Жанр: Научная фантастика
Псы вавилона
...бенки в вашем Шанхае веселые имеются?
- Как не иметься. Было бы угощение.
- Познакомишь?
- Охотно, милок, охотно. Экий ты скорый, не успел обжиться, уж и
бабенку тебе подавай. И взгляд у тебя огненный, и головка курчавая. Не из
цыганского ли племени будешь?
- Маманька толковала: к бабке ейной ухажер ходил из табора.
- Оно и видно. Ну, давай, Павлуша, еще по одной за лихие твои повадки.
- А вот ты, бабка, растолкуй: как здесь людишки живут? По поездам
много про ваш городок болтают, кто что говорит: одни бают - деньгу тут
гребут немереную, другие - что народишко лапотный отсюда когти рвет.
- Всяко, Павлуша, всяко. И так и сяк. Знаешь, как говорится: кому
война, а кому и мать родна. Устроился на службу, обжился и доволен, как
таракан за печкой. Где сейчас ладно? Большевики эти, марксисты-ленинцы, всю
страну взбаламутили. Взять хоть наш Шанхай. Поселок, конечно, стоит на
отшибе, но кого тут только нет. И господа бывшие встречаются, и лихие
парнишки имеются. Татар полно. Кто с голодухи из деревни бежал, кто высылки
опасался.
- А сама ты откедова?
- С Украины, милок.
- На хохлушку вроде не похожа.
- Да я и не хохлушка. С Юзовки. Может, слыхал? Донецкий бассейн. Там
одни русаки проживают. Заставь хохла в шахту лезть или у печи стоять!
- Сюда-то как забрела?
- Э-э... Жизня окаянная закинула. - Старуха насупилась, налила себе
стаканчик и одним махом опорожнила его. - Глазок-то мой видишь? - ткнула
она пальцем в пустую глазницу. - А знаешь, кто мне его вышиб?
- Ни сном ни духом...
- Батька.
- Отец, что ли?
- Какой отец! Сроду у меня отца не имелось. Махно!
- Вон даже как! Ну-ка расскажи.
- Состояли мы при батькином обозе...
- Кто это мы?
- Барышни... Не перебивай. Однова затеяли с хлопцами гульбу. Как раз
Бердянск взяли. Ты в Бердянске не бывал? Так себе городишко. Пограбить
толком нечего. Одни телеграфисты проживают да извозчики. Веселимся, значит,
в одной хате... Или в кабаке, запамятовала. Дым коромыслом, большинство в
чем мать родила, девки, конечно... А ребята были с отряда Петриченки. Вдруг
врывается батька. "Бардак затеяли, - орет, - блядство развели! Сифилисом
всю армию заразить хочете?!" И давай нас нагайкой охаживать, всех без
разбору. Ну, мне, сукин сын, глаз и вынул. В конце плетки свинчатка зашита.
Ею и вышиб.
- А какой он был, батька?
- Да ничего особенного. Плюгавый мужичишка. Невысокого росточку,
волосня длинная.
- Отчего же его слушались?
- Взор имел особый. Самого здоровенного бугая или, скажем, матроса мог
взором укоротить. Только глянет, у того уж душа в пятки. И нрав бешеный
имел. Чуть что - за нагайку или за "маузер" хватался. Ой, крутенек!
- А ты, значит, в полковых женках обреталась? - хохотнул Павел.
- Не кори зазря, голубок. Я, могеть быть, хреста и не ношу, зато жизни
сроду не страшилась. Через это и сюда попала. Жила с одним хрычом в
Екатеринославе. Его замели за старые грехи и сюда сослали. А я как дура за
ним потащилась. Он помер, бедолага. Ну-ка помыкайся в палатке на морозе.
Тут первые года вообще ад кромешный стоял. Ну, ничего. Притерлась,
обжилась... - Старуха крякнула, поднялась с табурета и вышла из дома. За
окном загромыхало железо, и она вновь показалась на пороге.
- Глянь-ка на ведро. Залудить можешь?
- Да тут ржа одна. Выкинь да новое купи.
- Эвон ты какой скорый. Выкинь! Так и прокидаться недолго.
- Ладно, старая, будет тебе ведро. Присядь, чего мельтешишь. Лучше еще
чего расскажи, а я после обеда полежу чуток, чтобы жирок завязался. Врешь
ты складно, балакай дальше. Ты вот толкуешь про жизню свою веселую. Тогда
поясни, откуда ведовскую науку знаешь? Ведь не деревенская. В городе разве
этому научишься?
- Хучь и не в селе воспитана, это ты верно подметил, а кой-чего
умею, - сообщила старуха, убирая пустую миску и жбан с самогоном. - Об этом
гутарить нельзя, да больно ты мне приглянулся, отчего с добрым человеком не
покалякать. Тем паче парень ты прохожий, сегодня есть, а завтра и нет.
Перед тобой душу открыть не боязно. Это здешние недоумки меня знать не
хотят. Боятся и не любят. Ну да леший с ними. Сами по уши в говне измазаны.
Ведовской науке я научилась у бабки своей. Мы, знаешь ли, курские. Это уж
потом в Юзовку перебрались. Бабку, понимаешь, в деревне тоже не терпели.
Убить даже хотели. Наговаривали на нее всякое. Будто заломы на полях
делает...
- Какие такие заломы?
- Или не слыхал? На пшеничном поле или там на ржаном колосья согнуты и
надломлены. Вроде кружок, а в нем стебли спутаны, только в центре несколько
целых торчит. Так вот, кто сожнет залом - помрет, кто съест хлеб из муки от
заломов - тоже помрет, а если солому из залома постелить в хлеву - скотина
околеет. Вот на бабку мою и наговорили, будто она этим делом занимается.
- Может, не без оснований?
Салтычиха оставила реплику Павла без ответа,
- Вот бабуська и передала мне свои знания, - продолжила она. - Хорошая
была старушонка, только помирала тяжко. Мучилась очень. То с кровати
соскочит, на пол грохнется, то на карачки встанет и давай мяукать. Ужасть
прямо.
- Чепуха!
- Как это чепуха?
- А так. Брехня. Не верю я в нечистую силу. Человек страшнее любой
нечисти. Такое вытворяет, куда там черту.
- Дак черт его и водит. А ты думаешь, сам он, что ли, дурковать
начинает? Беси подначивают. Вот у нас на Шанхае на днях тоже объявились.
- Черти, что ли?
- Кто их знает. Мальчонка один ни с того ни с сего помер. Вроде гадюка
укусила. Не успели схоронить, стал домой являться.
- Ну ты даешь!
- Погоди смеяться. Могилку его раскопали, а он лежит жив-живехонек.
- Мура.
- Сам ты - мура! Кол в грудь забили, а оттуда кровища как хлыстанет.
Свежая кровища...
- Лично видела?
- Сама не бачила, но старики, которые раскапывали могилу, врать не
станут. Не такие люди. Потом в дом к родне сунулись. Где покойник, значит,
проживал. И те все тоже упырями стали.
- Кем?!
- Упырями, которые кровь из живых сосут.
- Ну и дела у вас творятся. Бежать отсель надо, пока мертвец не
вцепился.
- Ты послушай дальше. Народ решил эту нечисть извести. Выволокли на
свет, так они шипеть начали, чистые змеи. Сама видела.
- Ну а дальше?
- Пристукнули их.
- Неужели убили? Расскажи кому - не поверят.
- И хату сожгли.
- Дела!
- И вот что тебе еще скажу. В семейке этой двое взрослых было, отец да
мать, а ребятенков трое. Один, значит, помер, другой в пожаре сгорел, а
девчонка старшая так и пропала. Ни среди живых ее нет, ни среди мертвых.
Куда, спрашивается, делась?
- А, по-твоему, куда?
- Затаилась, видать. А по ночам выходит и по поселку рыщет.
Павел в сомнении почесал затылок:
- Не верится что-то.
- Это уж как угодно, За что укупила, за то и продаю. И вот еще какая
оказия. Был тут один мильтон. Хохлов по фамилии. Житья, понимаешь, не
давал. За самогонку эту гонял, да и так... И вдруг пропал.
- Куда, интересно?
- Кто его знает.
- Замочили, может, деловые?
- Дураков нет кипеш из-за мильтона поднимать. Себе дороже. Никто его
не мочил.
- Да что же с ним тогда случилось?
- Думаю, тоже...
- Ты все какими-то загадками выражаешься. Тоже... оно же... Ничего не
пойму.
- Мильтон, видно, с мальчишкой хотел разобраться. Ему скорее всего
доложили местные стукачи: мол, бродит нелюдь. Он, как и ты, не поверил. Ну
и напоролся.
- Убил его, что ли?
- Не убил, а укусил. Мне бабуська-покойница рассказывала про нечисть.
Упырь что оборотень, может принять любой вид, хоть собакой перекинуться,
хоть мышью. Запираться от него нет смысла, в саму махоньку щелку
проскользнет. А убережение одно - хреста православного он опасается. Если,
скажем, на двери дома выжечь хрест свечкой, принесенной из церкви в четверг
на страстной неделе, не сунется... А может, и сунется, кто знает. Чеснок,
говорят, еще помогает. Но если упырь кого укусит, тот сам в упыря и
оборотится. Так и с мильтоном, должно, случилось.
Читатели, наверное, уже поняли, что Павел вовсе не был странствующим
точильщиком, а работал в милиции, хотя и совсем недавно. Жизнь его ничем не
отличалась от тысяч жизней молодых комсомольцев, приехавших в Соцгород, как
говорится, по зову сердца. В этих словах нет ни капли иронии. Большинство
комсомольцев прибыли сюда не за длинным рублем, не в надежде получить
тепленькое место, а именно горя желанием принять участие в величайшей
стройке страны.
Биография у Павла Родюкова была самой обычной. Родился и вырос в
Рязани. Работать начал учеником слесаря в тамошних железнодорожных
мастерских. Потом - армия, где он и вступил в комсомол, а
демобилизовавшись, попал в Соцгород по комсомольской путевке. На работу в
милицию получил направление в горкоме комсомола после разговора с
инструктором
- Ты, я вижу, парень не промах, - заявил инструктор. - Тем более
действительную проходил в погранвойсках. Давай-ка в утро. Там толковые и
крепкие ребята ой как нужны.
- Но я бы хотел по специальности, - попробовал Возразить Павел. - К
инструменту руки тянутся.
- А у классового врага и разного несознательного
элемента руки тянутся к народному добру. Хулиганы и пьяницы еще не
полностью изжиты из социалистического быта. Вот, к примеру, - инструктор
взял со стола городскую газету, - "На гражданина Золотейчу-ка, проходившего
по территории щитового городка, напали трое неизвестных, отняли у него
карманные серебряные часы и денежные документы на сумму 5 с половиной тысяч
рублей..." Читаем дальше: "У гражданки Жидковой, проживающей на
деревообрабатывающем комбинате (барак ? 2), похищены домашние вещи на 400
рублей". Или вот еще: "У Петровых из сарая уведена корова".
Павел хмыкнул.
- Ничего тут смешного нет, - одернул его инструктор. - Корова - это,
конечно, мелковато, но в городе случаются вооруженные ограбления и
убийства, спекуляция имеет место быть. От подобных фактов никуда не деться.
Обстановка с преступностью сложная. И коли ты настоящий комсомолец, то
должен отправиться на передний край борьбы за здоровый быт, а не разводить
бузу. Вот тебе направление, дуй в угро.
Без особой охоты пошел Павел Родкжов в горотдел милиции, где был
встречен с превеликой радостью: молодой, крепкий, имеет восемь классов
образования, к тому же бывший пограничник.
И вот первое серьезное задание: разобраться с ситуацией на Шанхае.
Нужно отметить, оно пришлось Павлу по душе. Выдавать себя за
разбитного паренька-точильщика ему явно нравилось. После разговора с
Салтычихой, которая тут же куда-то убежала, Павел прилег на топчан и стал
размышлять над услышанным. События на Шанхае в общих чертах ему были
известны, однако о том, что тело девочки Скворцовой так и не найдено, он не
знал. Но главным, с чем ему нужно разобраться, это с исчезновением
милиционера Хохлова. Возможно, старуха права, утверждая, что убивать
Хохлова не только никому не выгодно, но и крайне опасно. Тогда как понимать
его пропажу? (Старухины бредни об упырях Павел во внимание не принимал,
объясняя их темнотой и бескультурьем) Какие на этот счет могут быть
предположения? Допустим, он загулял или куда-нибудь уехал. Вполне
допустимо, но последний раз его видели поздним вечером, почти ночью, когда
он брал у соседа железнодорожный фонарь. Зачем ему фонарь, если Шанхай он
знал как свои пять пальцев? Отправился устраивать засаду? Но в засаде
фонарь, наоборот, будет только мешать. Значит, что-то обследовал. Но что?
Возможно, какой-нибудь подвал или иное подземелье. Но почему так срочно?
Неужели не мог дождаться утра? Старуха говорит: с мальчишкой хотел
разобраться. А может, действительно след ведет к дому Скворцовых? Ведь
почему-то же их сожгли? По милицейским данным - ничем не примечательная
семья. Глава работал на железной дороге, его жена была домохозяйкой. На
уголовников вовсе не похожи. Стали жертвами мракобесия? Но почему именно
они? А может, причина исчезновения Хохлова в его прошлом? Сам Павел с
Хохловым незнаком, но наслышан о его былой славе и крутом нраве. Кто-то
отомстил за старые дела? Не исключено. И все-таки нужно начинать поиски с
погорельцев Скворцовых. Что, если повнимательнее обследовать место пожара?
Но как это сделать? Не может же он открыто пойти туда и начать копаться в
головешках. Сразу раскроет себя. Значит, нужно побывать там ночью. Сейчас
надо взять точило и вновь отправиться на улицу. Возможно, появится еще
какая-то информация.
Полуденное солнце пекло с неимоверной силой. Вдобавок разгулялся
ветер. То тут то там возникали пыльные вихри, всасывавшие в свои
извивающиеся воронки всяческий мусор. Народу вокруг - ни души. Павел
медленно побрел вдоль улицы, разглядывая строения. Его, видавшего всякое,
поразила убогость здешнего жилья. Казалось, совсем недавно в этой местности
произошло землетрясение, настолько все выглядело перекошенным, ветхим. Даже
заборы, которые для хорошего хозяина были предметом гордости, здесь
являлись знаком нищеты. Создавалось впечатление, что поселок возник в один
день, а завтра его уже не будет. Дунь посильнее ветер, и он развалится
словно карточный домик.
Павел остановился, издал призывный вопль: "Точу ножи, ножницы!" Однако
желающие привести в порядок инструменты почему-то не появлялись. Уныло
завыла собака. От этого звука впечатление полной безысходности еще более
усилилось. "Тут немудрено поверить в сказки об упырях", - тоскливо подумал
Павел. Неожиданно рядом возник босоногий мальчонка лет восьми.
- Дядя, дай крутну? - робко попросил он.
- Чего крутнешь?
- Точило ваше. Ну дайте, за Христа ради.
- Агрегат на холостом ходу может давать сбои, - веско заметил Павел. -
Сбегай до дому, принеси ножик, я его наточу.
- Ножик матка не даст. А гвоздь можете заточить?
- Гвоздь? - Павел задумчиво смотрел на худенькое заморенное лицо
пацаненка, на нос, из которого в такт дыханию то показывались, то прятались
назад две зеленые сопли, на синюшные растрескавшиеся губы, на убогую
одежонку: драную ситцевую рубашку и короткие штаны из "чертовой кожи" на
одной помочи. Жизнь явно не баловала мальчика.
- Годов-то тебе сколь?
- Двенадцать.
Павел в сомнении оглядел мальчика - на вид ему было от силы лет
десять. Вид неухоженного, недокормленного ребенка пробудил в Павле жалость.
Захотелось сделать ему какое-нибудь добро.
- Ну, покажъ свой гвоздь.
Мальчишка полез за пазуху и извлек длинную плоскую железку, больше
похожую на железнодорожный костыль.
- Солидная вещица. Как же ты его сплющил?
- А на рельсу положил. Паровоз по нему проехал, вот пика и получилась.
- Да зачем же тебе пика?
- Мало ли... Полезет кто, я достану...
- Обижают часто?
Мальчик пожал плечами, но промолчал, видимо, посчитав вопрос
неуместным, но и без ответа Павлу было ясно: ребенку приходится вести
нелегкую борьбу за самоутверждение.
- Ладно, точи, - разрешил он.
Мальчик поставил ногу на педаль точила и нажал на него. Вал, на
котором были укреплены точильные круги, медленно завертелся.
- На самом большом круге точи, - подсказал Павел. - Силенок в тебе
маловато, давай я крутить буду.
- Нет, - твердо произнес мальчик, - я сам.
- Тебя как звать?
- Санька.
- А что в вашем поселке интересного происходит? Но мальчишка не
отвечал, сосредоточенно занятый своей работой. Получалось у него плохо.
- Ты так весь день точить будешь. Давай-ка я... - Павел почти силой
вырвал у мальчика гвоздь. - Тут делов-то на две минуты.
Сноп искр брызнул из-под наждачного круга. Мальчик зачарованно следил,
как уродливый, расплющенный гвоздь превращается в грозное оружие.
- На, держи. - Павел протянул гвоздь мальчику. - Только не убей кого.
Так что мне рассказать можешь?
- О Шанхае-то? Чего о нем рассказывать. Дыра дырой, - заметил мальчик,
видно, повторяя слова взрослых. - Вот пожар недавно был.
- Кто же погорел?
- Да Скворцовы. Сожгли их.
- Кто же?
Мальчик неопределенно махнул рукой:
- Все жгли.
- И за что?
- Они, говорят, с нечистой силой знались. - Он в двух словах сообщил
уже известные Павлу факты. Чувствовалось, тема не только не увлекает его, а
похоже, даже тяготит.
-Ты этого Ванюшку Скворцова лично знал?
- А то! Коренной мой был. Вместе гужевались. Павел засмеялся цветистым
оборотам речи паренька. Санька счел смех за выражение недоверия.
- Гад буду! Правда, все время вместе гуляли. И купались, и картошку
пекли... Так жалко его было. А потом говорят: ходит он по ночам. Ожил
вроде.
- Сам видел?
- Упаси господь. - Мальчик перекрестился. - Другие встречали. И
знаешь, дядя: хоть их и сожгли, а они все равно не упокоились. Так и бродят
по ночам. Я, видишь ты, и гвоздь для этого припас. Ну как на меня
набросятся? Пойдешь в потемках, а они тут как тут.
-Ты разве по ночам гуляешь?
- Раньше гулял, теперь страшусь. Да и другие тоже. То, бывало, как
стемнеет, давай по поселку блукать, а нынче ни-ни. Боязно. Зубы, говорят, у
них будто стальные. Вопьются в шею - и пламенный привет.
- Покажи, где их дом стоял?
- Это можно. Айда, позыришь.
Вряд ли какие-нибудь руины могут выглядеть более трагично, чем
пепелище. Еще вчера здесь обитали люди, а нынче валяются лишь обугленные
головешки да торчат обгорелые столбы. И жизнь человеческая пошла прахом,
разлетелась как пепел по ветру.
- Вот тут они и жили, - сказал Санька, делая рукой широкий жест.
- Н-да, - только и смог произнести Павел.
- А девчонку ихнюю, Натку, так и не сыскали, - зашептал мальчик. -
Отца с матерью нашли, а Натки и след простыл. И Пантюха исчез.
- И куда же они делись, как по-твоему?
- Тут где-нибудь обретаются, - продолжал шептать Санька. - Может, в
погребе сидят.
- У них и погреб был?
- Здоровенный. Прямо под домом. Как войдешь в сени, творило в полу. Мы
с Пантюхой и Ванькой туда лазили играть. Картошку в нем хранили, соленья
разные. Хороший погреб, глубокий. Батянька их хозяйственный мужик был. Все
в дом тащил. И погреб этот самолично вырыл.
- Зачем же им в погребе сидеть? Чего они там забыли? И жрать же нужно.
Давно бы вылезли.
- Они только по ночам выбираются. Вылезут - и давай по двору бродить и
выть.
- Чепуха!
- Вовсе нет. Сам слышал,
- Ты же говорил, по ночам на улицу не выходишь? Заливаешь, должно...
- Ничего не заливаю. Мы по соседству проживаем. Вчерась, поздновато
уже было, гудок, помню, уже прогудел, приспичило мне... ну на двор. Мать
киселя наварила, вот я на радостях... Ворочался, ворочался... Наконец не
вытерпел, хотя и страшно в потемках. Нужду справил и в дом уже пошел,
только слышу: воет кто-то. Я сначала думал - собака. Прислушался -
тоненький вой, жалобный, на собачий не похож. И главное - со скворцовского
подворья. Я так и обмер. Она, думаю, Натка. Ломанулся в дом, дверь на
засов. Лег ни жив ни мертв.
- В койку ты небось напрудил, - насмешливо предположил Павел.
- Сам ты койка. Вот приди сюда ночью.
- И приду. Пойдем, покажешь, где погреб.
- Ты что, взаправду говоришь? А зачем тебе это нужно?
- Ни разу нечистой силы не видел. Взгляну только одним глазком
- Ну ты даешь! Ладно, пойдем покажу...
- Куда собрался? - спросила Салтычиха. На дворе густые синие сумерки
медленно перетекали в ночь.
- К девкам. - Павел стоял возле стены, в которую был вмазан осколок
мутного зеркала, и стальным гребешком пытался привести свою кудрявую
шевелюру в порядок.
- Ну, ты боек. А не опасаешься?
- Чего это?
- Да накостыляют тебе поселковые парни.
- Э-э, - усмехнулся Павел, - пчелок боишься, медку лишишься.
- Отчаянный какой! Была бы я помоложе...
- В том и суть, что старовата ты, бабуся-ягуся, - хмыкнул Павел, - а
то чего бы ради бродить в потемках. Видать, в молодые годы ты была сладкой
ягодкой.
- Да уж, не без этого...
- Но все прошло, как с белых яблонь дым
- Красиво выражаешься.
- Это не я, а Сережа Есенин.
- Кто таков?
- Поэт..
- Поэтов уважаю. Помню, в шестнадцатом годе в наше заведение захаживал
один поручик. Он на излечении находился, в руку ранетый... Тоже все стихи
читал. Напьется, бывало, и все про прекрасную даму вещает... В бардаке,
заметь. Самое место. Склонится над рюмкой, головку обхватит ручками и
бормочет стишки. А слезки так и капают. Застрелился вскорости.
- Бывает, - прокомментировал жалостливый рассказ Павел. - И Сережа
Есенин вот тоже повесился.
- Эвон как! Бабы, наверное, довели... Поэты дюже переживают из-за баб.
Вот, скажем, Пушкин...
Но Павел не стал развивать литературную тему. Он покосился на старуху
и попросил:
- Ты дверь-то на ночь не закрывай. Приду позднехонько, чего зря
будить.
- А я вообще не затворяюсь. Чего тут брать. Да и страшатся меня. Ни
одна зараза не залезет. Только вот ты будь поосторожнее.
- Да не боюсь я ваших парней.
- Не о парнях речь. Тут похуже дела творятся.
- О чем это ты?
- Скворцовы-то... Которых пожгли... Они - упыри, оборотни... По ночам
бродят, нападут - тогда вилы.
"Что они все об одном? Будто сговорились", - с досадой подумал Павел.
- Если упыри по ночам шастают, то почему ты дверь в дом не закрываешь?
Ни креста у тебя нет, ни иконки. Или какой оберег знаешь? Так научи.
- Нетути у меня никаких оберегов. А упырь сам в дом не полезет.
Стучаться будет, проситься впустить, но пока не скажешь: "заходи", внутрь
не сунется.
- Интересно. А на улице что же?
- На улице без всякого приглашения в горло вопьется.
- Ясно. Вон, значит, как у них устроено.
-Ты не смейся. Веришь не веришь, а остерегаться надо. Не буди лихо,
пока оно тихо.
- Уразумел. Ну, прощевай покедова. Авось уберегусь.
Павел вышел из дому. Тьма наползла на поселок, окутала его своим
ватным пологом. Было душно, словно перед грозой. Ущербная луна время от
времени выглядывала из-за туч.
Павел двинулся по направлению к сожженному дому. Шел он медленно,
осторожно, опасаясь споткнуться и растянуться в пыли. Но не только
неровности шанхайской улицы замедляли его движение. Рассказы об упырях не
то чтобы вызвали страх, но заронили в душу некое неопределенное
беспокойство, заставлявшее поминутно озираться. Однако вокруг было столь
темно, что присутствие прохожего можно было различить разве что по звуку
шагов. Павел надеялся встретить хоть кого-нибудь, так стало бы спокойнее,
но улицы словно вымерли. Стояла абсолютная тишина, даже собачьего лая не
было слышно. Вдалеке раздался заводской гудок, возвещающий о начале ночной
смены, и вновь воцарился кладбищенский покой.
Неожиданно Павлу показалось, будто за ним кто-то крадется. Он
остановился, вгляделся в темноту. Вроде никого.
- Эй, есть кто живой? - окликнул Павел, но ответа не услышал.
Чертыхнувшись, Павел достал напоминавший портсигар карманный фонарик,
посветил перед собой и вперед. Никого. Только кошка проскользнула вдоль
забора. Павел сплюнул, выключил фонарик и зашагал дальше. Он сам не узнавал
себя. Непонятно откуда взявшаяся робость не поддавалась объяснению. Чего
он, собственно, испугался? Упырей? Ерунда, он в них не верит. Тогда отчего
тревога? Ведь на границе попадал в настоящие передряги со стрельбой и
кровью. И держался твердо, труса не праздновал. Не раз получал
благодарности за храбрость. А тут кошка пробежала...
Впереди показался фонарный столб. Через два дома будет скворцовское
подворье. Павел вошел в кружок бледного света и замер, Ему вновь
послышалось чье-то осторожное движение. Павел оглянулся, но на этот раз
окликать никого не стал, а только, подбадривая себя, громко выругался.
Потом он закурил, вышел из конуса света и некоторое время стоял
прислушиваясь. Показалось. Выбросив окурок, Павел уверенно зашагал дальше,
стараясь не обращать внимания на посторонние шорохи. Вот и пепелище. Он
встал посреди двора и вновь прислушался. "Вылезет и воет", - вспомнились
ему слова сопливого Саньки. Павел вновь включил фонарь и пошарил лучом
вокруг. Воющих девочек не наблюдалось.
- Чушь собачья! - произнес он вслух и пошел искать люк в погреб. Под
сапогами захрустели битое стекло и головешки, забренчали, отброшенные
ногой, ни то тазы, ни то кастрюли.
"Весь поселок, наверное, слышит, как я тут копаюсь, а уж Санька на сто
процентов, - подумал Павел. - Скорее всего по ночам здесь уже рыскал
предприимчивый народ в поисках хоть чего-нибудь могущего сгодиться в
хозяйстве, а то и ребятишки баловались, на соседей жути нагоняли, отсюда и
россказни об упырях".
Наконец кольцо люка в погреб было найдено. Со скрипом отворилась
тяжелая крышка. Павел посветил в темноту. Вниз уходила крепкая деревянная
лестница, ничуть не тронутая огнем, и Павел начал спускаться. В нос шибанул
тяжелый дух: затхлая смесь запахов подгнившей картошки, мышиного помета и
сырости. Присутствовал еще один едва уловимый запашок, определить характер
которого Павел не смог. Нога нащупала пол. Павел сошел с лестницы и осветил
подземелье. Это было довольно просторное помещение, большую часть которого
занимал отгороженный досками закром для картофеля. Картошки в нем осталось
не больше пары ведер: видно, за зиму всю съели. По стенам высились полки,
уставленные всякой рухлядью: большими глиняными горшками - макитрами,
деревян
...Закладка в соц.сетях
