Жанр: Научная фантастика
Формула гениальности
...пким потом. Он не
знал, сколько этажей он уже прошел. Устав от подъема, вытирая концом рукава
пот со лба, он на секунду прислонился к бетонной стене.
- Наверх! - прозвучала в недрах мозга чужая команда.
Баян уныло и послушно стал подниматься выше. Глядя себе под ноги, он с
трудом преодолевал одну ступеньку за другой. Через два этажа, тяжело дыша и
весь обливаясь потом, не в силах идти дальше, он остановился.
- Наверх! - властно и жестоко диктовало навязанное ему кем-то желание. Оно
было настолько сильным и физически ощутимым, что не подчиниться ему не было
никакой возможности.
Шатаясь от усталости, тяжело дыша, юноша шаг за шагом стал медленно
подниматься дальше. Ему казалось, что этой каменной бездне не будет конца.
Сознание работало вяло и тупо, как в состоянии чрезмерно большой умственной
усталости. Не было никаких сил сопротивляться приказам, приходящим извне.
Ноги уже не держали Баяна и он опустился на ступеньки.
- Наверх! - мощный призыв заполнил его сознание, подавляя в зародыше
проявление малейшей воли.
Держась за перила, затрачивая на каждый шаг по несколько минут, обливаясь
потом, с истерзанным видом, поднявшись на очередной и уже последний этаж,
Баян увидел высоко перед собой дверь в стене. Лестница поднималась еще
немного и заканчивалась у двери с надписью:
МАШИННЫЙ ЗАЛ.
ПОСТОРОННИМ вход ВОСПРЕЩЕН.
В состоянии полной прострации от физического изнеможения Баян стал
разглядывать дверь. До нее нельзя было достать со ступенек лестницы. Для
этого надо было подняться по вертикальной железной лесенке. И с нее перейти
на решетчатую площадку.
- Наверх! - прозвучала снова команда.
Отчаянными усилиями Баян ухватился за толстые железные прутья обеими
руками и, кое-как помогая себе уставшими, еле ступавшими ногами, слегка
приподнялся. Пока он поднялся по короткой лестнице, прошло немало времени.
Дверь перед ним, обитая белыми листами оцинкованного железа, по всей
вероятности, ведущая на крышу, была не заперта. Большой черный замок,
продетый толстой проушиной в железное кольцо скобы, висел тут же.
- Открой дверь! - нетерпеливо требовало чье-то желание.
Баян открыл дверь. В проеме ее стал виден краешек синего неба.
- Входи в дверь! Быстрее! - требовал кто-то невидимый.
Баян стал медленно и осторожно перемещать свое тело с лесенки на
решетчатую площадку перед дверью. И только он успел закрыть за собой дверь,
как по лестнице, ведущей в машинный зал, прошли, переговариваясь между
собой, два парня.
С испугом прислушиваясь к удалявшимся шагам, Баян с минуту постоял у
двери. Затем взглянул вверх. Каменный мешок кончился. Над ним простиралось
открытое небо. В квадратном бетонном углублении его отделяли от крыши всего
метра три. К стене была прикреплена короткая железная лесенка с толстыми
поперечными прутьями.
- Наверх! - пронзила мозг властная команда.
Приложив последние отчаянные усилия. Баян вылез на крышу. Шатаясь от
слабости, огляделся по сторонам. Крыша была довольно большой. В нескольких
местах по краям ее возвышались какие-то странные сооружения, напоминавшие
очень толстые согнутые трубы, покрашенные черной краской. В центре
возвышались три низкие небольшие крыши лифтовых шахт. С разных сторон
растяжками из толстой проволоки к ним были прикреплены металлические жерди
телевизионных антенн. Баян взглянул на знаменитую желтую корону гостиницы,
царственно блиставшую сейчас в лучах солнца. На верхушках ее самых длинных
зубцов были установлены красные фонари-золы. Высокие и толстые листы
алюминия, анодированного под бронзу, с внутренней стороны были укреплены
черными металлическими конструкциями.
Под нижним краем короны далеко внизу простирался город. Люди на улице
казались крохотными.
- Наверх! - пронзила мозг новая команда.
Чудовищной силы крик потряс все существо Баяна. Он только сейчас понял во
всем объеме замысел индуктора. Леденея от стремительно нараставшего перед
неизбежным концом страха, он сквозь слезы стал отчаянно повторять: "Я
справлюсь! Я справлюсь!" Затем медленно двинулся к металлическим
конструкциям. Не переставая кричать, юноша карабкался по конструкциям все
выше и выше. С вершины зубца короны город обнажился как на ладони. "Я
справлюсь!" - в последний раз прокричал Баян и занес ногу над бездной.
Дальше все произошло молниеносно. Кто-то сильно дернул его за шиворот. Баяну
показалось, что он падает с короны вниз. Не успел он что-либо осознать, как
мощный удар помутил его рассудок. Сознание не совсем вернулось к нему, когда
новый мощный удар отнял последние остатки разума. Он очнулся от того, что
кто-то сильно тряс его за плечи. Расплывающиеся, зыбкие черты человека над
ним медленно обрели ясность.
- Ты что задумал? - яростно кричал ему могучий рыжеволосый парень. -
Справиться-то ты справишься, а отвечать кто за тебя будет? Мы, что ли...
Одной рукой он встряхнул Баяна и поставил его на ноги. Через несколько
минут они уже стояли среди рабочих в машинном зале, а еще через десять минут
- в кабинете директора гостиницы. Директор, представительного вида пожилой
мужчина, сидел в кресле за своим столом и внимательно слушал группу людей,
пришедших с Баяном.
- Как он мог попасть на крышу? - удивленно спрашивала немолодая полная
женщина, очевидно, работавшая в техническом составе гостиницы.
- У кого ключ от двери?
- У слесаря Петрова.
- Найдите его.
Через пять минут в кабинет директора ввели Петрова, щуплого человека
невысокого роста, в рабочей одежде.
- Ты открыл дверь на крышу?
- Я.
- Почему?
- Начальник технической службы должен был подняться на крышу. Ну и чтобы
не искали меня, заранее открыл.
- Он тебе сказал, что ли, чтобы ты открыл дверь?
- Я знал, что он будет осматривать вытяжные вентиляторы.
Позвонили начальнику технической службы. Он ответил, что никому ничего об
этом не говорил.
Снова набросились на Петрова.
- Ну, как же ты узнал о том, что тебе надо открыть крышу?
Смущенный слесарь не мог ответить ничего вразумительного. И его оставили в
покое.
- Самрат Какишевич, - снова заговорила пожилая женщина, глядя на Баяна. -
Я думаю, что этого хлопца надо отправить в пспхбольницу. Больной он.
Смотрите, какой худющий, на ногах еле держится.
Услышав о психбольнице, Баян, стоявший до этого молча, ужаснулся.
- Да не больной я, - с отчаянием возразил он. - А участвую в
эксперименте...
- В каком, айналайн? - мягко спросил Самрат Какишевич, слушавший до этого
только других.
- В эксперименте... ну как вам сказать... - замялся юноша.
- Врет он, - заметил кто-то из рабочих.
- Да не вру я, - неожиданно страстно возразил Баян. Оскорбленный тем, что
его подозревают во лжи, он вдруг осмелел. - Позвоните Алиманову, если не
верите, он вам скажет.
- Какому Алиманову? - переспросил Самрат Какишевич.
- Наркесу Алиманову, - ответил юноша и, поморщившись от боли, потрогал
свой опухший правый глаз.
- Какой у него телефон? - снова спросил Самрат Какишевич.
- Телефона я не знаю. Но в любом справочнике он есть.
Самрат Какишевич раскрыл справочник, лежавший перед ним на столе, и набрал
номер.
- Наркес Алданазарович, здравствуйте! Вас беспокоит директор гостиницы
"Казахстан" Какишев. Мы здесь задержали одного молодого человека, который
ссылается на вас. Как его фамилия? Сейчас. Как твоя фамилия? - спросил он
Баяна, оторвавшись на минутку от трубки.
- Баян Бупегалиев, - угрюмо ответил юноша.
- Баян Бупегалиев его зовут. Сейчас подъедете? Хорошо.
Услышав имя знаменитого ученого, собравшиеся загудели, посматривая на
Баяна уже другими глазами.
Через минут пятнадцать приехал Наркес. Самрат Какишевич заботливо усадил
ученого в свободное кресло, коротко объяснил ему суть дела.
- Самрат Какишевич, - пояснил Наркес. - Этот юноша говорит правду. Он
действительно участвует сейчас в одном эксперименте. Индуктор решил послать
его сюда, а он как перципиент воспринимает эти приказы на расстоянии.
- Но он же чуть не упал с короны, уже занес ногу? - не выдержал могучий
рыжеволосый парень.
- Да, это верно, - ответил Наркес. - Но в последний момент индуктор
приказал бы ему вернуться обратно.
Парень с сомнением покачал головой.
- Сложные опыты вы ставите, товарищ ученый, - подала голос пожилая
женщина, - слишком рискованные.
- Да, - согласился Наркес. - Эксперимент проходит в экстремальных
условиях.
Он поднялся с места. Вслед за ним встал и директор. Все собравшиеся в
кабинете люди через служебный вход проводили Алиманова и Баяна до машины.
Работники гостиницы шумно простились с ученым.
По пути домой Наркес снова взглянул на юношу. Правый глаз его сильно опух
и стал лиловым. Дома их встретила встревоженная Шаглан-апа. Она стала
хлопотать вокруг Баяна как могла. Наркес в своем кабинете долго размышлял
над случившимся. "Индуктор выбрал самый уязвимый для него и для Баяна момент
и мертвой хваткой взял их за горло. Главное теперь - устоять и не потерять
Баяна. Быть с ним все время рядом".
Событие, случившееся днем, потрясло весь дом.
15
Утром за столом Баяна не было. После завтрака Наркес зашел в его комнату.
Юноша спал крепким сном. "Он еще не скоро проснется, - подумал Наркес. -
Такое потрясение... Я съезжу в Институт и вернусь до его пробуждения". Он
тихо закрыл за собой дверь.
Собрался и поехал на работу. Не успел он войти в кабинет и сесть за стол,
как в дверь заглянула Динара.
- Поднимите, пожалуйста, трубку. Вас просят по внешнему телефону.
Наркес снял трубку.
- Наркес Алданазарович? Здравствуйте. Это я, Айсулу Жумакановна. Где Баян?
- встревоженно спрашивала молодая женщина. - Сейчас звонил один человек и
сказал, что мой сын плохо чувствует себя, что он погибает. Где он?
- Кто звонил? Какой человек?
- Не знаю. Он не назвался. Где Баян? - снова спросила Айсулу Жумакановна.
- Я только что приехал из дома. Когда я уходил, он спал.
- Дома его нет...
В трубке послышались длинные гудки. Наркес опустил ее на рычаг и с минуту
посидел в раздумье. Затем быстро оделся и вышел.
- Если будут звонить мне, скажите, что я уехал по срочному делу, -
попросил он Динару.
Вернувшись домой Наркес не застал юношу.
- Мама, а где Баян? - спросил Наркес, стараясь подавить смутное
беспокойство, рождавшееся в нем.
- Не знаю, сынок. Он ушел утром. Гуляет, наверное. Дома тоже скучно ему
одному сидеть. Или к родителям, наверное, поехал.
- А когда он примерно ушел?
- Сразу после тебя и ушел, в начале десятого.
Прошел час, а Баяна все не было.
Снова позвонила Айсулу Жумакановна.
Смутное беспокойство сменилось острым чувством тревоги. Пытаясь подавить
его, Наркес медленно ходил по кабинету. Он все еще не терял надежды, что
юноша придет. Открыв ящик письменного стола, он достал медицинский дневник
Баяна и начал листать его. С начала марта и по начало мая записи велись
аккуратно. Последняя запись была сделана неделю назад, седьмого мая:
"Чувствую себя очень плохо. Не могу усидеть дома". Наркес знал, какую
эмоциональную нагрузку несли в себе эти две короткие, рубленые фразы. "В дни
самого тяжелого психического кризиса человек неудержимо стремится к родным
местам, на родину, к самому дорогому для него существу. Куда и к кому мог
уйти Баян? - спрашивал у себя Наркес. - Куда и к кому мог уйти Баян?" Снова
и снова задавал себе он этот вопрос. Неизвестность становилась мучительной.
Наркес стал быстро и нервно ходить по комнате. Затем, словно пораженный
чем-то, внезапно остановился. "В Таргап, к бабушке!" - молнией мелькнула
мысль.
Ждать больше не имело смысла. Наркес стремительно вышел из кабинета и стал
одеваться.
- Куда ты теперь, сынок? - спросила Шаглан-апай.
- Ты что-то сказала, мама? - Наркес взглянул на мать, лихорадочно
продолжая перебирать в уме возможные варианты поисков Баяна.
Шаглан-апа поняла, что сыну не до ее вопросов, и промолчала.
Наркес быстро вышел.
Он выехал на одну из главных магистральных улиц, проехал ее до последней
черты города и на предельной скорости повел машину в сторону Узун-Агача.
Длинный корпус машины мерно дрожал от чудовищной гонки, резко визжали на
поворотах тормоза. За городом, у поста ГАИ, милиционер, заметивший машину,
идущую на недозволенной скорости, резко засвистел и поднял руку с
милицейским жезлом, но "Балтика" в одно мгновение пролетела мимо. Милиционер
бросился было к дежурной машине и... махнул рукой: гнаться за слишком
скоростной "Балтикой" было бесполезно.
Расстояние до Узун-Агача, которое автобусы новейших марок преодолевали за
полтора часа, Наркес покрыл за полчаса. Родственники Бупегалиевых, к которым
он предусмотрительно заехал, сказали, что Баян к ним не приезжал. Выбравшись
с узких сельских улиц на широкую автостраду, Наркес снова повел машину на
предельной скорости.
Еще задолго до Таргапа он увидел идущих сбоку по шоссе людей и далеко
впереди них Баяна. Юноша вел себя очень странно. По мере того как сзади
приближались машины, он, отчаянно размахивая руками и что-то крича,
неумолимо шел к каждой из них. Водители старались подальше объезжать
странного прохожего, но, не успевая вовремя увернуться, иногда чуть не
касались его. Проносясь дальше, они высовывали из кабин кулаки и осыпали его
проклятиями.
Дело было очень плохо. Наркес прибавил скорость. Услышав звук очередной
машины, Баян неумолимо пошел на сближение. Лицо его исказилось гримасой, он
отчаянно упирался на месте и тем не менее шел к машине.
Наркес остановил машину в метрах трех от Баяна. На высочайших диссонансах
завизжали тормоза. Задняя часть "Балтики" приподнялась и снова гулко
опустилась. "Я справлюсь!" - отчаянно закричал Баян и повернулся к машине.
Лицо его, перекошенное от неимоверных усилий, было залито слезами. Увидев
Наркеса, он в изнеможении опустился на дорогу и заплакал навзрыд.
Наркес подошел к нему и, понимая, что успокаивать его сейчас бесполезно,
помог подняться и подвел к машине.
- Садись! - мягко сказал он.
Посадив Баяна, он круто развернул машину и повел ее обратно в город.
Красная горизонтальная лента спидометра быстро поползла вправо. Юноша
украдкой взглянул на Наркеса. Он никогда не видел его таким. Лицо Наркеса
было хмурым и сосредоточенным.
Лента спидометра на мгновение задержалась на отметке 120 и снова поползла
вправо. "Балтика" летела по трассе огромной белой птицей. За окнами салона
мощно гудел ветер. Порывы его то ослабевали, то нарастали в зависимости от
поворотов и от рельефа местности. Баян забыл обо всем и теперь напряженно
смотрел то на дорогу, то на спидометр. Ему казалось, что стоит хоть на
мгновение оторвать взгляд от дороги и от спидометра и они вдребезги
разобьются. Страх рождался в его душе и помимо воли начал медленно и
неотвратимо расти, заставляя цепенеть все больше и больше. Лента спидометра
достигла цифры 130, остановилась на ней, затем медленно и неумолимо поползла
дальше. Мимо с молниеносной быстротой проносились столбы, дорожные знаки,
деревья лесопосадок. Догоняя каждую из машин, идущих на трассе, и
поравнявшись с ней, "Балтика" слегка замедляла свой ход и через несколько
секунд снова вырывалась вперед, плавно покачиваясь на мощных амортизаторах.
Изредка стучали мелкие камешки, бог весть каким образом попадавшие под
корпус машины. Лента спидометра быстро отклонялась вправо. 135... 140...
145...
Все существо Баяна восстало против этой чудовищной гонки. Но попросить
Наркеса он ни о чем не решался. Наркес по-прежнему сидел за рулем
бесстрастный и молчаливый. Вибрируя всем своим большим корпусом, машина
продолжала набирать скорость.
Второй раз в жизни Баян столкнулся лицом к лицу со страхом смерти. Второй
раз за два последних дня он боялся умереть. Неприятный холодок пробежал по
макушке головы, шевеля волосы, потом по спине и охолонул грудь. Он изо всех
сил мысленно умолял Наркеса снизить скорость, но рот его, скованный страхом,
безмолствовал. Юноша надеялся, что в пути им встретится милиционер или
какой-нибудь пост ГАИ, которые остановят эту бешеную гонку. Но, как назло,
не было ни милиционера, ни постов ГАИ.
Задолго до въезда в город, огибая большие круглые клумбы цветников,
"Балтика" снова на диссонансах завизжала тормозами. Баяну даже показалось,
что он ощущает запах паленой резины колес. Наехав на нейтральную линию
посреди автострады и снова съехав с нее, "Балтика" продолжала свой полет.
Через некоторое время, увидев замаячивший далеко впереди пост ГАИ, Баян с
облегчением перевел дух. У небольшого столика перед постом сидело несколько
милиционеров. Один из них, увидев бешено несущуюся машину, сразу же сорвался
с места, выбежал на дорогу и замахал жезлом. Резко затормозив, машина
остановилась. К ней подбежал молоденький паренек-казах в милицейской форме с
званием сержанта.
- Ваши права, - быстро произнес он.
Прочитав фамилию водителя, он тут же вытянулся и отдал честь. Потом
заглянул в окошко машины и попросил:
- Я вас очень прошу снизить в городе скорость, - и, снова отдав честь,
отошел.
Когда он снова подошел к столику, друзья его уже смеялись.
- Ты столько раз брал под козырек. Это случайно не министр МВД?
- Нет, друзья, это Алиманов, Наркес Алиманов.
- Лихач... - неопределенно протянул один из них.
- Не лихач, а гонщик, - с уважением добавил другой.
"Балтика" стремительно удалялась.
Подъехав к дому, Наркес и Баян молча вышли из машины. Поднялись на третий
этаж. Юноша чувствовал, что ему предстоит изрядная взбучка. Не успели они
войти в квартиру и пройти в кабинет, как Наркес сразу накинулся на него:
- Только тебе бывает трудно на этом свете? Так, что ли? Ты думаешь, что
гениальность преподносится на золотом блюдечке с голубой каемочкой? Так, что
ли? Что ты знаешь о трудностях, которые встречались всем великим людям? -
все больше распаляясь гневом, продолжал Наркес. - Что знаешь ты о жизни
Рембрандта, у которого, несмотря на весь блеск его славы, умирали дети один
за другим? Что знаешь ты о Ван-Гоге, жизнь которого была сплошной
нескончаемой пыткой? Что знаешь ты о Тассо, бродившем в слезах по самым
глухим улицам на окраине Рима в день, когда наконец вся Италия признала его
своим первым поэтом? Что знаешь ты о Галуа, покончившем жизнь самоубийством?
Что ты знаешь о Кеплере, Паскале, Ньютоне, Руссо, Шопенгауэре, Бетховене, о
всех гениях, каждый из которых молча унес в могилу ту или иную трагедию
своей жизни? А что ты знаешь об их любви к людям? - голос Наркеса дрогнул и
стал тихим. - Что ты знаешь о гигантском их любвеобильном сердце, способном
вместить в себя всю вселенную? Задумывался ли ты когда-нибудь, что
заставляет их, несмотря ни на какие жертвы, совершать подвиг своей жизни?
Если ты думаешь, что главной побудительной причиной является слава, ты
глубоко ошибаешься. Слава может иметь довлеющее значение только для людей
мелких и корыстных, не способных на большое историческое дело. Великий
человек обращается с ней, как мужчина с потаскухой. Только в изнурительном
труде, когда любой ценой, несмотря ни на какие муки, хочешь донести до
человечества какую-либо великую истину, начинаешь понимать, как дешево то,
что люди, обожествляя, называют славой. Каждый из гениев осознает
уникальность своего открытия и потому прилагает все силы, чтобы сделать его
достоянием всех. Но даже среди великих открытий встречается иногда открытие
слишком грандиозное, являющееся более масштабным и всеобъемлющим по
отношению к другим. Человек, совершающий его, стремится любой, даже самой
крайней ценой - ценой своей жизни - донести его до человечества. И тогда
рождается великая любовь к людям, такая, как у Жанны д'Арк. Мало сказать,
что она не ищет никогда для себя выгоды. Стремление совершить подвиг для
людей, будучи обделенным даже самым необходимым, составляет ее единственное
Наркес провел с Баяном еще два дня. Юноше было по-прежнему тяжело, но он
крепился из последних сил и уже не убегал никуда. Из комнаты, в которой он
находился, время от времени доносились выкрики: "Я справлюсь!" - и один раз
- плач. Жестокая психологическая борьба Баяна с индуктором продолжалась.
На третий день Наркес решил съездить в Институт. Поднявшись к себе, он
поговорил с Динарой, доложившей, кто искал его за прошедшие два дня, и
попросил ее:
- Позвоните, пожалуйста, Ахметову. Пусть принесет личные дела своих
сотрудников и кандидатов в экстрасенсы. И еще вот что, - добавил он, - не
пускайте, пожалуйста, никого, пока я буду занят.
Девушка кивнула.
В ожидании Ахметова с документами Наркес прошелся по кабинету. "Не отсюда
ли приходит беда?" - думал он.
Через несколько минут с грудой папок пришел Ахметов. Он был, как всегда, в
прекрасном настроении и безупречно одет. Новая, старательно отутюженная
рубашка со стоячим, не гнущимся от обилия крахмала воротником, - весь его
облик говорил о том, что этот человек был бесконечно далек от той великой
драмы, в которую в последние дни был втянут Наркес.
- О, Наркес, привет, привет! Где ты был два дня? Похудел, что ли, немного?
- участливо спрашивал он, положив папки на стол и пожимая Наркесу руку.
- Дела были разные... - Наркес сразу перешел к делу. - Я хотел
познакомиться с личными делами твоих сотрудников и кандидатов в экстрасенсы.
Давно я не интересовался твоей лабораторией...
- Пожалуйста, пожалуйста. Мы всегда рады, - с готовностью ответил Капан.
Его предупредительность почему-то раздражала Наркеса. "Ясный всегда, как
весеннее солнышко. Ни тени сомнений..." - подумал он про себя.
Он склонился над папками и стал знакомиться с делами сотрудников и
кандидатов в экстрасенсы. Честные, открытые лица смотрели на него с
фотографий. Ни одной мысли не утаивали прямые взгляды молодых, большей
частью, сотрудников и кандидатов.
"Может быть, все-таки сказать ему? - подумал Наркес. - Нет, вряд ли он
сможет помочь, да еще в большом деле. Недалекий... К тому же правильно
говорят в народе: "Слово, вылетевшее из уст, достигает сорока родов".
Капан, читавший подшивку "Советской культуры" за длинным столом, тихо
откашлялся.
Кончив знакомиться с делами, Наркес вернул папки.
- Ну, как ребята? - с улыбкой спросил Капан.
- Хорошие ребята, - задумчиво ответил Наркес.
- Плохих не принимаем, - снова улыбнулся Капан.
Наркес молча кивнул. После ухода Капана он встал и поехал домой. Великая
загадка индуктора осталась неразрешенной.
Наркес опять неотлучно находился рядом с юношей. В эти дни решалась не
только судьба Баяна, но и его судьба - В эти дни решалась и судьба, быть
может, величайшего за всю историю человечества открытия. Быть ему все-таки
или не быть? Наркес похудел и потемнел за эти дни от дум. Как обрадовался бы
Карим Мухамеджанович, если бы узнал об этом его состоянии. Да и некоторые
другие тоже. Как обрадовались бы они, если бы узнали, что он не спит все эти
ночи. Он много раз встречался в своей жизни со злом, в самых явственных и в
самых неуловимо-обтекаемых его формах. Но с наибольшей силой оно воплотилось
для него в облике Карима Мухамеджановича, который был для Наркеса великим
мещанином, представителем самого страшного из всех видов мещанства -
воинствующего мещанства. Главным содержанием его бытия, как известно,
является забота о себе. Окружив себя блестящей полированной мебелью, одним
или несколькими коврами - в зависимости от своих финансовых возможностей, -
мещанин полностью удовлетворяет свои духовные запросы. Эта дешевая или
дорогая мебель и эти дешевые или дорогие ковры заслоняют от него всех людей
и все человечество. Главной чертой его психологии является глубокое
равнодушие к людям, ко всему происходящему в мире и стремление к
максимальному покою души. Как и каждый из мещан, он слышал в юности слова
Льва Толстого: "Душевное спокойствие - подлость". Но эти слова великого
гуманиста и мыслителя так и повисли для него в воздухе, не оставив ни
малейшего следа в его глухой и немой душе. Обладая патологической узостью
кругозора, он тем не менее с видом превосходства позволяет себе судить о
всех людях. Крохотными параметрами своей сплющенной от пожизненного безделья
души он пытается объяснить великий духовный мир гигантов. Гениальный ученый,
жертвующий всем для своего открытия, для него непрактичный человек, не
понявший жизнь. Энтузиаст - дурачок, человек с открытым и искренним сердцем
- глупец. Привыкший ценить в этом мире только дерево, из которого сделана
мебель, и тряпки, он сам давно стал приложением к своей мебели вроде пуфика
и одним из платьев своего гардероба. О достоинстве каждого из людей он судит
по цене его пальто и плаща или по ботинкам, которые носят в тот или иной
сезон. Величайшим из достоинств мещанин считает умение скрывать истинные
свои мысли и побуждения, вовремя любезно улыбнуться своему начальству и
предугадать его желания, вовремя и с достоинством повернуть голову в беседе
со знаменитым человеком. Привыкший в тиши своего дома смеяться над всеми и
вся, он тем не менее ежеминутно пресмыкается перед всеми. Он с поразительным
вниманием и не свойственной ему в других делах глубокой интуицией следит за
частной жизнью всех известных ему людей, находит величайшее духовное
удовлетворение в пересказывании сплетен и следит за взлетом и понижением
общественных деятелей. Он в меру честен и в меру нечестен в своей личной и
семейной жизни, что для него далеко не одно и то же. С глубоко спрятанным
недоверием и подозрением он относится даже к своим друзьям и знакомым: того
гляди, кто-нибудь из них продвинется вперед хоть на шаг, выбьется в
начальство, пусть даже небольшое, опередит его, пока он замешкается. Не
доверяя никому из них, он тем не менее льстит им. Не дать никому опередить
себя даже в мелочах, быть всегда начеку - основной закон его бытия.
Привыкший льстить всем, всегда и во всем, он ненавидит человека высоких
умственных и духовных дарований, ибо последний не льстит никому и живет
открыто и свободно, по велению сердца. Уникальной своей житейской интуицией
он безошибочно осознает, что человек ярчайшего творческого горения уже
фактом своего с
...Закладка в соц.сетях
