Жанр: Научная фантастика
Формула гениальности
...уществования бросает вызов всему косному и корыстному, всему
низкому и подлому, в какие бы дорогие ткани оно ни драпировалось, какими бы
любезными словами и улыбками оно ни прикрывалось. Если гениальный человек
неистово стремится только к Истине, то мещанин прилагает все силы, чтобы
уйти от нее, не видеть ее, не слышать о ней, забыть, что она существует на
свете. Он предает се на каждом шагу. Он органически ненавидит все самое
светлое, самое благородное, самое великое. Во все века из этой породы людей
выходили все Сальери, Дантесы, Мартыновы и другие убийцы гениев. Он способен
принимать множество ликов в течение одного дня в зависимости от
обстоятельств. Он - великий актер на сцене жизни. Ибо он неуловим, трудно
изобличаем, он способен раствориться во всем. И эту ложь, это пожизненное
свое двуличие и извивание, подобно змею, он называет правдой жизни, ни разу
не сделав даже слабейшей попытки вырваться из круга ограниченных своих
представлений в силу своей духовной лености. В дамасской стали своих
пороков, виноватый сам и во всем, он винит других. В других он видит причину
своих пороков. Он может работать в любом учреждении и на любом посту.
Сущность его, если таковая имеется, не могут скрыть ни научные степени, ни
другие реалии. Таков его полный и законченный портрет. Мещанство - это не
социальное явление, это - свойство и состояние души.
Одним из самых больших гигантов этой человеческой породы, и был Карим
Мухамеджанович Сартаев. "Но ему ли, пусть даже самому великому мещанину,
тягаться с ним? - Наркес насмешливо улыбнулся. - Он всегда доказывал свое
превосходство над всеми "мещанами во науке". И докажет еще впредь столько
раз, сколько это потребуется..."
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
"После столь больших усилий, затраченных величайшими людьми в борьбе
за свободу человеческого ума, есть ли еще основание опасаться, что
исход этих усилий придется им не по душе".
Кант, Иммануил
1
Наркес оказался прав. Через пять-шесть дней вершина кризиса медленно пошла
на убыль. Баян был по-прежнему невозможно худ. По-прежнему были резкими и
порывистыми его движения, но не было в нем уже испепеляющей все дерзости и
не знавшей никаких границ воинствующей властности. Почти незаметно для глаз,
необычайно медленно начала отступать и худоба. Все эти дни юноша находился
дома и, не вставая из-за стола, что-то писал и писал. Наркес знал, что
период величайшей депрессии духа сменился сейчас безудержным творческим
взлетом. Баян писал целые дни напролет и, когда его звали позавтракать,
пообедать или поужинать, с явной неохотой вставал из-за стола. Поев, он
снова спешил за письменный стол, исписывал страницы, рвал их, снова писал и
снова перечеркивал написанное. Через десять дней он подошел к Наркесу,
только что вернувшемуся с работы, и протянул ему тоненькую стопку листков.
Наркес взглянул на них и ничего не понял. Тринадцать страниц сугубо
математического текста были исписаны мелким бисерным почерком. Великое
множество формул понадобилось для того, чтобы вывести одну коротенькую
формулу в самом конце тринадцатого листа.
- Что это? - все еще ничего не понимая, спросил Наркес.
- Формула Лиувилля, - ответил Баян и, видя недоумение в глазах Наркеса,
добавил: - та, которую он оставил науке без доказательств.
Некоторое время Наркес старался осознать сказанное ему, потом резко
произнес:
- Едем!
- Куда? - не понял Баян.
- К Тажибаеву!
Баяну не надо было повторять дважды. Он быстро исчез в своей комнате и
через несколько минут предстал перед Наркесом в светлом костюме и на ходу
застегивал пуговицы рубашки.
Они вышли из дома, спустились в гараж и вскоре уже мчались по улицам
города.
Профессор оказался дома. Он очень радушно встретил молодых людей и провел
их в свой кабинет. Баян изредка и робко поглядывал вокруг. Всюду книги,
книги, книги. Мебель в старинном духе, тяжелая, громоздкая. Здесь тоже было
немало диковинных вещей и статуэток.
- Ну как, Наркес, дела, работа, проблема гениальности? - радостно
спрашивал старый академик, когда они удобно устроились в креслах.
- Ничего, спасибо, - сдержанно произнес Наркес и, немного помолчав,
обратился к академику: - Маке, мы к вам вот по какому поводу... Этот юноша,
Баян, вывел одну теорему... Не посмотрите ли вы ее?
- С великим удовольствием, Наркес. Ну-ка, где ваша теорема, молодой
человек?
Баян с большим смущением протянул исписанные листы.
- Теорема Лиувилля! - воскликнул старый академик, просмотрев первые ряды
цифр. - И вы решили ее?
Больше он ни о чем не спрашивал. Быстро проглядывая страницу за страницей,
он оторвался от рукописи только тогда, когда кончил читать ее.
- Вот черт! - с юношеской живостью воскликнул снова старый ученый. - Так
просто. А ведь полтора столетия ломали голову над этой формулой.
Теперь он взглянул на Баяна с нескрываемым интересом.
- Вы применили аналитический метод. Помнится, сам Лиувилль завещал
арифметическое решение своих формул. Ну, да это ничего, - произнес он,
увидев, что юноша слегка смутился и хотел что-то сказать. - Еще неизвестно,
зачем он завещал арифметическое решение, - шутливо и добродушно произнес он.
- Главное, что вы вывели ее. Где вы учитесь, айналайн?
- На первом курсе математического факультета КазГУ, - робко и почтительно
ответил юноша.
- Вы уже сейчас прошли весь курс высшей математики. Я думаю, что из вас
получится второй Галуа. Сколько вам лет?
- Семнадцать, - ответил Баян.
- Да... да... получится второй Галуа... - старый академик задумчиво
посмотрел в окно, поверх голов собеседников.
- Маке... - нарушил затянувшуюся паузу Наркес, - можно ли будет
опубликовать эту работу?
- Да, конечно, - быстро ответил академик. - Мы опубликуем ее в
"Математических анналах". Я попрошу редакцию, чтобы статью поместили в
следующем же номере.
Разговор был окончен. Можно было идти. Но тут их задержала жена ученого,
пожилая и дородная Рабига-апай.
- Нет, никуда вы не пойдете. Сейчас будем пить чай, - улыбаясь, ласково
сказала она, глядя на молодых людей.
За чаем в огромной гостиной Рабига-апа шутливо упрекала Наркеса:
- Наркесжан совсем стал редко заглядывать к нам. Все никак не может
выбрать время проведать нас.
- Да, Рабига-апа, - чистосердечно признался Наркес. - Особенно с начала
этого года закрутился совсем.
- Не слушай, не слушай ее, - пожурил жену старый ученый.
- Кого любят, того и упрекают, - ответила мужу Рабига-апай.
Все казалось Баяну необычным в доме у известного ученого: и обстановка, и
сервиз на столе, и самые обычные слова, которые говорились за столом. Он был
бесконечно рад знакомству с Муратом Мукановичем.
После чая гости тепло попрощались с хозяевами и поехали домой.
На следующий день Наркес с утра почувствовал в себе какую-то бодрость и
подъем духа. Ощущение легкости и хорошего расположения духа, забытое в
последние месяцы, снова посетило его. Он радовался самым незначительным
вещам, которые привлекали его внимание. Радовался тому, что он молод,
симпатичен, знаменит, и просто тому, что живет на свете. Какой-то юношеский
восторг охватил его, и он плохо скрывал его. Хотелось каждому сказать и
сделать что-то приятное, или просто сердечнее поздороваться со знакомыми.
Настроение это не оставляло его в Институте. Занятый разными делами, Наркес
изредка улыбался своим мыслям.
С утра время от времени в нем звучала какая-то мелодия, и при этом, как
начало не написанных еще стихов, возникала строка: "Титаны мира, трепещите!"
Строка эта возникала в сознании каждый раз мягко и ненавязчиво и не мешала
Наркесу работать.
Перед обедом, сразу, как только пришла новая почта. Динара принесла письмо
с заграничным штемпелем. Наркес взял его в руки и взглянул на обратный
адрес. Письмо было из Австрии, из Вены. Ректорат Венского Университета
просил его принять участие в юбилее по
случаю шестисотпятидесятилетия со дня основания Университета, который
должен был пройти в июне этого года. Наркес знал, что это высшее учебное
заведение является одним из старейших научных центров Европы и всего мира.
Он был знаменит многими своими выпускниками и в первую очередь блестящей
плеядой представителей медицины. В юбилейных торжествах, проводившихся
обычно с колоссальным размахом, принимали участие крупнейшие ученые многих
стран, поэтому Наркес решил поехать на юбилей. К тому же он еще не был в
Австрии, так что можно заодно повидать и Вену. Перевернув на настольном
календаре листки с датами за весь июнь, Наркес пометил что-то на одном из
них и снова приступил к работе.
Ощущение легкости и бодрости духа не покидало его весь день.
С этого дня тревога Наркеса за судьбу Баяна стала понемногу уменьшаться.
Он понимал, что юноше предстоит еще много трудных дней и месяцев, что у
выздоровления также, как и у болезни, много спадов и подъемов. Но самое
страшное - пик кризиса - уже было позади. Теперь он чувствовал себя
спокойнее на работе и не спешил домой после рабочего дня, как раньше.
Баяну становилось все лучше и лучше. Он был пока еще очень худ, но худоба
уже начала отступать. Временные отрицательные явления в психике стали
сглаживаться. Юноше надо было немного отдохнуть после тяжелого духовного и
физического кризиса, но он так же, как и раньше, много работал. Изредка
ездил домой, навещал родителей и, вернувшись, снова принимался за какую-то
неотложную работу. Наркес не знал, чем был занят Баян, но по его одержимости
чувствовал, что это было что-то очень важное - Однажды, сидя в своей комнате
за работой, Баян раздумывал над рукописью, которую он писал. Внимание его
вдруг привлекла знакомая мелодия, которую напевала в соседней комнате
Шаглан-апа. Юноша старался вспомнить, как называется мелодия этой
удивительной песни, которую он уже слышал однажды, и вдруг радостно
вздрогнул. "Белый Яик"! О, эта волшебная песня! Снова, как и в первый раз,
пленяли ее дивные звуки. Снова, как и в первый раз, рождалась в душе великая
скорбь по родной земле.
Много лет стремлюсь к тебе я, мой белый Яик,
Много лет не дойду до тебя, мой белый Яик,
Много лет на твоем берегу, мой белый Яик,
Не катались мы на качелях - алтыбакан...
Голос Шаглан-апы задрожал и прервался. Через некоторое время он возник
опять.
Белый Яик мой, особенны земли твои,
Не найти мне сравнений великим твоим степям...
Горячую любовь к тебе, земля моя,
Унесу с собой я в могилу...
Лебединое озеро мое!
Песенный народ мой!
Как соскучилась я по тебе,
Белый Яик мо-о-й!
Было слышно, как Шаглан-апай заплакала. Огромная жалость охватила Баяна,
но он не решался подойти к пожилой женщине и успокоить ее. Он понимал, что
она тоскует и плачет по родной земле, и что никто сейчас не может помочь ей.
Через некоторое время плач стал утихать, а потом и совсем исчез. Шаглан-апа
изредка и негромко сморкалась в платок.
С тяжелым чувством юноша снова принялся за работу, но уже не мог
продолжать ее. Встав из-за стола, он прошел к дивану и лег на него. Закинув
руки за голову и глядя вверх, он думал о том, как сложна жизнь. О том, как
по-разному складываются человеческие судьбы, и никому не понять, не постичь
их. Он понял, что на свете существует не только математика и не только
творчество. И что всю эту жизнь, великую, ни с чем не соизмеримую жизнь, со
всеми ее трудностями и бедами, со всеми ее страданиями и радостями, не
вместить ни в какую самую универсальнейшую математическую формулу, как это
ему казалось совсем недавно. Миллионы людей еще пройдут по этой земле, и
каждый раз человек будет заново открывать для себя мир. Будет любить и
страдать, бороться и искать, но так и не поймет, почему он пришел в эту
жизнь и почему он должен уйти из нее. О многом думал и многое хотел понять
своим юным, чутким и чистым сердцем Баян.
Весь день Шаглан-апай была грустной и задумчивой. Наркес, придя с работы,
заметил необычное состояние матери. Не было ее обычных ласковых слов,
которыми она всегда встречала сына. Он прошел в свою комнату и снова
вернулся в зал. Мать по-прежнему сидела над кружевами, не поднимая глаз,
тихая и молчаливая. Наркес внимательно посмотрел на нее и спросил:
- Что вы такая грустная сегодня, мама? И молчите все время? Что случилось?
Шаглан-апай словно только и ждала этого вопроса. Глаза ее несколько раз
моргнули, и по одутловатому лицу потекли слезы. В последнее время с ней
часто случалось такое. Постоянно думая о самом сокровенном, о муже и своей
жизни с ним, она, казалось бы, без видимой причины начинала плакать,
незаметно от окружающих утирая слезы. Никому из знакомых, родственников и
даже детей не была понятна до конца эта боль, тайно и нестерпимым огнем
сжигавшая ее душу. Любое упоминание о муже, любое ласковое слово вызывало у
нее слезы. Наркес понял, что ему надо было промолчать, и сейчас жалел о
сказанном. Пожилая женщина достала платок, несколько раз провела им по
глазам и, не выдержав, разрыдалась.
- Наркесжан... Не могу я больше жить здесь, в городе... Поеду... поеду в
аул... Буду жить рядом с могилой твоего отца... и с непослушным моим
Сериком... Все мои дети там: Казипа, Казиза, Канзада, Бейбит... Зачем ты
неволишь меня? Я простая женщина, сынок... и не привыкла жить в городе...
Уеду, уеду я... не держи меня...
- Ну, хорошо, хорошо... - тихо говорил Наркес, гладя мать по плечу и
стараясь ее успокоить, - хорошо... поезжайте...
Пожилая женщина начала понемногу успокаиваться.
Наркес знал, что рано или поздно он услышит эти слова, и теперь стоял
рядом с матерью, забыв обо всем. Он снова - уже в который раз - думал о
своей судьбе. Все было призрачным в его жизни. Призрачным было семейное
благополучие, призрачной была личная жизнь, призрачными были надежды на
счастье и на жизнь вместе с матерью. Непризрачной была только страшная,
трагическая явь долгих лет, непризрачной была только мечта об открытии, в
жертву которому он принес здоровье, счастье семьи, заботу о родственниках -
Открытие отняло все, что у него было в жизни, и теперь отнимало мать.
Он знал, что мать тоскует по родным местам. Она была родом с берегов озера
Саралжин, находившегося в Джанибекском районе Уральской области. Отец же был
родом из актюбинских степей. В последние годы своей жизни, волею судеб
очутившись в Джамбулской области, они часто мечтали переехать в родные
места, но все как-то не получалось. Их удерживали взрослые дети, у каждого
из которых была своя семья, многочисленные родственники. Так и не удалось
отцу осуществить свою последнюю мечту, и зимой этого года он скончался. С
его смертью словно кто-то обрезал крылья у матери. Она вся сникла, потеряла
интерес ко всему и часто, тайком от всех, плакала, думая о муже. Он
присутствовал в ее мыслях постоянно.
Отец... Он был для Наркеса человеком безупречной нравственной чистоты и
крайне обостренного чувства долга перед людьми. Он был великим педагогом и
великим историком. Всех знавших его всегда поражали его неуемная страсть к
знаниям, его стремление постоянно совершенствовать их и в пожилые годы. По
характеру он был человеком очень искренним и несколько вспыльчивым, но не
злопамятным и отходчивым. Зная исключительную чуткость и отзывчивость его
отца, Алданазара Казбаевича Алиманова, люди всегда называли его почтительно:
Алеке.
В дни смерти отца Наркес находился рядом с ним. Никогда и ничем не
болевший в своей жизни до шестидесяти семи лет, отец медленно умирал от
непобедимой, а потому страшной болезни, одно название которой люди боялись
произносить вслух. Истощавший до чудовищной немыслимой степени, потерявший
от слабости речь, он еще накануне слабым взмахом руки запретил пускать к
себе всех друзей и знакомых. То ли потому, что не хотел предстать перед ними
в таком изнуренном, предсмертном состоянии, то ли потому, что стремление
обособиться от людей было свойственно этой болезни на последней ее стадии.
Рядом с ним были только жена, дети и кое-кто из самых близких родственников,
сменявших друг друга по очереди. Видя, что Наркес долгие часы стоит у
кровати, не отходя ни на шаг, отец рукой, давно уже превратившейся в плеть,
нащупал руку сына и молча прижал ее к своему лицу. На дне глубоких и
громадных от чудовищной худобы глазниц его возникли и задрожали две
маленькие, светлые слезинки. Не видя ничего перед собой от слез, смотрел на
отца и Наркес. Через некоторое время, после очень короткой агонии, отец
скончался. В этот миг Наркес проклял всю медицину, все свои ненужные перед
лицом смерти знания и все свои заслуги... Это было пятого января этого года.
С тех пор Наркес боялся много думать об отце, боялся, что бесконечными
своими мыслями о нем может потревожить его душу. Да и казалось ему все
время, что отец где-то близко, где-то рядом, что он на время отлучился
куда-то и что он скоро придет. И боялся он того, что обман этот самого себя
вдруг вскроется самым неожиданным и страшным образом и что тогда с пугающей
неотвратимостью станет ясно, что отец уже никогда больше не придет. И еще
боялся Наркес, что в этот миг - через многие месяцы или долгие годы - он
почувствует себя тоскливо и сиротливо, словно маленький мальчик наедине со
своим горем перед лицом гигантского, безудержно рвущегося вперед неизвестно
куда мира.
Он сел на диван, задумчиво глядя перед собой. О чем-то своем думала
Шолпан. Молча сидел Баян.
За ужином Наркес мягко спросил мать:
- Мама, на какой день вам взять билеты, на завтра, на послезавтра?
Шаглан-апай промолчала.
Утром перед отъездом на работу Наркес позвонил в агентство Аэрофлота и
заказал билет.
- Да, на завтра, пожалуйста, - сказал он, опуская трубку. Потом прошел в
зал к матери.
- Мама, часа через два доставят билет. Я заказал его на завтра. Шолпан
сегодня тоже пораньше придет с работы. Деньги я положил на стол в зале.
Шаглан-апа начала собираться. Неторопливо и без радости укладывала она в
чемодан вещи.
Через полтора часа девушка-курьер доставила билет на дом. Шаглан-апа
рассчиталась с ней и поблагодарила за услугу.
В обед приехал Наркес.
- Ну как, мама? - спросил он. - Привезли билет?
- Привезли, - ответила мать.
- Ну и хорошо. Сегодня я позвоню еще друзьям и вас встретят на машине.
Шолпан еще не пришла?
- Нет еще.
Пообедав, он уехал. В начале третьего пришла Шолпан. Через некоторое время
раздался телефонный звонок. Трубку взял Баян. Звонил Наркес. "Позови,
пожалуйста, Шолпан", - попросил он. Баян позвал к телефону молодую женщину.
Слушая в трубку мужа, она согласно кивала.
- Да, да, конечно, - иногда повторяла она.
Пообедав одна, - все другие давно пообедали, - она обратилась к юноше:
- Баян, пойдем сходим в магазин. Мама завтра уезжает. Надо купить кое-что.
Юноша охотно согласился. Вызвав по телефону такси, они поехали в ЦУМ.
Огромная красная хозяйственная сумка, которую они захватили из дома, едва
вместила в себя все покупки.
Поймав на улице такси, они вернулись домой. Шолпан сбегала в
продовольственный магазин и накупила всевозможных гостинцев.
Пока все бегали, хлопотали в связи с отъездом Шаглан-апай, Баян с грустью
думал о ней. Юноше было трудно расставаться с ней. И даже не потому, что
Шаглан-апа была безгранично добра к нему. Нет. Благодаря ей, Шаглан-апай, он
впервые так ясно и глубоко осознал себя казахом, понял все величие и
богатство народного искусства. Это было равносильно второму рождению. Если в
первый раз он пришел в мир ничего не понимающим, слабым и беспомощным, то на
этот раз, благодаря Шаглан-апай, на мир широко открылись и его глаза. Легкое
бездумное детство и юность остались позади, и Баян чувствовал, что он
перешагнул какой-то невидимый рубеж и отныне начиналась новая, осмысленная,
взрослая жизнь. И какая-то тихая грусть охватила его. Он не знал, отчего она
возникла, то ли потому, что душа расставалась с прошлым, то ли потому, что
она предчувствовала всю сложность и неизвестность будущего...
Вечером пришли самые близкие друзья и несколько дальних родственников,
живших в городе. Наркес позвал их по случаю отъезда матери. Гости разошлись
поздно ночью.
На следующий день в девять часов по московскому времени Шаглан-апай должна
была улететь. Наркес приехал домой за два часа до отлета. Шолпан была на
лекциях. Она еще утром, уходя на работу, простилась со свекровью. После
приезда Наркеса Шаглан-апай и Баян, взяв приготовленные заранее вещи, вышли
из дома. Когда они приехали в аэропорт, регистрация билетов уже началась.
Баян зарегистрировал билет, получил бирки на вещи и посадочный талон. Наркес
с матерью стояли снаружи, со стороны посадочных площадок, и беседовали.
Юноша подошел к ним. Шаглан-апай что-то тихо говорила сыну. Наркес слушал ее
и думал о другом. Он понимал, что сердце матери разрывалось между умершим
недавно отцом, им, Наркесом, и между остальными пятью детьми. Великое сердце
матери! Неустанно печешься ты о каждом из детей своих, переживая их беды и
радуясь их успехам. А смогут ли дети, взращенные и взлелеянные тобой,
разлетевшись по белу свету, отплатить хоть часть твоих слез, пролитых тобой
за них и искупить хоть толику великого долга перед тобой? И не часто ли за
множеством будничных повседневных дел, радуясь маленькому успеху и огорчаясь
от крохотной неудачи, мы, быть может, забываем о самом главном в жизни -
выказать хоть немного внимания матери, доставить лишний раз ей нехитрую,
простую радость? И только потеряв ее, вдруг со всей неумолимостью осознаем,
кем была для нас в жизни мать...
- Я приеду, обязательно приеду к вам в отпуск, мама... и не думайте так
много о папе...
Пожилая женщина молча кивала головой. Баян, глядя на нее, с благоговением
думал: "Мать, родившая своего сына для людей... Только такой она и должна
быть: не гордой, не чопорной и не властной. Великая мать..."
Мысли его прервал громкий и четкий голос диспетчера:
- Объявляется посадка на самолет, вылетающий рейсом Алма-Ата - Джамбул.
Пассажиров просим пройти на посадку.
Шаглан-апа, Наркес и Баян прошли к посадочной площадке. Шаглан-апа с
вещами прошла за металлическую перегородку. Один юноша тут же
предупредительно взял ее чемодан, и они прошли в автопоезд. Через некоторое
время он тронулся и, набирая скорость, быстро покатился к самолету.
Шаглан-апай помахала рукой, затем вытерла глаза. Наркес и Баян постояли у
металлического барьера, пока самолет не поднялся в воздух. Потом молча и
медленно пошли к зданию аэровокзала. На площади перед вокзалом сели в
машину.
Всю дорогу от аэропорта до города Наркес вел машину молча и задумчиво.
Сидя на заднем сиденье, думал о чем-то своем и Баян.
Приехав домой, они наскоро пообедали, и Наркес поехал на работу. Баян
остался дома один. Ему вдруг стало очень грустно в большой и роскошной
квартире. Здесь жила Шаглан-апай. Здесь он познакомился с человеком великой
доброты и любви к людям. Здесь она пела свои удивительные песни. И как
далекий отзвук волшебных песен Шаглан-апай, слабо и, как показалось Баяну,
жалобно звенел серебристый колокольчик. Юноша уже не мог оставаться дома.
"Приду вечером, когда все вернутся с работы", - подумал он. Он решил
съездить к своим родителям.
Вечером, когда он вернулся, Наркес, Шолпан, Расул уже были дома. Шолпан
готовилась к завтрашним лекциям. Наркес был в своем кабинете и чем-то
занимался. Расул, предоставленный самому себе, разъезжал на велосипедике из
комнаты в комнату, Баян тоже прошел к себе и принялся за работу. В последнее
время он много работал над Великой теоремой Ферма. Испытывая с каждым днем
все больший прилив физических и духовных сил, он находил огромное
удовольствие в напряженной и нескончаемой умственной работе. Поздно вечером
Шолпан позвала его на ужин. Ужинали молча. Наркес не проронил ни одного
слова. Не нарушили молчания Шолпан и Баян. Один только Расул, поглядывая все
время на пустое место Шаглан-апы за столом, время от времени медленно и
нараспев спрашивал:
- А где наша ма-ма?
По примеру всех других в доме он тоже называл свою бабушку мамой.
Ему никто не отвечал. Но мальчик не унимался. Он все снова и снова
интересовался:
- А где наша ма-ма, а?
Наконец Шолпан пояснила ему:
- Наша мама уехала.
- Уехала... А куда наша мама уехала?
- В Джамбул, - коротко ответила Шолпан.
- В Джамбул, да? А зачем она уехала? - не унимался мальчик.
Наркес молча встал из-за стола и вышел из кухни. Вслед за ним встал и
Баян.
Великая теорема Ферма захватила Баяна полностью, как и многих великих и
малых математиков до него, пытавшихся решить ее за три с половиной столетия.
Теорема гласила: диофантово уравнение х^n + у^n = z^n, где n - целое число,
больше двух, не имеет решений в целых положительных числах. Справедливость
этого утверждения была установлена для ряда частных значений n. Баян пошел
дальше всех своих предшественников и довел значение n до пяти тысяч. Однако
доказательство теоремы в общем случае упорно ускользало, несмотря на
кажущуюся простоту ее формулировки.
Изредка отрываясь от своей работы юноша думал: "Быть может, Великая
теорема не является абсолютно справедливой для всех значений n? И, быть
может, есть какое-то конечное, пусть даже очень малое, число примеров,
опровергающих эту теорему? Как это случилось, например, со знаменитой
китайской теоремой. Более двух тысяч пятисот лет тому назад точно такой же,
казалось бы, ясный и логический путь привел китайцев к теореме, гласящей,
что если для натурального числа n > 1 число 2^n - 2 делится на n, то число n
простое. Как это выяснилось через тысячелетия, теорема оказалась ложной:
было найдено бесконечно много четных чисел n, для которых число 2^n - 2
делится на n.
Да и у самого Ферма есть ошибочные теоремы, - думал Баян. - В письме к
Мерсенну в 1641 г. он изложил четыре теоремы, из которых три впоследствии
оказались ошибочными и только одна справедливой.
Итак, ошибочна или верна Великая теорема Ферма - главный труд всей жизни
гениального математика?" - Баян мучительно ломал голову над этой проблемой.
Он встал из-за стола и, чт
...Закладка в соц.сетях
