою доху. От волнения никак не мог попасть рукою в рукав. Пронин уже оделся и помог мне. - Скорей, скорей! Мы выбежали за дверь. Стояла светлая лунная ночь. От дома дорога шла вниз, к небольшому озеру, из которого мы брали себе воду. На этой дороге мы увидели необычайный феномен. По дороге медленно катился огромный шар из клубов пара. На морозе пар превращался в иней, который составлял как бы внешнюю подвижную оболочку шара. Лунный свет отражался на сверкающих кристаллах инея и давал радужные ореолы. Позади шара тянулся хвост из снежных хлопьев. Можно было подумать, что по дороге катится маленькая планетка, упавшая с неба вместе со своим атмосферным одеянием. Но мы сразу поняли, что это за планетка: странный феномен оставлял на снегу ясные и довольно глубокие оттиски босых человеческих ног. Это шел наш Казя, окутанный облаком пара, который валил от его разгоряченного лихорадкой тела. "Быть может, это пар, - думал я, - несколько охраняет тело Дашкевича от жгучего действия холода, совершенно так же, как атмосфера охраняет Землю от действия абсолютного холода межзвездных глубин. Но надолго ли Казе может хватить его внутреннего тепла? Оно улетучится из его тела прежде, чем Казя дойдет до озера". - Казя! Казя! Остановись! - кричали мы, преследуя облако, катящееся по дороге. Самого Казю мы не могли рассмотреть в этом облаке пара. Дашкевич ничего нам не ответил, но ускорил шаги. Маленькие снежные вихри закружились за ним. Он уже подбежал к берегу озера, ступил на лед, остановился и вдруг отчаянно закричал. Над местом, где он стоял, поднимался целый столб пара. Мы побежали на крик, вошли в молочный пар и осторожно, ощупью пробрались к тому месту, откуда слышался голос Дашкевича. Голос этот доносился снизу. - Черт возьми, лед растаял под ногами! - кричал Казя. - Я провалился и теперь не могу выбраться. Когда я хватаюсь за край льда, лед тает и превращается в воду... Я разглядел смутное пятно Казиной головы и схватил наугад руку. Да, это была рука, если только я не схватился за горящую головню: жар этой руки ощущался даже сквозь мою меховую рукавицу. "Однако какова же должна быть температура его тела?" - с удивлением подумал я. Мы вытащили нашего друга на берег. Из ледяной ванны на сорокаградусный мороз! Но несчастный Казя в бреду и огне лихорадки не чувствовал холода и опасности. Он встряхнулся, как медведь, вылезший из воды, и побежал от нас вдоль озера. Ему легко было бежать. Он бежал по утоптанной дороге со скоростью собаки, мы в наших меховых костюмах не могли догнать его. Скоро блестящий шар нашего "парового" друга сверкнул на бугре и скрылся. Что делать? Бежать следом за Дашкевичем? Но мы не могли надолго оставить радиостанцию. В нашей работе и так произошел перерыв. Мы решили, что один из нас должен отправиться работать, а другой займется поисками сбежавшего больного. Но так как Дашкевич был сильнее каждого из нас в отдельности, то мы решили пригласить на помощь профессора Вагнера. Пронин поспешил на радиостанцию, а я помчался к Вагнеру. - Что вы сделали с нашим другом? - спросил я Вагнера. Профессор посмотрел на меня одним глазом и ответил, не отрываясь от лампового передатчика: - Я ничего ему не сделал плохого. А что наш больной? Как он себя чувствует? - Сбежал! - поспешно ответил я. - Сбежал, когда у него, вероятно, не менее сорока градусов температура. Голый сбежал! Профессор Вагнер улыбнулся. - Хорошая штучка? - спросил он, указывая на аппарат. - Такой конструкции вы еще не встречали. Аппарат был действительно занятный, но мне было не до него. - Коротковолновик? - небрежно спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжал: - Послушайте, профессор, оставьте ваши опыты и помогите мне поймать и вернуть нашего убежавшего друга, пока он не погиб окончательно. - При обычном порядке вещей, - ответил Вагнер, не двигаясь с места, - товарищ Дашкевич должен был давно погибнуть. И нам оставалось бы только разыскивать его мертвое обледеневшее тело. Но так как товарищ Дашкевич чувствует себя превосходно... - Откуда вы это знаете? - Из ваших же собственных слов. Ведь Дашкевич не погиб, даже покупавшись в озере. Он дышит парами, как паровоз, и гуляет в трусиках за Полярным кругом, как будто он на пляже в Крыму. Не беспокойтесь о вашем Казе, садитесь вот сюда и слушайте. Ведь вы сами спрашивали, что я сделал с Дашкевичем. - Но, профессор, теперь не время... - Самое время! Садитесь же. Уверяю вас, что с Казей ничего плохого не случится. Опыт удался. - Опять опыт? - удивленно спросил я. - Ну, разумеется. Вагнер неожиданно сжал мою руку у локтя. Я вскрикнул. - Больно? Я так и думал. У вас болят суставы, когда вы работаете с регенеративным приемником. Чувствуете повышение температуры. Ну, открыли радио, но еще совершенно не изучили характера этого зверя. То, что мы знаем о радио, это еще только детский лепет. Наши знания и область применения радио расширяются с каждым днем. Вы знаете, что короткими волнами сейчас начали пользоваться врачи для лечения некоторых болезней, искусственно поднимая радиоволнами температуру тела больных. И вот мне пришла в голову мысль: а почему бы не отапливать искусственно человеческое тело при помощи коротких радиоволн? - Но ведь человеческое тело естественно отапливается, - сказал я. - Да, но этого недостаточно. Здоровый человек обладает автоматическим изменением температуры всего в пять-семь десятых градуса в продолжение суток. На болезнь организм человека реагирует повышением или понижением температуры на два-три градуса против нормы. Крайние пределы колебаний составляют всего шесть-семь градусов. - Устойчивость нашей температуры - большой прогресс, - сказал я. - Не потому ли вымерли многие крупные животные, что они были холоднокровными, - их кровь имела почти одинаковую температуру с окружающим воздухом? - Моя мысль не противоречит вашей. Выслушайте меня до конца. Вы знаете, каковы крайние температурные пределы жизни человеческих организмов. Простейшие организмы переносят очень низкие температуры и могут быть возвращены к жизни. Без особой погрешности можно сказать, что даже стоградусный холод не является вполне смертоносным для живых существ. Жар как будто переносится труднее: при температуре свыше пятидесяти пяти градусов Цельсия белки свертываются. Но обезвоженные белки, например куриный, могут переносить температуру даже в сто шестьдесят - сто семьдесят градусов выше нуля. Так вот я поставил себе задачей расширить пределы колебаний температуры человеческого тела, подчинить эти колебания воле человека и, конечно, сделать их безвредными для организма. Каждое теплокровное животное имеет свою более или менее постоянную температуру: у человека она равна 37°, у обезьяны - 38°, у лошади - 39°, у быка - 39°, а у голубей и кур даже 42,5°. Это постоянство имеет свои неудобства, и человек должен преодолеть их. Биологический прогресс не закончен. Человеческий организм должен выработать в будущем идеальный регулятор температуры. Мы не знаем, какова была температура тела пещерного человека, но она была, конечно, выше, чем у современного человека. Теплые жилища и костюмы еще более способствовали понижению температуры тела. Это уже прогресс. Человек должен обладать идеальным отоплением тела. И тогда климат не будет иметь для него никакого значения. Такой человек-термо будет в состоянии отправиться в спортивных трусиках на Северный полюс, не ощущая никакого холода, а на экваторе он будет прохлаждаться в знойных песках пустыни. Вы понимаете, какие перспективы это откроет для человечества! Домов не нужно будет строить. Одежды не надо. Жилищного кризиса не существует. Вы можете спать на ледяном поле даже без рубашки... - Но я могу растопить свою "кровать" и провалиться в воду, как это было с Дашкевичем. Вагнер внимательно выслушал мое замечание. - Необходимо, - сказал он, - обуваться в туфли или галоши, чтобы не проваливаться. - Значит, без наряда все-таки не обойтись? - Впоследствии можно будет регулировать температуру отдельных частей тела. Ведь и сейчас у нас не все части тела обогреваются одинаково. Концы ног могут быть холодными, а туловище - горячим. - И вот таким человеком-термо вы сделали Дашкевича? - Не совсем. Самопроизвольное регулирование температуры тела - это дело очень отдаленного будущего. Дашкевича я сделал искусственно человеком-термо, повышая его температуру при помощи коротких радиоволн. В этом нет еще ничего необычного. Радиоволны сами повышают температуру тела даже тогда, когда мы не желаем этого. Моя задача сводилась к тому, чтобы найти средство расширить границы изменения температуры, не причиняя организму вреда. Вы видели Дашкевича. Как он себя чувствует? - По-видимому, хорошо. Но он очень усиленно, часто и глубоко дышит. И от него валит такой пар, словно он из жаркой бани выбежал на морозный воздух. Вагнер кивнул головой. - При повышении температуры тела и при охлаждении тела действием наружного воздуха потребление кислорода увеличивается. Дашкевичу приходится усиленно работать легкими, чтобы снабжать клеточные ткани кислородом. Но одними легкими трудно доставить организму нужное количество кислорода, и на помощь приходит дыхание кожи. Ведь она тоже дышит всеми пятнадцатью тысячами квадратных сантиметров своей поверхности. Вот почему Дашкевич отправился на прогулку голым: мороз не страшен ему, а обнаженное тело лучше может справиться с кожным дыханием. И, судя по выделяемому Дашкевичем пару, он дышит кожей великолепно. Все в порядке. Не хотите ли последовать примеру Дашкевича? Я могу и из вас сделать "теплого парня" - человека-термо, и вы отправитесь на поиски вашего друга в купальном костюме, только в галошах и с одеялом под мышкой. О питании вы можете не заботиться. Вам не надо будет варить пишу: ваш желудок будет иметь достаточную температуру, чтобы в лучшем виде сварить сырую и даже мороженую рыбу. Вам нужно будет заботиться только об одном - чтобы идти в полосе радиоизлучения. Я буду действовать направленными радиоволнами. Можете взять с собою компас. Я укажу направление. Желаете проделать опыт? Уверяю вас, вы не подвергнетесь никаким неприятностям. Вам необходимо будет только приготовить свой организм. Я введу вам в кровь изобретенный мною раствор солей. Согласны вы на это? - Да, но мне скоро надо сменять Пронина. - Я подежурю за вас на радиостанции. Не беспокойтесь. Мы с Прониным справимся, а вы отправляйтесь за Дашкевичем. Вам не трудно будет найти его, так как, подобно вам, он не будет выходить из полосы радиоизлучения. Повторяю: Дашкевичу мороз не страшен, и ваш друг не простудится, но все же я буду спокойнее, если вы найдете его и приведете домой. Он ушел без оружия. На него могут напасть медведи, их немало шляется в здешних местах. Так по рукам? Через несколько минут я уже стоял в трусиках посреди комнаты. - Как вы себя чувствуете? - спросил Вагнер. - Как будто мое тело начинает наливаться огнем. Ужасно жарко! - Привыкнете. Дышите глубже и чаще. Это у вас скоро войдет в привычку. Сердце? Дайте послушаю. Пульс? Сто. Теперь это нормально. Я вам до двухсот его догоню. Уж поистине небу жарко станет! Ну, марш! Отправляйтесь! Вагнер широко открыл дверь, впустив клубы холодного пара. Мне было немного жутко, но я поборол нерешительность и вышел на улицу. И тотчас же пар окутал меня. - Я ничего не вижу, - сказал я, беспомощно поворачиваясь. - Когда вы пойдете, пар не будет вам мешать, - сказал Вагнер. - Добрый путь! С одеялом под мышкой, в резиновых галошах я пошел по дороге, поглядывая на компас, поднесенный к самым глазам. По всему моему телу и по лицу струился горячий пот. Собаки нашего маленького поселка, увидав странное зрелище, отчаянно залаяли и затем в паническом ужасе убежали от меня. "Если и звери будут так же бояться меня, это неплохо", - подумал я, спускаясь к озеру. Луна уже несколько дней не заходила за горизонт, она кругами ходила по небу, наполняя призрачным светом полярную ночь. Вагнер был прав: когда я шел, пар не очень мешал мне видеть. Я следил за отпечатками ног Дашкевича на льду вдоль берега озера. Бедный Дашкевич! Ему без галош, вероятно, нелегко ходить. Там, где он останавливался, следы углублялись; горячие ноги расплавляли лед. И Дашкевичу приходилось идти, не останавливаясь по крайней мере над озерами и реками. Странное дело: я не прошел и часа, как почувствовал адский голод и жажду. Благодаря высокой температуре в моем организме происходило усиленное сгорание, и организм требовал топлива, то есть еды. Да, я мог не беспокоиться о приготовлении горячей пищи: мне было достаточно сырой рыбы. Я сошел на озерный лед, расстелил одеяло, лег и положил руку на лед. Скоро лед начал таять, а рука все глубже уходила в лед. Мне пришлось опустить руку почти до плеча, прежде чем пальцы коснулись воды. К проделанной мною отдушине скоро приплыло множество рыб. Я прямо хватал их руками и поедал сырьем. Никогда в жизни я столько не ел. Удивительно, как только мог выдержать мой желудок! И я пил, пил без меры. Но этому не приходилось удивляться. Я читал, что человек под тропиками, работая на солнце, выделяет в сутки до двенадцати литров воды и таким образом освобождает количество тепла, достаточное для нагревания шести тысяч пятисот литров воды на один градус. Некий естественный регулятор тела, очевидно, путем выделения воды пытался понизить температуру до нормальных тридцати семи градусов. Усиленное же выделение пота вызвало повышенную жажду. Насытившись и напившись, я пошел дальше, но скоро опять почувствовал голод и жажду, снова принялся за рыбную ловлю, съел вдвое больше прежнего и выпил чуть ли не пол-озера. Я сделался прожорлив, как выхухоль, съедающий каждый день столько пищи, сколько весит его тело. Интересно, чем питался Дашкевич, который должен был обладать таким же чудовищным аппетитом, как и я? Дашкевич не имел галош и одеяла, как мог он ловить рыбу? Однако скоро я заметил яму на берегу и дыру, уже полузамерзшую, в озерном льду. Очевидно, осторожный Дашкевич расплавлял снег и лед до земли и осторожно подползал к краю берега. Да, ему было трудненько добывать пищу. Надо поспешить к нему на помощь. Я быстро шел вдоль озера. Следы босых ног Дашкевича были ясно видны. Он, как и я, шел по компасу. Луна светила ярко. Она медленно подвигалась на небе, делая круг над моей головой, словно желала посмотреть со всех сторон на необычайное зрелище - катящийся по земле паровой шар. Кругом было пустынно и тихо. Только мое шумное дыхание нарушало тишину, как тяжелые вздохи паровоза на одинокой заброшенной степной станции. Ледяная равнина тянулась без конца, а Дашкевича все не было видно. Я начал уставать, и мне хотелось спать. Судя по положению луны, уже давно наступила полночь. Надо было думать о ночлеге. Я шел, выбирая подходящее местечко. На севере горизонт потемнел. Оттуда шла туча. И звезды при ее приближении словно падали в огромный черный мешок и исчезали. Вот черный бредень тучи собрал звезды с полнеба и подобрался к луне. Еще немного, и луна оказалась проглоченной темной пастью тучи. Настала тьма. Пошел снег. Но, попадая на горячую паровую оболочку, окружавшую меня, хлопья снега превращались в капли дождя, и они падали на мои обнаженные плечи и спину, как на раскаленную плиту, и превращались в пар, а с ног стекали на землю горячим потом. Да, как это ни странно, находясь за Полярным кругом в студеную зимнюю ночь, я попал под влажный тропический ливень. Но этот ливень существовал только для меня. Кругом бушевала метель. И как это бывает на севере, когда небо покрывается тучами, воздух потеплел. Температура с сорока градусов ниже нуля поднялась, вероятно, до пяти ниже нуля. Я же испытывал настоящую жару. Я не мог еще регулировать свою температуру. Короткие радиоволны нагревали меня так, что я чувствовал себя, как в жгучий полдень под экватором. Капли дождя нагревались, прежде чем достигали моего тела, и не могли охладить ужасного жара. Я несколько раз бросался на землю, чтобы охладиться, и чувствовал, как погружаюсь в снег, который буквально плавился от моего разгоряченного тела. Наконец снежный буран прекратился. Черный бредень тучи начал обратно вытряхивать звезды. Скоро выглянула луна. Я оглянулся назад и увидел сверкающую на пушистом снегу ледяную полосу, которую оставил замерзавший позади меня дождь, стекающий с моего тела. Пора отдохнуть. Я разложил на снегу одеяло - оно было влажное от дождя - и растянулся на нем. Но я не рисковал простудиться, одеяло начало быстро высыхать, лишь только мое тело прикоснулось к нему; от одеяла пошел пар, как от влажного белья, которое гладят слишком горячим утюгом. Я крепко уснул. Открыв глаза, я ничего не увидел: очевидно, тучи вновь затянули небо. Однако такой черной, непроницаемой темноты я еще никогда не видел. Внимательно осматриваясь, я, наконец, заметил звезду над самой моей головой. Что за странность! Как будто тучи покрывали все небо за исключением маленького кружочка в зените. Я быстро поднялся и пошел вперед, но тогда ударился о ледяную стенку. Повернул в сторону, сделал несколько шагов - опять стенка. Это было непонятно. Я хорошо помнил, что уснул на совершенно ровном и открытом месте, а теперь я находился в какой-то ледяной пещере. Я пошел назад и упал в яму, которая находилась посреди пещеры. Дойдя до стен, я обошел вокруг. Стены были гладкие, ледяные и нигде не имели выхода. Ледяной пол пещеры имел покатость к центру и в центре - большую впадину. Вся пещера имела вид полушария с небольшим отверстием в потолке. Быть может, это жилище каких-нибудь местных жителей, которые нашли меня на льду и принесли к себе в юрту. Но эта юрта не имела ни дверей, ни окон, и притом в ней никого не было, кроме меня. Каким образом я попал сюда? Единственно только через отверстие в потолке. Оно находилось над моей головой на высоте четырех метров. Удивительно, как я не расшибся, если меня сбросили оттуда! Да, я в ловушке. В этой мышеловке я умру с голоду, если не выберусь отсюда. Но как? До дыры в потолке не долезть. Стены? Я постучал в стены. Они, видимо, были очень толсты. Непонятная история! Я сел на землю и начал тереть себе лоб. Подо мною не было одеяла, и я чувствовал, как мое тело медленно погружается в таявший подо мною снег. Внезапно я хлопнул себя по голове и расхохотался. Ну да, конечно! Все очень просто. Я сам засадил себя в эту тюрьму. Когда я уснул, мое горячее тело растопило снег вокруг меня. Несмотря на одеяло, я медленно погружался в снег, пока не оказался лежащим на каменистой почве, как бы в центре воронки. Пар, выходящий из моего тела, смерзался и падал вокруг меня инеем, образуя ледяное кольцо. Оно постепенно нарастало, превращалось в стенку, которая замкнулась сверху сводом. Горячее дыхание пробило в этом своде дыру совершенно так же, как в берлоге медведя, засыпанного снегом. Я оказался в центре ледяного купола. От теплоты моего тела стенки этого полушария подтаивали внутри и наращивались снаружи инеем, в который превращалась теплота, выходившая из отверстия. Это, однако же, удивительно! Я спокойно уснул на голой ледяной равнине, а проснулся в собственном ледяном доме, таком прочном, что ни один медведь не проникнет в него. Дом, который вырос самостройкой. Это очень удобно. К сожалению, архитектор не предусмотрел устройства двери. Впрочем, это дело поправимое. Я подошел к ледяной стене самостройного дома и, согнув голову, прижал ко льду темя. От стенки повалил пар, и на землю потекла вода. Лед быстро таял. Скоро я почувствовал, что голова моя прошла сквозь стенку. Окно было готово. Я крутил головой, расширяя дыру, затем втянул голову назад и посмотрел наружу. Передо мной была все та же снежная бесконечная равнина, залитая лунным светом. Я повернул голову налево, направо. Вдруг увидел невдалеке белого медведя. Нет, это медведица с двумя медвежатами. Медведица подняла голову и расширенными ноздрями втягивала пар, выходивший из сделанного мною окна. Теплый мех и толстая шкура, очевидно, не предохраняли медведей от действия направленной короткой радиоволны. От медведицы и медвежат валил густой пар. Звери испытывали непривычное и, видимо, неприятное чувство жара. Они мотали головой, тыкались носом в снег, поднимались на задние лапы и махали передними, как бы обдувая себя, потом вдруг валились на землю и начинали кататься в снегу. Медвежата ревели таким густым басом, какого нельзя было ожидать от младенцев их возраста, хотя бы и медвежьего происхождения. Вся почтенная семья, видимо, была очень голодна. И я был голоден не меньше их. Мы с большим аппетитом смотрели друг на друга. Я хотел пообедать медвежатиной, они - человечиной. Ледяная стена разделяла нас, и мы могли только облизываться, глядя друг на друга. Пар, исходящий от моего тела, вероятно, был необычайно приятен для обоняния медведицы. Она поднялась на задние лапы и всунула морду в окошечко. Я схватил ее за нос. Медведица заревела, отшатнулась от окна, но не убежала. Столь неделикатное обращение раздражило медведицу, а известно, что всякое раздражение у несложных натур только возбуждает аппетит. Плотоядно поглядывая на меня, медведица засунула лапу в окно и начала ломать стенку. Лед был довольно толстый, стена нелегко поддавалась, однако кусок за куском отлетал под могучими ударами, и дыра расширялась. Дело принимало для меня скверный оборот. У медведицы было гораздо больше шансов пообедать мною, чем у меня - полакомиться медвежатиной. Надо было подумать о бегстве. Я подошел к противоположной стене и начал протаивать вторую дыру. Работа моя подвигалась довольно успешно, но и медведица не теряла времени даром. Она работала уже двумя лапами. Еще немного, и дыра расширится настолько, что медведица в состоянии будет проникнуть в домик. И тогда конец... Еще одно усилие, и моя голова вынырнула за стенку. Теперь надо расширить дыру. Я приложился плечами к ледяной стенке. Готово. Можно вылезать. Но не успел я и наполовину продвинуться, как невольно вскрикнул и втянулся назад: передо мною стояла медведица. Хитрое животное поняло мой маневр. Медведица, видя, что я вылезаю из домика, обежала вокруг и встретила меня оскаленными зубами. Когда лакомый кусок уходит из-под носа, нос, естественно, следует за лакомым куском. Медведица попыталась последовать за мной. Но дыра была для нее узка, и медведица, всадив в дыру с разбегу голову и правую лапу, завязла в окне. Временно она была лишена свободы. Этим надо было воспользоваться. Я выбрался наружу через первое оконце, расширенное медведицей, и побежал. Нет, я не бежал, я летел со скоростью штормового ветра в десять баллов. Луна хорошо освещала мне путь. Я бежал по гладкой ледяной дорожке, оставленной дождем, стекавшим с моего тела во время снежной бури. Однако эта дорожка скоро кончилась, и я побежал целиной. Я оглянулся назад. Далеко позади двигалась черная точка, а за нею - две поменьше. Медведица высвободилась из своего капкана и догоняла меня со своими медвежатами. Теперь шло состязание на скорость, а ставкой была сама жизнь. Успею ли я добежать до дому?.. Время от времени я оглядывался и с ужасом замечал, что преследовавшие меня точки все увеличивались. Скоро я уже мог различить фигуры белой медведицы и ее детенышей. От быстрого бега я задыхался. К тому же я давно не ел и ослаб от голода. Но страх придавал мне силы. Я уже приближался к озеру, находившемуся недалеко от нашего дома. Если пересечь небольшой залив, то можно сократить путь. Но на беду во время этого бешеного бега я потерял галоши. Бежать же без галош через озеро по льду было очень опасно: я мог провалиться, как Дашкевич. И я решил свернуть в сторону. Но не успел я отбежать и десятка метров, как почувствовал жгучую боль в правой руке. Боль и ожог. Я не мог понять, в чем дело, и продолжал бежать. Еще несколько шагов направо, и меня охватил ледяной холод. Невольно я свернул влево, и опять благодетельное тепло разлилось по всему телу. Несколько раз повторялось это ощущение. Когда я выбегаю из луча радиоволны, температура моего тела понижается до нормальной, и я начинаю испытывать окружающий холод. Температура же воздуха, должно быть, не менее тридцати градусов ниже нуля. Для голого человека - не шутка! Я принужден бежать по прямому направлению. Но это прямое направление ведет меня через озерный лед. Я оглянулся назад. Пока я остановился и размышлял, медведица успела значительно нагнать меня. Она бежала ровной переваливающейся иноходью, как будто небыстрой, но очень спорой. Я вновь пустился бежать. Вот и лед. Если бежать очень быстро, он не успеет подтаять. Бегу. Твердый лед под моими ступнями превращается в мягкую патоку. Нога уходит в жижу, затрудняя бег. Несколько раз ноги мои увязали по щиколотку. Хорошо еще, что лед толстый... А медведица приближается. Теперь я бегу почти наравне с медведицей. Вот она обгоняет меня. Пересекает прямую линию между мною и домом. Я отрезан... Медведица приближается ко мне. Я бросаюсь в сторону и кричу, кричу во всю силу легких. Бегу по снегу зигзагами, поднимаясь по склону холма, на котором стоит наш дом. Медведица бежит за мной. Я принужден отклониться от прямого пути. Жгучий холод схватывает раскаленными щипцами мое тело. Но я бегу, бегу, задыхаясь, стуча зубами и дрожа всем телом. Я слышу за собой тяжелые шаги медведицы. Еще одно усилие... Бр!.. Как холодно! В нескольких шагах от дома я попадаю в горячую струю радиоволны... Дверь. Только бы она не была закрыта изнутри!.. Медведица возле меня. Она поднимается на задние лапы и хочет крепко обнять меня, как дорогого друга. Я открываю дверь и вбегаю в комнату. Падаю на пол и теряю сознание. Медведица, очевидно, не тронула меня, потому что я слышу, словно сквозь сон, голоса профессора Вагнера и Дашкевича, который, наверно, вернулся раньше меня. - Такого рода заболевание, конечно, не может быть вызвано действием коротких радиоволн, - говорит профессор. - Товарищ Рубцов простудился. Ого! Сорок и три десятых. "Как мог я простудиться? - думаю я. - Конечно, только выйдя из сектора направленной радиоволны. В этом главное неудобство искусственного отопления человеческого тела. Когда люди научатся произвольно регулировать свою температуру без внешних воздействий, тогда действительно можно будет безопасно гулять в костюме Адама вдоль Полярного круга". (Рассказ записан со слов т. И. И. Р., недавно прибывшего с Новой Земли. Ответа от профессора Вагнера по поводу этого рассказа еще не получено).

Александр Беляев Чертова мельница
- Прямо от станции идет через весь поселок большая улица - Советская. По ней вы и идите. Дачи окончатся, начнется полевая дорога, идите по ней мимо спортивной площадки вниз, к речке. У самой речки и будет деревня Стрябцы. Идите по улице налево до конца деревни. Второй дом слева - обратите внимание на огромные дубовые ворота - это и будет моя дача. Хозяйка, Анна Тарасовна Гуликова, летом живет на мельнице. А до мельницы рукой подать. На всякий случай вы сходите к хозяйке на поклон - она женщина строгая. Скажите, что вы приехали ко мне в гости, будете ночевать, и что я приеду попозже. Такими напутствиями снабдил меня Иван Степанович Вагнер, приглашая к себе на подмосковную дачу. В этом году профессор Вагнер жил в Москве, так как трест точной механики по его заказу заканчивал сооружение какого-то сложного аппарата, и присутствие Вагнера было необходимо. Почти все свободное время Вагнер проводил в мастерских треста, редко выезжая на дачу. Но в этот день - субботу - работы в мастерских окончились рано, и Вагнер обещал мне приехать и провести со мною воскресенье. Я без труда нашел дачу Вагнера и пошел познакомиться с Тарасовной. Несмотря на вечер, было очень жарко. Лето и осень в том году были исключительно знойные. Маленькая речушка Илевка, на которой стояла мельница Тарасовны, совсем пересохла. Еще не доходя до мельницы, я услышал женский голос силы и высоты необычайной. Голос этот, принадлежавший вдове Гуликовой, запомнился мне на всю жизнь - он прямо контузил барабанные перепонки. Притом Тарасовна обладала способностью выпускать в минуту столько слов, что даже премированная стенографистка не в состоянии была бы записать и половины. На этот раз Тарасовна обрушила все свое пулеметное красноречие на голову крестьянина, привезшего рожь для помола. Крестьянин почесывал лохматую бороденку, а Тарасовна, упершись кулаками в широкие бедра, кричала: - Не видишь, что ли? Курица вброд речку переходит, а он - молоть! Тут лягушки передохли от суши, а ты - молоть! Самовар поставить воды не наберешь, а он - молоть! Вчера Жучка последнюю воду вылакала, а ты - молоть!.. "А он - молоть", "а ты - молоть", - звучало как припев. Крестьянин слушал долго и внимательно, потом крякнул и начал собираться в обратный путь. Тарасовна обратила внимание на меня. Узнав, что я гость ее дачника, она снизила голос на несколько тонов, отчего пронзительность его не уменьшилась, и с деланной приветливостью пригласила меня "быть как дома". - Неужели в самом деле даже на самовар не хватит? - спросил я, с опаской поглядывая на речку и, чувствуя, что в горле у меня пересохло. - Хватит, хватит, не беспокойтесь. У нас колодец есть. Васька! Поставь самовар гостю. Я обернулся и увидел лежащего на траве парня лет восемнадцати; это был сын Тарасовны и ее помощник - подсыпка на мельнице. Васька лениво встал, стегнул прутом траву и побрел к дому, а Тарасовна еще долго терзала мне уши пронзительным голосом, жалуясь на бездождье, на пересохшую Илевку, на бога, на весь свет. Мельница ее стояла, а ведь мельница кормит ее с детьми, кормит весь год. - И что за народ несознательный! Сами видят: комару напиться не хватит, а они - молоть. Как будто я сама от хлеба отказываюсь!.. - Самовар закипел! - крикнул Василий со двора. - Милости просим. Я еще не успел отпить чай в садике среди захудалых яблонь, как услышал знакомый голос Вагнера: Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок... - Скучаете? - Вагнер уселся за столик рядом со мной. Он рассказал мне, что делается в городе, я ему - о своих впечатлениях. - Да, надо помочь Тарасовне. Пойдемте после чая к ней на мельницу, - предложил профессор. И мы отправились. Вагнер был в самом жизнерадостном настроении. - Можно посмотреть устройство вашей мельницы? - спросил он. Тарасовна милостиво разрешила, и мы с профессором вошли в полумрак мельницы. Вагнер осмотрел ее немудреную механику. - За полторы тысячи лет до нашей эры строились мельницы, мало чем отличавшиеся от этой, - сказал Вагнер. - Сколько она у вас в день намалывала? - Сколько привезут, столько и намалывала, - отвечала Тарасовна. - Полсотни центнеров, а то и больше, когда воды много. - Так, так, - Вагнер задумчиво кивал головой. - Полсотни центнеров не обещаю, но десяток можно будет смолоть. Для начала. А потом посмотрим. - Сотню! Если бы хоть сотню! - вздохнула Тарасовна. Вагнер постоял еще несколько минут над жерновами, попробовал вал, подумал и сказал: - Вот что, Анна Тарасовна. Я вам поставлю маленький двигатель. Надо будет только переставить жернова - эти будут велики для моего двигателя. Я прилажу ваши старые, из них можно будет сделать маленькие. Василий поможет мне. Но только уговор дороже денег. Двигатель мой будет находиться в ящике. Не открывайте этот ящик и не смотрите, что в нем находится, иначе вы испортите двигатель, и тогда уж я ничем не помогу вам. Идет? - Да что вы! Да конечно! Да разве я?.. Будьте милостивы! Вагнер принялся за работу. Василий и я помогали ему. Я решил, что, по всей вероятности, Вагнер хочет поставить небольшой керосиновый или нефтяной двигатель. Но почему такая таинственность? Мы проработали почти до полуночи. Когда мы с Василием свалились от усталости и крепко заснули, Вагнер продолжал работать: ведь он не нуждался в отдыхе. Проснувшись утром, я отправился на мельницу. Вагнер был там. Он установил над жерновами довольно объемистый ящик и теперь был занят тем, что выводил через потолок железную трубу. - Помогите мне, - сказал он. - Дымовая труба? - спросил я. Вагнер промычал в ответ что-то неопределенное, но глаза так насмешливо и весело поглядывали на меня, что я решил: Вагнер затевает что-то любопытное. Это не похоже на газолиновый двигатель. - Что находится в этом ящике? - спросил я. - Двигатель. - Какой? - Увечный. - Вечный? - переспросил я, думая, что ослышался. Но Вагнер ничего не ответил. Он сильно застучал топором, прорубая дыру в потолке. Через эту дыру он вывел трубу. Затем Вагнер попросил нас удалиться и, оставшись один, занялся последними приготовлениями. Через несколько минут я услышал, как медленно заворочались жернова. Я посмотрел на трубу, поднимающуюся метров на пять над крышей, но не заметил над ней ни малейшего признака дыма или пара. Вагнер открыл двери мельницы и пригласил нас войти. - Мельница работает, - сказал он, обращаясь к Тарасовне. - Видите эту ручку на ящике? Когда захотите остановить мельницу, поверните ручку. - Зачем останавливать? Зерна хоть отбавляй, день и ночь молоть буду. - Ну и мелите на здоровье. Только помните уговор: ящика не открывать. Тарасовна начала благодарить Вагнера. - Пока еще не за что. Когда соберете муку за помол, тогда поблагодарите. Идем, - обратился он ко мне. Мы вышли на улицу. - Сейчас я еду в Москву, - сказал Вагнер. - Приеду обратно к обеду на очень интересной машине. - Автомобиль? - Д-д-да, - протянул Вагнер. - Автофуга. Самобежка, так сказать. Да вот увидите. Махнув мне на прощанье рукой, Вагнер отправился на станцию, бодрый, свежий, несмотря на то, что проработал всю ночь. Я пошел в сад, разыскал местечко в тени сарая и углубился в чтение. Однако в этот день мне не суждено было насладиться отдыхом. Душераздирающий женский крик раздался со стороны мельницы. Словно два накаленных добела штопора просверливали мне барабанные перепонки, а заодно и мозг. Неистовый вопль, разорвавший тишину сонных Стрябцов, мог быть произведен только голосовыми связками почтенной вдовы Гуликовой. Вероятно, епископ Гаттон, заживо съеденный крысами, не кричал так перед смертью, как вопила Тарасовна. Но что могло ее так напугать? На мельнице было немало крыс и мышей, но Тарасовна привыкла к ним. Не успел я подняться с земли, как крик неожиданно прекратился на захлебывающейся ноте, как будто Тарасовне кто-то сжал горло. Я побежал к мельнице. После яркого солнца в полумраке мельницы в первый момент я ничего не мог разобрать. Все было тихо. Жернова продолжали свою работу. Я сделал несколько шагов и зацепился ногой за что-то мягкое. Глаза мои уже несколько привыкли к полумраку. Наклонившись, я увидел лежащее ничком на полу грузное тело вдовы Гуликовой. Одна рука ее была отброшена в сторону, пальцы судорожно сжаты в кулак, другая рука была прижата телом... Убийство?.. Внезапная смерть?.. Я повернул тело Тарасовны, взял руку и нащупал пульс. Он был еле ощутим. Тарасовна, видимо, находилась в глубоком обмороке. Я взял ковш и побежал к речке, чтобы набрать воды и побрызгать на Тарасовну. Мне казалось, что я вернулся очень быстро. Но за это время Тарасовна уже пришла в себя. Не успел я подойти к широким дверям мельницы, как оттуда выбежала с тем же неистовым криком Тарасовна. Как взбесившаяся корова, она налетела на меня, сбила с ног, причем вода из ковша, предназначенная для приведения ее в чувство, окатила меня самого. Бок мой был порядочно ушиблен тяжелой стопой пробежавшей по моему повергнутому телу Тарасовны, затылок сильно болел. Я пролежал на земле, вероятно, с минуту, пока, наконец, получил возможность соображать. В конце деревни, около сельсовета, слышался крик Тарасовны, прерываемый отрывистыми восклицаниями. Я с трудом поднял голову и уселся на пыльной дороге. По случаю праздника крестьяне были дома, и члены сельсовета, сидя на завалинке у избы председателя, мирно обсуждали общественные дела, когда крик Тарасовны взорвался перед ними, как бомба. Председатель поковырял в ушах, словно извлекая оттуда застрявшие визги Тарасовны, и что-то сказал ей. Она вновь начала громко тараторить. Потом все поднялись. Председатель окликнул милиционера, и все двинулись к мельнице. Я заметил, что Тарасовна, женщина отнюдь не робкого десятка, шла в самой гуще толпы, видимо боясь выступить вперед. Я поднялся, отряхнулся и приветствовал представителей власти. - Ну, показывай, где это? - спросил председатель, замедляя шаг. - Да вот ящик над жерновом, видишь? - сказала Тарасовна, не входя в мельницу. Председатель, видимо, боялся, но "положение обязывает". Он осторожно подошел к ящику. - Вот оно штука-то какая. Как же этот ящик открывается? Ну-ка, может, ты лучше понимаешь? - обратился он к милиционеру. Милиционер, молодой парень в веснушках, подошел к ящику и храбро поднял крышку. В тот же момент Тарасовна крикнула и выбежала на улицу. Вслед за нею бросилась бежать и набившаяся в мельницу толпа любопытных. Только представители власти остались на мельнице. Но и они невольно отшатнулись, заглянув в ящик. Я подошел ближе и, когда увидал, что находится в ящике, был поражен не меньше остальных. В ящике был заключен конец горизонтально вращающегося вала. К валу прикреплено колесо с ручкой. Человеческая рука - живая рука! - крепко держала эту ручку, и, видимо, она же вращала колесо, а вместе с ним и вал, приводящий в движение через шестерни жернова. В локтевом суставе рука была прикреплена к металлическому цилиндру. Этот цилиндр был соединен с трубой, выходящей наружу. Кроме того, в цилиндр были вставлены две стеклянные трубочки и, по-видимому, электрические провода, выходящие из ящика поменьше. На этом же небольшом ящике были установлены гальванометр и манометр. Да, неспроста Тарасовна так кричала. Странное и жуткое впечатление производила эта работающая живая человеческая рука. Тарасовну, как и ее легендарную прародительницу Еву, погубило любопытство. Вагнер оказался таким же плохим знатоком женской психологии, как и библейский бог. Не скажи Вагнер Тарасовне, что в ящик смотреть нельзя, она не поинтересовалась бы механизмом, приводящим в движение жернова, вполне удовлетворенная тем, что они вертятся. Но Вагнер запретил ей смотреть и этим возбудил непреоборимое любопытство. И теперь она узнала страшную истину: ее жернова вертятся рукою мертвеца! Представители власти были ошеломлены. Они не знали, как реагировать на такой непредусмотренный законом случай. - Гражданин! Вылазьте из ящика! - крикнул милиционер, предполагая, что если рука двигается, то она принадлежит живому человеку, который, очевидно, спрятан в ящике. Но рука продолжала вертеть колесо, и никакой гражданин не появлялся. - Негде тут человеку спрятаться, - сказал председатель. - Видишь, плечо в банку вдвинуто, а выше один маленький ящичек. - Нарушение кодекса о труде, - глубокомысленно сказал зять председателя, весовщик железнодорожной станции. - Без биржи труда нанята и, наверное, незастрахованная. Нарушение дней отдыха и рабочего времени. Можно обжаловать постановление. - Чья рука? - спросил милиционер, оживившись. - Дачник мой Вагнер пристроил мне. Его рука! - ответила Тарасовна. - "Я, - говорит, - мельницу тебе в ход пущу, только не смотри в ящик". Разве ж я знала? Тьфу! Чтоб покойницкими руками хлеб зарабатывать? Не хочу я работать на чертовой мельнице! - А чем плохо? - спросил старик с хитрыми прищуренными глазами. - Кормить не надо, платить не надо, а работает круглые сутки. Это бы и к косе такую штуку приладить или, скажем, молотить. Ты лежи на печи да ешь калачи, а она... - А ты молчи! - сердито сказал милиционер. - Не сбивай. Я спрашиваю, рука чья? Может быть, тут смертоубийство произошло. Может, человеку руку отрезали, и он теперь без руки ходит и ищет, где рука. - Батюшки-светы! - заголосила Тарасовна. - Ну, как сюда придет да крикнет: "Отдай мою руку!" - Вот то-то и оно. Это, граждане, не шутка, а преступление по статье уголовного кодекса. Где твой дачник Вагнер? - В Москве. Сегодня должен быть. - Вот мы его арестуем и допрос с него снимем. Откуда он человечью руку достал и на каком кодексе ее эксплуатирует? Помол прекратить! Незаконно. - Ах, батюшки! - опять вскрикнула Тарасовна. Теперь она горько раскаивалась в своем любопытстве, а еще больше в том, что сгоряча разболтала о напугавшей ее руке. - Разве ее остановишь? Ведь на нее кричи не кричи - не услышит, ушей нету. Крутит и крутит. - Ну и пусть крутит, а зерна не засыпай. Громко разговаривая, все ушли с мельницы. Я остался посмотреть, что будет делать Тарасовна. Она не осмелилась ослушаться приказания начальства и больше не засыпала зерна в воронку. Но она пожалела руку, которая теперь напрасно вертела жернова, а может быть, жалко стало жерновов, и Тарасовна остановила работу руки, повернув рычажок на ящике. - Натворили вы дел! - сказал я Тарасовне, сердясь на нее за то, что ее любопытство и болтливость наделают теперь хлопот Вагнеру. Я ни на минуту не сомневался в том, что Вагнер не совершал никакого преступления. - Это вы натворили! - ответила она с раздражением. - Всю мельницу опоганили! Вот и люди говорят: чертова мельница. Председатель сельсовета и милиционер вернулись с печатью и сургучом. Милиционер вспомнил, что не принято мер к охране следов преступления. - Перестала молоть? - спросил милиционер. - Пошабашила, - ответила Тарасовна. Председатель наложил печать на дверцы ящика, в котором находилась рука, причем Тарасовна ужасно боялась, чтобы председатель не спалил мельницу. Но все обошлось благополучно. Вторая печать была наложена на дверь мельницы. Я пошел по дороге навстречу Вагнеру, намереваясь предупредить его о событиях дня. Однако мой маневр не удался. Милиционер окликнул меня и предложил вернуться. Мне ничего больше не оставалось, как пойти в сад и продолжать прерванное чтение. Деревня волновалась и гудела, как встревоженный улей. Все с нетерпением ожидали приезда Вагнера, а он заставил себя ожидать довольно долго. Уже начало смеркаться, когда мальчишки, сторожившие на дороге, закричали: - Едет! Едет! Все поспешили на дорогу. К нам действительно подъезжал Вагнер. Но на каком экипаже! Представьте себе длинный канцелярский стол, покрытый сукном, спускающимся до самой земли. Наверху по краям "стол" огорожен дощатой или железной стенкой сантиметров пятьдесят высоты. Это, очевидно, и была та " самобежка", о которой говорил мне Вагнер. Из-за горы поднималась сизая туча. Ветер крутил на дороге маленькие смерчи пыли. Приближался дождь, давно жданный Тарасовной. - Садитесь! - крикнул Вагнер, увидев меня. Он остановил свою необычайную тележку, я прыгнул и уселся рядом с ним. В это время толпа, предводительствуемая председателем сельсовета, уже подошла к самобежке. - Гражданин, слазьте, вы арестованы! - сказал председатель. Неожиданно порыв ветра поднял край сукна, которым была завешена самобежка. Крик ужаса прокатился по толпе, и она отшатнулась, словно не слабый ветер, а сильнейший ураган вдруг ударил по ней. Пронзительный визг Тарасовны покрыл все голоса. Несколько минут продолжалось это смятение, причины которого я не понимал. Вагнер спокойно посмотрел на толпу, взялся за руль управления, и... толпа снова вскрикнула еще громче прежнего. Самобежка поднялась на дыбы, как лошадь, которую опытный наездник заставляет повернуться всем своим корпусом на задних ногах. Затем Вагнер направил свой экипаж в гору, не обращая внимания на крики толпы, председателя и милиционера.. Милиционер бросился вдогонку, но Вагнер перевел рычаг скорости, и самобежка с необычайной легкостью начала брать подъем. Милиционер остался позади, но он не хотел мириться со своим поражением. Он бежал вслед за нами. До станции было недалеко. Мы ехали еще не на полной скорости. Через несколько минут после того, как мы миновали станцию и выехали на шоссе, ведущее к Москве, мы услышали за собою треск мотоцикла. Очевидно, милиционер, раздобывший откуда-то машину, решил продолжать погоню. Вагнер улыбнулся. - Вот я сейчас покажу вам все качества моей самобежки. Он продолжал ехать с тою же скоростью, не обращая внимания на приближающегося преследователя. И когда милиционер уже почти нагнал нас, Вагнер повернул... нет, не повернул, а сделал такой вираж, который совершенно невозможен для обыкновенного автомобиля. Он внезапно остановил самобежку и затем как-то подвинул ее всем корпусом вправо к краю дороги, словно самобежка могла бежать не только вперед, но и вбок. Это было сделано так неожиданно, что милиционер не успел сдержать мотоцикла и проскочил вперед. Но Вагнер не удовлетворился этим эффектом. Он вновь пустил самобежку вперед и скоро оказался впереди милиционера, как бы подзадоривая его. В это время пошел дождь. На шоссе образовались большие лужи, стекавшие в довольно глубокие канавы по обе стороны шоссе. Вагнер подпустил своего преследователя еще ближе и вдруг, круто повернув, направил самобежку поперек шоссе, в канаву. Я невольно ухватился за борт. Но мои опасения были напрасны. Самобежка, как маленький танк, благополучно переползла через канаву и побежала по изрытому, кочковатому полю. Милиционер со своим мотоциклом, конечно, не мог последовать за нами. Он сломал бы свою машину в первой же канаве. - Вот видите! - сказал Вагнер, видимо сам восхищенный своим изобретением. - Великолепно! - воскликнул я. - Но как устроена эта самобежка и что испугало толпу, когда она увидала ваш экипаж? - Погоня отстала, мы можем побеседовать, - сказал Вагнер. - Наклонитесь и приподнимите сукно. Я приподнял сукно и вскрикнул от удивления. Сукно прикрывало... три пары голых человеческих ног! - Позабавились, и довольно, - сказал Вагнер, смеясь. - Надо уважить и товарища милиционера, он честно выполнял свой долг. Едем обратно и сдадимся в руки представителя власти. Мы вернемся на дачу и объясним все происшествие. У меня имеются документы о том, что все руки и ноги взяты мною для научных опытов из анатомического театра; ясно, что никакого убийства я не совершал. - Но каким же образом эти ноги и рука, вращающая жернова... - А вот подождите, - перебил меня профессор, - сейчас проделаем церемонию сдачи в плен, а потом я расскажу вам. И когда эта церемония была проделана, Вагнер, продолжая ехать на своей самобежке под конвоем милиционера, сопровождавшего нас на мотоцикле, начал свои пояснения: - Буду краток. Говорят, жизнь есть горение. Однако последние наблюдения над жизненными процессами показали, что это совсем не так. Жизнь не есть горение, но без горения жизнь не может долго длиться. В мышцах нашли особое вещество гликоген, который с химической точки зрения представляет собой почти то же, что и сахар. Так вот, при работе мышцы в ней из этого сахара образуются молочная кислота и теплота, то есть свободная энергия. Высчитано, что при переходе сахара в один грамм молочной кислоты освобождается сто семьдесят калорий. Таким образом, работа мышцы, или, если хотите, ее жизнь, происходит без окисления или сгорания. Но когда в работающей мышце выделилось тепло ( энергия) и появился гликоген, то без кислорода эта молочная кислота исчезнуть не может, и мышца не в силах дальше работать. Но перенесите вы такую утомленную мышцу в атмосферу кислорода, и молочная кислота тотчас исчезнет, кислород будет поглощен, причем выделяются углекислота и тепло, как при всяком горении. Куда же девается молочная кислота? Она вновь превращается в сахар. Только пятая часть ее исчезает бесследно. Таким образом, можно сказать, что мышца - машина, работающая за счет химической энергии, которая возникает при переходе тел с более сложным строением в тела более простые за счет падения потенциала химической энергии. Значит, для того чтобы энергия мышцы восстановилась, необходимо лишь снабжать ее кислородом. В атмосфере чистого кислорода при известных условиях опыта мышца делается неутомимой. Вот на этом я и строил свое изобретения с отрезанными у трупов руками и ногами. Зачем им пропадать, если они могут нести полезную работу? Вы знаете, что органы человеческого тела могут жить, отделенные от тела, неопределенно долгое время, если только их питать надлежащим образом. Они могут функционировать, то есть выполнять свою обычную работу. Человеческие мышцы - это великолепно построенные машины. Почему бы их не заставить работать после смерти владельца, возбуждая сокращение электрическим током? Вам известно, что мои мышцы также не знают устали. Но я шел в борьбе с усталостью своих мышц несколько иным путем. Я изобрел антитоксины усталости. С рукой на мельнице и ногами под этим экипажем я поступил иначе. Прежде всего я обеспечил их питанием. Особый физиологический раствор, весьма близкий к составу крови (заметьте: усиленно насыщаемый кислородом), питает мышцы руки на мельнице и этих ног. Обильное снабжение кислородом делает мышцы неутомимыми. Электрический ток вызывает их сокращение. - А зачем вы устроили на мельнице трубу? - Я опасался, что мучная пыль может попасть в сосуд с питательной жидкостью и сгустит ее, сделав негодной для "кормления" руки. По трубе получается кислород прямо из воздуха. Это мое изобретение, значительно удешевляющее эксплуатацию мышечной силы человека. Вы только подумайте, какие перспективы открывает мое изобретение! Со временем все люди, как и я сейчас, не будут знать мышечного утомления. Производительность человеческого труда возрастет необычайно. Но этого мало: мы заставим работать и мертвых. Подумать только: миллионы лет потребовалось природе для того, чтобы создать такой совершенный механизм, как человеческое тело, и вот смерть навсегда уничтожает эту великолепную машину! Разве не нелепо? Если мы не в состоянии победить смерть совершенно, то продлим по крайней мере работу мышц. Представьте себе фабрику, машины которой приводятся в движение отрезанными от тела человеческими руками. - Жуткая картина! - Ничего. Польза скоро заставила бы людей смотреть другими глазами на эту картину. Вот я поставил руку на мельницу. Тарасовна испугалась. Но выгода для нее ясна. И в конце концов она, вероятно, не отказалась бы от того, чтобы ее покойный муж продолжал оказывать ей помощь своими руками... Приехали. Дождь прошел. При нашем въезде в деревню изо всех изб начали выбегать люди, окружившие нас. "Суд" окончился быстро. Вагнер предъявил бумажки из Москвы, и они оказались убедительными. Тарасовна просила его убрать поскорее с мельницы мертвую руку. Она боялась, что эта рука когда-нибудь ночью задушит ее. Впрочем, в руке не было и надобности. Сильный дождь поднял воду речонки, и она готова была заменить руку мертвеца. И эту руку, несмотря на протест Вагнера, отнесли на кладбище и закопали. (Сообщено П. Е. Якименко.) По поводу этого рассказа Вагнер написал: "Научное объяснение факта дано довольно правильно. Мышца животного или человека, даже вырезанная из тела, действительно обладает некоторым запасом потенциальной химической энергии благодаря тому, что в ней имеются материалы, способные к распаду. Если такую мышцу раздражать электрическим током, она может выполнять известную работу. После работы в мышце появляется молочная кислота. Но при кислородном питании молочная кислота исчезает, и мышца вновь делается способной к работе. Таким образом, в атмосфере чистого кислорода мышца может сделаться неутомимой. Такой опыт с неутомимой мышцей я действительно производил на даче. При помощи электричества я заставил двигаться руку человека, которая даже производила некоторую работу. Опыт продолжался всего несколько минут и являлся повторением опытов, уже проделанных в некоторых научных лабораториях. Но практического значения такая "посмертно работающая мышца" иметь не может. Игра не будет стоить свеч - кислород дорого стоит. О непосредственном добывании его из воздуха наподобие того, как это делают легкие, я только думаю. Быть может, воспользуюсь механизмом легких и сердца-мотора. Вы теперь сами поймете, что в рассказе от науки и что от фантазии.

Александр Беляев
Шторм

      - Поздравляю!
      - От души поздравляю! Тебе повезло, Левка. Со школьной скамьи и, можно сказать, прямо в капитаны воздушного корабля.
      - Ну, корабль-то мой на привязи! - со смехом ответил Леопольд Миллер.
      - Ему вдвойне повезло. Слушайте! Не перебивайте! - старался перекричать всех черноволосый живой Дунский. - Во-первых, этакое назначение...
      - По заслугам, брат!..
      - Подожди, не перебивай, Завачкин! Во-первых, этакое назначение, а во-вторых, этакая помощница. Ты будешь идиот, Левка, если не предложишь Зое руку и сердце. И я бы на твоем месте никогда не спускался на землю. Вы будете небожителями. Вы сможете пользоваться безоблачным счастьем - ведь твой "Кондор" парит выше облаков. А ты, Зойка, ты станешь родоначальницей нового человечества, рожденного на небе!
      - Захватите с собой только хорошую няньку, чтоб ваш будущий воздушный младенец не упал с высоты тысячи километров!
      - Да будет вам! - смеялась Зоя, встряхивая русоволосой стриженой головой.
      - Я не собираюсь замуж, и Левка мне совсем не нравится.
      - Ну, это положим!
      - Любовь и запах мускуса нельзя скрыть, как говорит восточная пословица!
      - Летите на аэроплане? - спросил Орлов.
      - Нет, едем на электричке, - ответил Миллер.
      - Такая отсталость! Воздушному человеку не пристало ползать по земле.
      - Рожденный летать ползать не умеет, или как там...
      - Мне по пути надо захватить кое-какой материал.
      - Смотри, чтобы тебя румыны не подстрелили. На самой почти границе висеть в воздухе будешь!
      Миллер поднялся.
      - Ну, ребята, мне пора. Спасибо за пожелания и горячие проводы. Перед дорогой надо уложиться, написать кое-какие письма. Зоя, ты прямо на вокзал?
      - Мне недолго собраться, - ответила девушка.
      - Эх, Зойка, осиротеем мы без тебя!
      - Приезжайте в гости.
      - Приедем! Спасибо! Прощайте! Счастливого пути!
      - Прощайте! Прощайте!
      Скромная пирушка окончилась. Миллер вернулся к себе в маленькую комнатку на пятом этаже.
      - Вам письмо, Леопольд Иванович! - сказала пожилая женщина, соседка Миллера по квартире.
      Письмо было от матери.
      "Дорогой Лева! - писала Эльвира Карловна крупным, размашистым почерком. - Не знаю, что мне больше, радоваться или горевать. Я рада твоему окончанию института и назначению. Ты - инженер. Выбился на дорогу. Но разве нет хороших мест на земле? Почему тебе предложили такую службу? У тебя может закружиться голова, и ты упадешь с твоей воздушной мельницы. Я предпочитала бы, чтобы ты был, как твой отец, простым монтером, но земным, а не воздушным инженером. Это опасно. И я не пойму, зачем это нужно. Растолкуй ты мне, пожалуйста, глупой старухе, почему нельзя было установить твою машину на земле? Ветер везде дует. Ты пишешь о Зое. Она хорошая девушка. А уж девушке-то совсем не пристало на воздушных змейках жить. И она туда же! Женился бы на ней и жил на земле, как все люди. А то внук родится, и не поглядишь на него. Не лезть же мне, старухе, под облака!"
      "И она о том же! - улыбаясь, подумал Миллер. - О детях, рожденных в небе..."
      "И еще одно беспокоит меня, - продолжала писать мать. - У нас говорят о войне. А если будет война да прилетят румынские или польские аэропланы. А тебе на твоем привязанном воздушном змее и деваться некуда. Будут в твой шар стрелять, как в висящую бутылку в тире. И тебе некуда деваться. На земле все-таки безопасней и во время войны"...
      Левка откинулся на спинку стула, подумал и написал матери:
      "Mutti! Ты спрашиваешь меня, почему людям понадобилось устраивать свои машины "на небе". Постараюсь объяснить так, чтобы тебе было понятно.
      Ты помнишь, мы с тобой читали роман Уэллса "Когда спящий пробуждается"? Этот самый Уэллс в первые годы нашей революции был в России, вернувшись к себе в Англию, написал книгу "Россия во мгле". В книге этой Уэллс удивлялся "кремлевским мечтателям", - как это они затевают электрифицировать страну равнинную, с медленным течением рек. Где они возьмут энергию? Фантасту, мечтателю, провидцу будущего - Уэллсу не пришла в голову мысль, что для добывания электричества может быть использована не только энергия воды, но и ветра. Эта недогадливость тем более странна, что сам Уэллс в романе, который мы читали с тобой, описывает ветросиловые турбины, снабжающие энергией Лондон. Но ведь ветер может дать энергию для электрификации не только одного города, а и целого земного шара. Уэллс, вероятно, полагал, что нам не удастся "взять и ветер в большевистский оборот". Но Уэллс ошибся в этом, как и во многом другом.
      Энергия ветра необъятна. По самым приблизительным подсчетам, энергия,

которую могло бы получить человечество от ветра в течение года, превосходит все мировые запасы. По одной только европейской части Союза можно было бы в год получить энергию, равную двум миллиардам ста пятидесяти миллионам тонн угля. Тебе эта цифра станет понятнее, если я укажу, что за первую пятилетку вся наша добыча топлива в переводе на уголь составила всего сто сорок миллионов тонн.
      Нам нужно огромное количество энергии - не менее шестидесяти миллионов киловатт. Мы пускаем и отчасти уже пустили главнейшие наши водные источники энергии: Днепр, Ангару, Енисей, Волгу... Один Енисей дает нам восемь миллионов киловатт. Но энергия рек все же имеет предел. И вот на помощь рекам должен прийти ветер.
      Вся беда, однако, в том, что ветер - самая капризная, самая непостоянная стихия. Это ненадежный источник энергии. Ветер то дует, то перестает дуть. А нет ветра - стоят и электростанции. Ты скажешь: значит, Уэллс был прав. Нет, он оказался плохим пророком и угадчиком. Мы посрамили и ветер, и Уэллса.
      Дело в том, что ветер капризничает только над самой поверхностью земли. На высоте же примерно пятисот метров дует постоянный, никогда не утихающий ветер. Воздушная Ниагара. Неисчерпаемый источник энергии. Если даже ветер утихает на высоте пятисот метров, он дует несколько выше. И чем выше, тем сильнее, тем постояннее. Значит, весь вопрос только в том, как использовать эти высокие воздушные реки. "Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе". Надо, значит, поднимать на высоту ветросиловые установки. Эта мысль была впервые высказана и технически разработана инженером Кажинским.
      Представь себе воздушный змей, который запущен под облака. Но змей гигантских размеров. На змее имеется нечто вроде ветряной мельницы, только вместо крыльев вращается этакий цилиндр - вингротор (винг по-английски - крыло, ротор - вращающаяся часть механизма). Чтобы вся машина была легче и поднималась на воздух, пустоты в огромных крыльях и других частях сооружения наполнены водородом. Кроме того, и сам ветер поддерживает аппарат. Вся же ветросиловая высотная электрическая установка прикреплена к земле стальной проволокой. По этой проволоке идет на землю от станции и ток. А ток получается оттого, что вращающиеся от ветра крылья приводят в действие мотор, который также находится на змее. Понятно? Вот на такой высотной станции я и буду работать.
      Так мы завоевали ветер. Отныне он подчинен нам, на нас работает, послушный нашей воле. Теперь мы имеем неограниченный запас энергии.
      Эта победа над ветром, конечно, не могла не напугать наших врагов. Почти каждый месяц поднимается в воздух новая высотная ветросиловая установка. "С неба" льются на землю миллионы киловатт энергии. Мы становимся слишком сильны. И в страхе перед нашим растущим могуществом враги, быть может, и попытаются напасть на нас. Ну, что же? Мы победим их ветром! На нас будут работать бури.
      А за меня ты не беспокойся. Если прилетят вражеские аэропланы, воздушный змей всегда можно спустить на землю, смотав проволоку так же, как мальчики сматывают нитку змеек. Небольшие станции парят в облаках без людей. В случае аварии, для смазки частей, регулировки мотора, пополнения запасов газа и прочего их спускают на землю. Но часто спускать на землю такую мощную установку, как "Кондор", не выгодно. Это ведет к потере энергии. Вот почему мы будем постоянно жить с Зоей на нашей "воздушной даче". Зоя уже на последнем курсе и едет со мною как стажерка. Она - молодец. "Воздушный монтер". Головокружением не страдает. Храбрая девушка. Не волнуйся и не беспокойся, дорогая! Мать должна быть мужественна. (Недаром созвучны Мutter - мать и Мut - мужество.) Я буду писать тебе каждую неделю. Привет отцу. Как его ревматизм?
      Твой Лева.
      Р. S. Мои все товарищи по институту завидуют мне. Из окончивших в этом году только я один получил такое "высокое" и ответственное назначение. Я внес кое-какие усовершенствования в конструкцию хвоста "воздушного змея" (наша машина имеет и хвост). Изобретение было признано важным, оно-то и помогло мне получить "капитанский пост", как говорят мои товарищи. "Кондор" будет обслуживать электроэнергией огромный колхоз (большинство тракторов и автомобилей работает теперь на электрических аккумуляторах), лесопилку, целлюлозный завод и прочее. Работа интересная. Целую. Зоя шлет привет. Л."
      Электропоезд быстро мчал Миллера и Зою Тверьянову на юг. В пути были только две остановки.
      "За агульным сталом курыць забороняецца", - прочла Зоя в буфете одной станции. - Белоруссия!
      "За загальным столом просят не палити". - Над ними было уже небо Украины.
      Еще несколько часов езды, и они на месте. Пирамидальные тополя, ночью похожие на кипарисы, устремляли свои острые вершины к звездному небу. Теплый, ласкающий ветер приносил "украинские" запахи трав и полей.
      На высоком холме виднелось бесформенное сооружение. Это спал на земле

последнюю ночь их "Кондор". Из соседнего сарая сквозь раскрытую дверь падал свет на поляну, выхватывая из мрака два грузовика. Слышались голоса, удары молота. Шли последние приготовления. Весть о приезде инженера быстро распространилась по мастерским и баракам. Отовсюду шли рабочие, колхозники.
      - Ты бы отдохнула с дороги, Зоя, - предложил Миллер.
      - Высплюсь на облаках, - улыбаясь, ответила девушка.
      Вспыхнул свет временной электростанции. Яркий дуговой фонарь осветил "Кондор". Он стоял на причальном помосте. Центром всего сооружения была огромная "катушка" - вингротор, скрепляющая, как ось, весь аппарат. На концах оси были укреплены огромные плоскости в виде полулунок. Они должны давать боковую устойчивость "змею". Под катушкой помещалась палуба и на ней небольшая каюта с двумя комнатами - будущее жилище Миллера и Зои. Позади "Кондора" через всю поляну почти на километр протянулся огромный хвост. На некотором расстоянии от причальной площадки стоял ворот с намотанным тонким тросом. Рядом виднелось здание небольшого газового завода, который вырабатывал водород для наполнения внутренних полостей "Кондора".
      Миллер ринулся в работу, словно в бой. Его молодая энергия передавалась всем. Людской муравейник зашевелился.
      Зоя не заметила, как подкралось утро. Погасли фонари. Розовый луч солнца осветил рога боковых плоскостей.
      - Лезем, Зоя! - крикнул Миллер.
      Он уже был у причальных мостков и быстро карабкался по отвесной лестнице. Зоя последовала за ним, легко и уверенно взбираясь все выше. Недаром она была премированной физкультурницей.
      Через две минуты они были на палубе.
      - Ветер в три балла. Слышишь, как шумят верхушки деревьев? - сказал Миллер. Он уверенно повернул рычаг. Лопасти ротора завертелись. - Три балла - вполне достаточный ветер, чтобы помочь нам взлететь. Помнишь "эффект Магнуса", Зоя?
      Миллер скрылся позади каюты и сказал оттуда:
      - Поверни выключатель возле двери каюты.
      Зоя повернула. Послышался шум мотора. В каюте зажглась электрическая лампочка.
      - Вот видишь, наша электростанция и заработала. Лет десяток назад не обошлось бы без торжества. Теперь торжествовать по такому случаю показалось бы так же странно, как по поводу проводки домашнего электрического звонка. Вниз я еще не даю тока. Тебе придется присматривать за мотором. Он установлен в закрытом помещении позади каюты.
      Миллер подошел к краю палубы и, нагнувшись над железной оградой, крикнул, как настоящий капитан:
      - Отдавайте концы!
      Ворот завертелся, разматывая проволоку, "Кондор" начал подниматься вверх. Первые лучи восходящего солнца осветили лицо Зои, а внизу лежали еще ночные тени. Миллер посмотрел на Зою и ласково улыбнулся:
      - Летим, Зойка! Не боишься?
      - Не боюсь, Левка!
      Могла ли она признаться, что ей было немножко жутко?
      "Кондор" медленно поднимался. Ветер крепчал. Ротор вращался все сильнее. Миллер заботливо посмотрел на Зою.
      - Напрасно ты не взяла своего чемодана. Надела бы свитер. Вверху будет совсем свежо. Не забывай, что мы будем жить на высоте, где "климат" горных вершин. Но это наш пробный полет. Спустимся и захватим все необходимое.
      - Мне не холодно! - ответила Зоя.
      Она смотрела вниз. Горизонт расширялся и как будто поднимался. С каждой минутой открывались все новые дали: синеющий лес, ослепительно-красная излучина реки, далекие фабричные трубы... На полях, словно жуки, копошатся тракторы. "Кондор" будет питать их электричеством!
      Мотор вдруг начал давать перебои.
      - Посмотри, Зоя, что с динамо! - сказал Левка.
      Зоя отрегулировала мотор, и, когда вернулась, "Кондор" стоял уже неподвижно на большой высоте. Позади него протянулся, постепенно опускаясь, длинный хвост, колышущийся от ветра.

      * * *

      - Неисчерпаема энергия воздушного океана. Пройдет еще немного лет, и тысячи, десятки тысяч вот таких "Кондоров" начнут гордо реять над нашей страной. Ветер, превращенный в электроток, будет вращать наши машины, давать свет и тепло. Мы электрифицируем нашу жизнь, наш быт до мельчайших подробностей. Ветер возьмет на себя самые тяжелые работы. Человеческий труд облегчится. Люди будут иметь гораздо больше свободного времени, чтобы отдавать его науке, искусствам. Жизнь станет прекрасной.
      - Да, Левка, жизнь станет прекрасна, - отозвалась Зоя.
      И вдруг, сделав испуганные глаза, Зоя воскликнула:

      - Левка! А как же мы будем обедать? Чем мы будем питаться?
      - Нектаром и амброзией, как и следует небожителям, или же манной небесной. Ты проголодалась, Зоя?
      - Признаться, да. Мне хочется есть. Ведь мы обедали еще за агульным или загальным столом!
      - Потерпи немного. Мы скоро спустимся. А когда мы взлетим надолго, то будем спускать вниз проволоку и поднимать все, что нам необходимо. Здесь есть электрическая плита, и мы сможем подогревать кушанья, варить кофе. Время от времени нам придется спускаться, чтобы запастись газом. Как ни плотны оболочки "крыльев", все же диффузия существует. Думаю, что утечка газа будет небольшая, и нам едва ли придется спускаться чаще, чем раз в месяц, если только ты не соскучишься по земле.
      - Нам некогда будет скучать, Левка!
      - Но у нас достаточно будет и свободного времени. Мы запасемся книгами. На "Кондоре" имеются прекрасная радиостанция и телевизор. Ты сможешь видеть даже кинокартины.
      - А по ночам мы будем заниматься астрономией. Не правда ли, отсюда чудесно наблюдать светила?

      На воздушном океане
      Без руля и без ветрил
      Тихо плавают в тумане
      Хоры стройные светил,

      - вновь продекламировал Левка.
      - А если в нашем воздушном океане произойдет буря, что мы будем делать, Левка?
      - Нас притянут к земле и закрепят "Кондор" на якорях. На случай же катастрофы, например обрыва троса, у нас имеются парашюты.
      Миллер показал Зое привязанные к перилам сложенные парашюты и объяснил, как обращаться с ними.
      - Прихватываешь себя у груди вот этим ремнем и - господи благослови - бросаешься вниз. Летишь и считаешь до десяти, - запомни это, - и только когда просчитаешь до десяти, дернешь вот за эту веревку, и парашют раскроется.
      Зоя невольно вздрогнула и сказала, понизив голос:
      - Ты знаешь, я очень храбрая, Левка. Но я, кажется, никогда не решилась бы броситься вниз на парашюте. Что бы ни случилось...
      - Ну, не будем говорить о таких вещах. Надеюсь, тебе не придется совершить такое сальто-мортале.
      - Алло! - заговорил радиорупор. - Как дела?
      - Все в порядке! - ответил Левка по радиотелефону. - Сейчас дам ток на землю. Есть? Отлично! Можете начинать спуск!
      "Кондор" вздрогнул и стал медленно снижаться. Внизу люди наматывали на ворот тонкий трос.
      - Надо будет механизировать работу этого ворота, - сказал Левка. - Итак, завтра мы начинаем жизнь на нашей небесной даче. Завтра мы дадим ток колхозным тракторам, заводам, военным автомобилям, дадим свет в дома и тепло в электрические печи. Довольно ветру лодырничать! Отныне бездельников не будут уже называть ветрениками. Ветер будет таскать, возить, косить, варить электрощи в колхозной электрофабрике-кухне и даже баюкать детей в колхозных яслях. Но сегодня мы поедим с тобой еще неэлектрифицированный украинский борщ!

      * * *

      На другой день произошло водворение Зои Тверьяновой и Миллера "на небеса". Весь аппарат был хорошо сконструирован, и, в сущности говоря, на "Кондоре" можно было иметь одного монтера. На малых ветросиловых установках обходились и совсем без людей. Но "Кондор" был слишком мощной ветросиловой электростанцией, чтобы его выводить из строя без крайней нужды. На всякий случай на земле был устроен очень простой аккумулятор: на вершине холма было выкопано целое озерцо. Электричество поднимало воду речки, протекавшей у подножия холма, вода наполняла озеро. Когда "Кондор" почему-либо бездействовал, вода из этого резервуара пускалась вниз по трубе и приводила в движение турбину. Таким образом, все сооружение являлось как бы комбинированной ветро-гидро-электроустановкой.
      Сам Миллер неотлучно находился на "Кондоре" главным образом потому, что здесь он продолжал свою научную и изобретательскую работу. "Кондор" был его лабораторией: Левка изучал силу ветра на различной высоте, проверял работу роторов, испытывал на ветру модели, вел дневники. Дело было новое. Миллер изыскивал всякие усовершенствования, изобретал автоматические регуляторы, отметчики. Зоя деятельно помогала ему.
      Они запаслись всем необходимым: теплой одеждой, книгами. Пища и питье каждый день подавались им "на лифте". Миллер придумал и "спешную почту" - небольшой привязной баллон, который быстро поднимался к "Кондору".
      Это была необычная жизнь в воздухе на высоте пятисот, тысячи и выше

метров. Иногда "Кондор" поднимался над облаками. Волнующееся облачное море клубилось под ногами отшельников. Несколько раз под ними разражалась гроза. Страшные удары потрясали небесные просторы. Облака играли многократным эхо. Синие молнии сердито ломались в клубящихся тучах. Внизу были хаос, гром и буря. А над "Кондором" простиралось безоблачное голубое небо и ярко светило солнце.
      Иногда вечернее облачко, подрумяненное солнцем, проплывало вблизи "Кондора". Зоя протягивала к нему руку и говорила:
      - Иди к нам, небесный гость!
      И, словно повинуясь этому зову, облако окутывало "Кондора" сырым туманом, оставлявшим капли на волосах и шерстяном свитере Зои.
      - Не все поэтическое издали приятно вблизи! - смеясь, говорил Левка.
      Воздух был прохладен, а солнце жгло. Щека, обращенная к солнцу, горела, а другая - в тени - мерзла. Миллер и Зойка сильно загорели.
      - Вот где принимать солнечные ванны. Лучше, чем на пляже! - говорила Зоя.
      - Да, и я уверен, что со временем большие высотные установки будут использованы как горные санатории! - отвечал Левка.
      Вечерами молодые люди сидели на палубе и любовались звездами. Внизу, на земле, как звезды горели в домах огни электрических ламп, и Зое иногда казалось, что она находится в межпланетном пространстве: звезды и сверху и снизу окружали ее. Мелочи жизни оставались там, внизу, на земле. Здесь невольно приходили в голову мысли о далеких мирах, о жителях иных планет, о величии вселенной...
      Спокойному созерцанию мешал только ветер. Если он ослабевал, то Левка тотчас отдавал приказ на землю поднять "Кондор" выше. И ветер вновь свистел в ушах, роторы быстро вращались, ток стекал по проволоке на землю, растекался по фабрикам, заводам, домам, живительной силой вливался в тракторы, машины, вертел, двигал, светил, грел, стирал белье, варил электрокашу...
      Ведя воображаемые беседы с марсианами, Зоя иногда забывала о земле. Но земля сама напомнила о себе.

      * * *

      Пришла осень, непогожая, дождливая. Уже на высоте двухсот метров скорость ветра доходила до восьми-девяти метров в секунду. Внизу, на земле, гнулись тополя, роняя последние листья. Зоя ежилась, смотрела на быстро мчавшиеся облака и думала о зиме.
      - Левка! Что мы будем делать, когда придут зимние вьюги?
      - "Когда наступят зимни холода"? То же, что и теперь. Оденемся потеплее, только и всего.
      - А если "Кондор" засыплет снегом?
      - Не засыплет. Ротор прикрывает сверху. Сам он вращается, на него не осядет снег. Ну, а если немного и наметет на палубу, очистим. Надо будет только скорее сделать аппарат, который автоматически регулировал бы высоту полета в зависимости от силы ветра. Тогда нам не придется так часто выходить на стужу, чтобы посмотреть показания анемометра.
      В этот вечер они рано забрались в каюту. Здесь было светло, тепло, уютно. Зоя читала, Левка обрабатывал записи автоматических аппаратов, чертил графики. За стеной мерно ворчал мотор. "Кондор" дрожал легкой дрожью, но к ней воздушные жители привыкли, как железнодорожники к тряске вагона.
      - Алло! Алло! Алло! - неожиданно раздался тревожный голос. - Говорит земля. Миллер, вы принимаете?
      - Кирсанов? Я вас слушаю!
      - Внимательно слушайте! - продолжал голос. И черный диск рупора начал сообщать черные вести: - Из главного штаба получена радиотелеграмма. Румыния и Польша без объявления войны начали военные действия. Эскадрилья вражеских аэропланов перелетела границу. Аэропланы снабжены режущими приспособлениями для проволоки, к которой привязаны высотные ветросиловые установки. "Литке" и "Звезда" подрезаны и разбиты. Установите наблюдение. Если увидите врага, немедленно давайте сигналы, чтобы спустить "Кондор" на землю. Для его защиты к нам прибудет батарея зенитных орудий.
      С немым ужасом, как загипнотизированная, смотрела Зоя на блестящий кружок в центре черного диска. Был взволнован и Левка.
      - Переходим на военное положение, Зойка? - сказал он с нервной веселостью.
      - Одевайся теплее. Нам придется стоять на вахте всю ночь.
      Надевая кожаные шлем и пальто на меху, он продолжал:
      - А пулемет, пожалуй, теперь и пригодился бы нам. Признаться, я сам отказался от него: лишняя тяжесть. Ну, да спуститься на землю и взять на борт пулемет недолго. Идем! Постой! Надо переключить громкоговоритель на палубу. Так. Идем!
      Ветер ударил в лицо. Тяжи свистели и дрожали. Весь "Кондор" словно напружился. Внезапно с двух сторон палубы ночную тьму прорезали яркие снопы света. Это Миллер зажег прожекторы.
      С полевыми биноклями в руках Левка и Зоя стояли по обеим сторонам палубы.

Облака быстро неслись по небу, клубились, сталкивались, громоздились. Рука Зои немела от тяжелого бинокля и холодного ветра.
      От времени до времени Зоя бросала взгляд на анемометр.
      "Тринадцать метров в секунду... четырнадцать... пятнадцать... Шесть баллов! Неужели в такой ветер вражеские аэропланы решатся лететь? Ах, хоть бы разразился шторм!.. Барометр падает..."
      Иногда среди клубящихся туч Зое мерещилась блестящая звездочка. Уж не вражеский ли это аэроплан, освещенный прожектором "Кондора"?.. Но звездочка исчезала и не появлялась. Обман утомленного зрения!.. "Семнадцать метров... восемнадцать..."
      - Алло! Алло! - заглушая свист ветра, закричал громкоговоритель, прикрепленный к наружной стене каюты. - Алло! Наши военные автомобили прибыли на станцию для зарядки аккумуляторов. Давайте всю мощность "Кондора"!
      "Девятнадцать... двадцать метров в секунду. Восемь баллов! Это уже шторм!" - подумала Зоя с облегчением. Чем крепче ветер, тем меньше вероятия на вражеский налет. Воздушный шторм защитит их от шторма военной непогоды. А "Кондор"? "Кондор" выдержит. Он привык встречать грудью своих роторов натиск ветра. И Зоя почти с нежностью посмотрела на цилиндр вингротора. Он шумел и гудел, как Ниагара. "Кондор" уже не дрожал, а трясся, словно в сильнейшем пароксизме лихорадки. Звенели и свистели тяжи. Хвост стоял горизонтально, вытянутый ветром в струну. Ветер распахивал полы кожаного пальто Зои, леденил ноги. От света прожектора болели глаза. Кружилась голова. Тяжелый бинокль оттягивал вниз руку.
      "Двадцать три... двадцать шесть... двадцать восемь... если так пойдет дальше..."
      Внезапно Зоя почувствовала толчок, и "Кондор" начал снижаться. Неужели порвался трос? Ведь все дело в тросе! Зоя напрасно любовалась "Кондором". Порвется тоненькая привязь, и вся эта махина станет беззащитной игрушкой ветра. "Кондор" сорвется и полетит кувырком, "гуляя", как детский оборвавшийся змей... Жизнь Зои висела если не на волоске, то на тонкой проволоке...
      "Кондор" снижается равномерно. Это, вероятно, Левка ищет полосу, где ветер тише...
      - Алло! Алло! - вновь заревел громкоговоритель. - Получен приказ: "Кондор" должен держаться на высоте до последней возможности, пока все аккумуляторы не будут заряжены. Давайте сигнал о спуске только в двух случаях: если увидите вражеский аэроплан или же если сила ветра будет явно угрожать срыву "Кондора".
      "Кондор" несколько опустился, но внизу ветер на этот раз был еще сильнее. Тогда Миллер решил подняться в верхние слои. Начались поиски "тихой воздушной гавани". "Кондор" то поднимался выше облаков, и над Зоей тогда светили безучастные звезды, то погружался в хаос клубящихся туч. В лучах прожектора они казались остервенелыми чудовищами, набрасывающимися на "Кондор". Несмотря на длинный хвост и боковые плоскости, "Кондор" начало бросать из стороны в сторону. Зоя положила бинокль в футляр и крепко схватилась за прут железной ограды. Он дрожал, как и всё на "Кондоре", и был холоден как лед.
      "Тридцать... тридцать два... тридцать три... тридцать четыре метра в секунду. Десять... одиннадцать баллов! Сильный шторм, переходящий в ураган... Жизнь на стальном волоске... Жизнь..."
      - Зоя... Зойка!
      Тверьянова повернула голову, словно пробуждаясь от забытья. Крепко держась за перила, перед ней стоял Левка. Лицо его побледнело. Губы нервно подергивались. Он попытался улыбнуться, но улыбка не удалась. Наклонившись к Зонному уху, он закричал:
      - Как чувствуешь себя, Зоя?
      - Отлично! - ответила она.
      Левка помолчал, словно колеблясь принять какое-то решение. Затем закричал вновь:
      - "Кондор" не выдержит такого шторма. Трос лопнет. Натяжение слишком велико. Нельзя погубить "Кондор". Надо спускаться. Я отдам приказ.
      - А аккумуляторы военных автомобилей?.. - спросила Зоя.
      Губы Левки опять дрогнули.
      - Если "Кондор" сорвется, всех аккумуляторов все равно не зарядить, - прокричал он в ответ.
      Зоя пытливо заглянула ему в глаза. Она хотела прочитать его мысли. И чутьем отгадала их.
      "Ты боишься не за "Кондор", - подумала она и прокричала:
      - Попробуй подняться еще раз до самого "потолка" - на всю длину троса!
      Левка пожал плечами.
      - Поднимались. Везде одно и то же. Шторм...
      - Но ветер может измениться. Прошу тебя!..
      Левка неопределенно пожал плечами и отошел. Вот он что-то крикнул в трубку телефона...
      "Кондор" начал подниматься. Над головой Зои снова показались звезды. Там

где-то был Марс со своими загадочными марсианами. Но в эту минуту она не думала о них.
      "Так... молодец... Чем выше от земли, тем лучше..." Зоя, не выпуская перил, добралась до парашюта, сбросила меховые перчатки, с трудом обвязала себя выше груди широким ремнем, отвязала парашют, сжала конец веревки, которая раскрывает парашют, и, зажмурив глаза, бросилась в клокочущий под нею океан облаков.
      "Раз... два... три... четыре..." Левка увидал, как темный предмет метнулся вниз и скрылся в облаках. Острая боль пронзила сердце. Он бросился к Зое. Ее не было на палубе. Не хватало и одного парашюта. Левка понял все: она "развязала ему руки".
      Шатаясь, Миллер подошел к радиотелефону. Он хотел отдать приказ о том, чтобы "Кондор" немедленно спустили вниз.
      Шторм валил его с ног. О, этот шторм! Он отнял у него самое дорогое. Разве можно рассчитывать на благополучный спуск при таком ветре? Зоя, конечно, погибла. Теперь все кончено...
      И Миллер ограничился только тем, что крикнул в радиотелефонную трубку:
      - Тверьянова бросилась на парашюте. Пошлите людей на розыски!
      Зою Тверьянову нашли за двадцать километров на вершине дерева. Перелом ноги, ссадины по всему телу. Но она была жива. Исключительная удача для такого безумного прыжка.
      Первыми ее словами, когда она пришла в себя, были:
      - Все ли аккумуляторы заряжены?..

Закладка в соц.сетях