Жанр: Наука
Другая наука
...е каждого индивида и социума в целом. Ту же роль сыграл, благодаря прямым
трансляциям CNN, расстрел президентскими танками "Белого дома". На какой-то
краткий исторический момент власть как бы обрела себя в традиционном и
узнаваемом образе, заставила основных политических субъектов признать свою волю.
Но затем, испугавшись собственного отображения в зеркале национального и
международного общественного мнения, трусливо отвернулась от себя - "Это не Я!"
Общества рознятся в том смысле - кому принадлежит право "предельной угрозы
смертью". В Англии и России (Европе) это право лишь у государства. В США и Чечне
- индивид имеет право распоряжаться оружием, защищая право-порядок. Т.е. фокус
предельной угрозы децентрирован, что создаёт более сложную социальную
конфигурацию.
Не менее популярны в современном мире и человеческие жертво-приношения. Здесь и
деяния политических лидеров во имя национальных, классовых и иных ценностей,
бросающих на алтарь отечества тысячи жизней своих соотечественников. Здесь и
свершения ученых мужей, проводящих рискованные эксперименты на людях, которые им
стоят дешевле, чем содержание лабораторных морских свинок. Во имя прогресса
науки или славы Родины оправданы любые жертвы.
Во всех подобного рода ситуациях, человек само-утверждается, т.е. открывает свою
самость для себя и других как присутствующую в наличии через власть,
устанавливаемую посредством смерти.
Жертва по Ж.Батаю образует фундаментальную форму трансгрессии, коллективного
пре-ступления определённых норм, например запрета убийства или тем более
канибализма. Христианская мистерия распятия и воскресения Христа, а так же
причастия его "плотью и кровью" - всё это трансгрессии.
Реальность общества - очень сложный вопрос. По крайней мере, одним из его
определений может быть: "Над-индивидуальное существо, которому люди добровольно
и празднично приносят в жертву своих близких". Это то "настоящее" со-бытие, о
котором упоминает Бибихин со ссылкой на Нильса Бора и называет его
"захваченностью". Свет этой вспышки "молнии" хранится в памяти народа,
образующего общество - его истории. Если говорить об ответственности за
этнические конфликты сегодняшнего дня, то в них прежде всего виноваты историки.
Это их безответственные наррации, проясняющие "историческую справедливостьнесправедливость,
производят фундаментальную демаркацию на своих и чужих. Без
этой демаркации война невозможна, невозможно, чтобы соседи начали убивать другдруга
и испытывать при этом чувство исторической справедливости.
В отблеске этой молнии смерть молодого солдата проясняется как героическая
жертва на алтарь отечества. Вопрос не в индивидуальном мужестве, вопрос в этом
свете демаркации. В Афганистане и Чечне погибло немало смелых и отважных ребят.
Но они не могут быть героями, их нельзя увидеть как героев, т.к. свет померк -
свет "Мы" советского человека, столь ярко блиставший во дни Великой
Отечественной. Хотеть, чтоб молния, сплачивающая жителей России в российское
общество, можно, только переживая ужас, готовность отдать на заклание своих
детей и внуков. Так как были, начиная военную борьбу, готовы армяне, сербы,
хорваты и т.д. Согласен ли "Я"? Мысль охватывает ужас, ужас завладевает
существом, свидетельствуя о случившейся мысли.
Но жертва - не нажатие клавиши компьютера, после которого на экране возникает
необходимая информация-результат. Жертва - бросок-вопрос к бытию. Риск. Победа -
ответ, удостоверяющий в истине, поражение - непризнание этого "Мы". Долгая
война, не приносящая победу или поражение (каждый из вариантов соответствует
архетипу жертвы), погружает происходящее в сумрак гражданского общества, в
котором каждый эпизод войны начинает измеряться как частное предприятие
участников, что делает их, с точки зрения непричастных, уголовниками. Младич,
Караджич - герои среди своих поначалу, и уголовники в глазах чужих, а теперь шаг
за шагом и для большего числа "своих".
Это настоятельное стремление к самоутверждению с необходимостью вводит смерть
как элемент фактического мира в круг предметностей, над которыми самость
пытается установить свой контроль. Смерть как внешняя и независимая стихия
должна быть авторизована, должна превратиться из события, случающегося с
человеком, так же, как она случается с животным и растением, в его поступок.
Возможность подобного у-своения смерти наглядно демонстрирует описанный выше
суицид как средство и коммуникативный акт.
Однако в последних случаях смерть оказывается важной для достижения чего-то
иного, а не сама по себе. Она в этих действиях, в принципе, может быть заменена
на другие средства или знаки. Открытие новых обезболивающих средств может
заменить суицид как бегство от боли, признание со стороны других - суицид как
коммуникативный акт. Усвоение смерти как заключительного аккорда жизни
принципиально необходимо для полноты исполнения человека. Смерть как акт
предельной самодетерминации превращает всю жизнь человека целиком в поступок,
т.е. максимально расширяет границы своего ответственного бытия, моральное
пространство человечества. Если смерть происходит с человеком как естественное
событие, такое же, как пищеварение - то оно происходит по ту сторону добра и
зла, т.е. в принципе вне пространства человеческого присутствия.
Только установив себя в просвет гамлетовского вопроса - "Быть или не Быть?" -
человек переживает себя свободным от впаянности в мир фактического и через эту
свободу ответственным за всё с ним происходящее. В этом смысле выбор смерти
начинает трактоваться правом человека - некоторым непременным условием его самореализации,
требующим общественного признания. Самоубийство как средство,
которое в принципе можно заменить и другим средством, не требует легитимизации.
Во многих случаях, обманув родственников или врача, можно без труда достичь
желаемой цели. Это банальная человеческая ситуация, распространённая повсеместно
и при демократии, и при тоталитарных режимах.
Коренящаяся в основаниях современной культуры, установка на предельную
самодетерминацию с необходимостью, рано или поздно, ставит перед обществом
вопрос о праве на смерть, как одном из неотчуждаемых прав человека, требующих
общественного признания и защиты (12).
При этом вопрос о праве на смерть как бы открывает факт её бесправия,
определённой социальной репрессированности...
П.Д. Тищенко
Хоспис
Опыт хосписа отказывается от активизма сторонников рационального суицида, для
которых само-детеринация сведена к своеобразной технологии. Человек
"изготавливает" смерть как ремесленное изделие, являясь её причиной. В хосписе
"забота" не изготовление, а скорее "разбиение сада" - открывающее возможность
реализоваться в достойной форме тому, что само "вырастает" из нас самих.
Смерть случается с человеком, как случается с ним старость. Можно отодвинуть её
приход, на время, но она придёт. Как бы произростёт. И это про-исхождение и произрастание
бесхитростно ускользает из силков само-детерминации. Ускользает в то,
что лишь для искушенного в современных научных рефлексивных технологиях
распадается на биологию и биографию. Никто не спрашивает человека - можно или
нельзя вовлечь его в это про-исходящее с ним. Поэтому он неответственен. Никто
его не спрашивал. Но он человек и для него - это потеря, потеря себя, если он
различает свою самость только в актах само-детерминации. Он не автор биографии,
в которой с ним случается смерть. Скорее, участник, герой. Его позиция близка к
позиции землепашца - того, кто разбивает сад и даёт в этой прорехе разрываборозды
высвободиться предсуществующей форме растения, или, как сказали бы
старые метафизики, предсуществующей форме "растительной" души.
Человек окультуривает растения, вводит их в культуру - культуры риса, пшеницы -
результат особой заботы и работы многих поколений - культивирования.
В этом смысле можно сказать о старении и смерти, которые про-исходят сами по
себе, но которые человек может о-человечить, окультурить - ввести в культуру.
Для этого необязательно фабриковать смерть в актах суицида или эвтаназии, т.е. в
формах предельной самодетерминации. Культура смерти начинается с признания
смертности в качестве атрибута человека. Он как человек не исполнится, если не
умрёт. Он должен позаботиться о своей смерти, должен встретить и осуществить её
с достоинством.
Самоутверждение человека и открытость его самости для него самого и других, в
определенного рода действиях, возможно лишь постольку, поскольку каждому
отдельному эмпирическому акту уже предшествует как возможное пространство
открытости. До того, как человек убъет (принесет в жертву) себя или другого -
ему, его самости уже открыта пред-расположенность (причастность) к смерти и себя
и другого. До того, как самоубийство больного превратится в коммуникативный жест
(знак), обращенный к другим, для него уже предсуществует в мире его возможностей
пространство коммуникации, в котором самость другого обладает как бы "глазом",
для того чтобы прочесть этот знак, или "ухом", способным расслышать вопль
самоубийцы. Так же как и самость самого потенциального самоубийцы своим
внутренним чувством как бы пред-чувствует свой еще неизданный вопль.
Иными словами, человек, открывающий свою самость как трансцендированную
сущность, властвующую и коммуницирующую по-средством смерти, неизбежно обнажает
и неустанно подтверждает (дабы избежать любой попытки амнезии) свою предрасположенность
(причастность) и рецептивную открытость ей. Смерть, истина и
власть в свете естествознания
Однако трансцендированию, присутствующему в чисто коммуникативных и
манипулятивных актах, ещё недостаёт радикальности. Смерть, как и иные элементы
мира фактичности, сохраняют свою органическую сращенность с центром
самоидентичности, как её своеобразные "функциональные органы". Между полюсами
сущности и фактического существования, на которые дифференцировано существо
человека, ещё нет ничего. Они соприсутствуют в органической со-членённости и
неотчужденности.
Радикализация трансцендирования осуществляется при попадании человеческого
существа в просвет вопроса об истине. В рамках нашей культуры этот вопрос
структурирован дискурсом гносеологического отношения. Пока элементы становящейся
фактичности имели для человека органный статус, т.е. были средствами и знаками
для целей и смыслов его самости, то вполне естественно, что их судьба в мире
этой самостью и определялась. В рамках гносеологического отношения мир
фактичности приобретает статус объективного.
Судьба событий в объективном мире нацело определяется взаимодействием элементов,
выстраивающихся друг по отношению к другу в цепочки причинно-следственных
отношений. Самость как "случайная", относительно закономерной организации
объективного мира, "субъективность" выбрасывается из него и размещается в
позиции гносеологического субъекта (объективного наблюдателя). Между "самостью"
и миром объективной фактичности возникает фундаментальный разрыв
взаимонепричастности и одновременно взаимной особо интимной открытости, которой
не было в рамках органической связанности. Ведь именно поставив себя в позицию
дистанциированного наблюдателя, человек приобретает, во-первых, способность
созерцать события в их истиной данности (то, что классическая метафизика
называла первичными физическими качествами вещей), во-вторых, возможность
открывать для себя истинные закономерности, правящие в эмпирическом мире, а втретьих,
властвовать через познание истины над событиями в мире фактически
данного.
Дарящий власть свет истины - вот что заполняет разрыв между самостью,
сфокусированной в точку зрения гносеологического субъекта, и телесностью,
вписанной в физическую природу. Смерть, как и любой фрагмент фактического мира,
в рамках гносеологического отношения становится объектом познания. И хотя сама
она как акт радикальной трансформации ещё живого в уже мертвое постоянно
ускальзает от взгляда объективного наблюдателя, но это удручающее ускользание не
лишает исследователей оптимизма. Следы смерти во множестве разбросаны на песке
причинно-следственных взаимодействий. Стоит ещё чуть-чуть покопаться, просеять
пару другую бесконечностей фактов сквозь сито методологически верно
организованной теоретической рефлексии, и истина жизни и смерти будет в наших
руках. Открыв истинное знание причин смерти, человек получит над ней власть и
станет бес-смертным.
Собственно говоря, многое уже сделано на этом пути. Сколько болезней, ранее
неотвратимо вызывавших смерть, практически побеждены или находятся под
эффективным контролем врачей. Идут успешные эксперименты, обещающие победу над
старением. Смерть отступила - средний срок жизни увеличился повсеместно, что бы
ни утверждали науко-ненавистники из лагеря пророков экологической катастрофы.
Однако стал ли человек от этого менее смертным? И мотылек, чья жизнь
укладывается в световой день, и дуб, живущий несколько столетий, - одинаково
смертны по сути своего бытия.
Неуспех в удлинении жизни определяет то обстоятельство, что современный человек
не включает смертность в свою самость. Сама позиция гносеологического субъекта,
локализующаяся вне физической реальности, создаёт достоверное переживание у
познающего человека факта своей вне-положенности смерти как объекту
познавательного интереса. Смерть до всякого эмпирического опыта оказывается
изгнанной из внутреннего мира самоидентичности в ветвящиеся джунгли причинноследственных
связей физического мира. Они уже не связаны, как в рамках
органической связи "сущности" и "явления". Их разделяет ничто .
Однако, будучи изгнана в дверь, она, незаметно для познающих наблюдателей,
вползает в окно. Она пронизывает существо человека именно в тот самый момент,
когда он, пытаясь от неё увильнуть, занимает позицию гносеологического субъекта.
Для того чтобы убедиться в этом, достаточно дать себе отчет - как современный
человек открывает для себя истину, как, с помощью каких процедур для него производится
пространство открытости истины живого природного мира.
Чтобы познать истину живого тела, например, кролика - ученый биолог прежде всего
должен его убить! Затем расчленить на куски, пропустить их через особые
мясорубки, размолоть получившийся "фарш" на специальных мельницах, разделить
получившиеся смеси на различных центрифугах или хроматографических колонках. И
только дойдя до обездушенных физико-химических субстанций, ему предоставляется
возможность открыть истинные причины феноменов жизни. Смерть оказывается и путём
к истине живого тела, и, одновременно, образует то особое пространство, в
котором предметы обнаруживают свою истинную природу.
Открыв для себя причины определенных жизненных феноменов, в норме или патологии,
в мертвом пространстве взаимодействующих неодушевленных стихий, человек
приобретает реальную власть над телом, в частности, становится способным
эффективно врачевать недуги, отдаляя от себя смерть как заключительный аккорд
жизни. Но это временное отдаление оплачивается сущностным погружением в её лоно.
Смерть размечает путь к истине и власти. Совершенно не случайно, что начало
современной научной медицины историки связывают с борьбой за право на
анатомирование трупов. До сих пор патологоанатом является главным "теоретиком" в
медицинской науке - вскрытие, как говорится, показывает истину. Реальный или
символический акт смерти образует рамки подлинной научно регистрируемой
фактичности - то особое пространство, в котором можно наблюдать первичные
(физические) качества вещей. Возникает своеобразный мир по истине современной
науки, если использовать античный термин.
Следовательно, любой акт научного объ-яснения или про-яснения транспонирует то,
о чем ведется речь, в пространство ясности и открытости для гносеологического
субъекта истинных характеристик бытия, которое произведено смертью. При этом
человек тем более аутентично самоидентифицируется и ис-полняется в качестве
субъекта познания, чем в большей степени через схематизм научного метода он
оказывается ей причастен (13).
В этом смысле, человек, который отождествляет своё собственно человеческое бытие
с бытием в форме гносеологического субъекта (что особенно характерно для
идеологии просвещения), смертен не потому, что умрет, а потому, что его
единственный путь само-осуществления в истине проложен в пространстве смерти. И
тот свет истинного знания, который наука дарит просвещенному человечеству, в
котором отдельные человеки в поисках могущества просвещают и себя и других,
является смерто-носным излучением. Смерть, несущая угрозу индивидам, манит и
влечет их обещаниями спасения и подлинного исполнения их самости. История -
путь смерти в поисках истины для обретения власти
Казалось бы, омертвляющих технологий физикалистского естествознания избегает
гуманитарное познание. Для того чтобы разобраться в этом вопросе, отложим в
сторону в гуманитаристике всё, что так или иначе скроено по меркам естественнонаучных
объяснений, сконцентрировав своё внимание на процедурах понимания. В
какую сторону обращает и устремляет себя понимающий разум в своей принципиальной
оппозиции к разуму физикалистскому? На первый взгляд, это устремление направлено
в прямо противоположную сторону от мира неодушевленных физико-химических стихий,
прочь от мира, в котором властвует и дарит власть человеку через открытие
объективной истины смерть.
Однако и в этом случае, несмотря на противоположную интенцию понимающей самости,
свет истины струится из "окна" смерти. Только в данном случае, её светоносное
пространство именуется историей. История - это мир событий, которых уже нет, -
мир сказанных слов, совершенных поступков, измышленных мыслей, пережитых чувств.
В мире истории действуют наши предки - умершие люди, которых уже нет, или мы
сами, ещё живые, но такие, которых уже так же нет. Здесь, в пространстве умерших
событий, понимающий разум стремится узреть истину. Сюда устремляются толпы
историков самого разного толка с тем, чтобы вновь и вновь пересказать, как оно
по истине было. Философы направляются в изнурительный путь в поисках со-бытия
истины как не-сокрытости Бытия. И этот путь неизбежно оказывается проложен в
мире мёртвого языка (к примеру, древнегреческого), на котором уже не говорят, в
беседах с собеседниками, которых уже нет давно в живых. Вся современная
философия есть в некотором существенном смысле "история философии" -
нескончаемый диалог через пространство смерти с Платоном, Декартом, Кантом,
Ницше или Хайдеггером.
Только в пространстве умершего языка слово из пустого лейбла превращается в
вещание вещи, в явление своего подлинного присутствия. Точно так же, как только
в физическом обездушенном мире, разъятом на атомы и пустоту, вещи присутствуют в
первичных качествах, то есть так, как они по истине есть. Однако, в отличие от
мира естественно-научной реальности, размеченного процедурами физических
измерений и выраженного в форме чисел, мир истории производится технологиями
письма и рассказа, выражающими происходящее в форме слова, нарративно
структурирующего пространство событий.
Выставляя себя в позицию гносеологического субъекта, автора исторического
повествования или культурологической разборки, человек стремится обрести
устойчивость бытия. Однако эта попытка фатально обречена на неудачу. Для
исполнения в качестве ученого или историка человеку необходима полнота истины.
Незнание является для него симптомом субъективной ущербности, не универсальности
- бытийной неполноты самости. Переживание этой личностной неполноты выталкивает
человека на путь поиска истины. Однако продвижение по этому пути, сколькими бы
успехами оно ни сопровождалось, априорно ничтожно мало в сравнении с глубиной
незнания, которая автоматически углубляется с каждым возвышением науки и истории
на новый уровень развития, фундаментализацией встающих перед ними проблем.
Поэтому, самоидентификация человека в качестве гносеологического субъекта или
историка вместо устойчивости бытия в свете истины дарит тяжелую долю впаянности
в становящийся поток вечной неудовлетворённости, нескончаемого стремления и
поиска. Свет истины, который обещал открыть подлинные очертания предметов,
оказывается внутренне нестабильным, обременённым стихией становления. Вопрос не
только в том, что в науке, культурологии или истории постоянно производятся всё
новые и новые позитивные знания и, поэтому, исследователи вынуждены
разрабатывать новые теоретические объяснения, но прежде всего в том, что
постоянно происходит внутренняя трансформация самого просвета истинно данного -
очевидное и ясное для одной генерации ученых, философов, историков или
культурологов становится неочевидным и неясным для следующей. Наука, не завершив
разработку одних теоретических проблем, бросает их и переходит к новым. Фокус
внимания научного интереса постоянно как бы смывается в сторону потоком
становления. Точно так же каждая новая генерация историков, не закончив
повествований, инициированных предшественниками, начинает письмо истории как бы
заново, каждый раз по-новому про-ясняя конфигурацию исторических событий.
История переписывается нескончаемо, поскольку постоянно становится иным само
пространство исторической открытости.
Перманентным пере-проговариванием или пере-писыванием заняты не только
профессиональные технологии философии, художественной литературы или
историографии, но также и обыденные "любительские" проговоры каждого человека
вслух с другими или мысленно "про себя", в которых всё случающееся
трансформируется в личную, бесконечно проясняемую историю (биографию). Через
пропись и проговор, превращающие неопределённость фактического присутствия
человека в нарративно артикулированную биографию, на какое-то время происходит
объективирование самости проговаривающего (самоидентификация) в роли "героя",
действующего в истории рассказа, "автора", свидетельствующего об истине того,
как было на самом деле, "слушателя" - судьи, судящего успех произведения личной
истории, даря внимание и признание или отказывая в них. Рикёр - нарративная
идентификация
Причем, так же как и в естествознании, открытие истины в пространстве смерти как
истории таит в себе обещание власти. Психоаналитик, совершая с клиентом
паломничество в индивидуальную историю его детства с тем, чтобы открыть истинные
причины патологических симптомов, приобретает над ними власть и врачует.
Политик, проясняя историю национальных, расовых, классовых или иных "неправд" и
"несправедливостей", открывает народу правду, получает над ним власть. Истина и
власть, открываемые гуманитарным познанием, могут показаться эфемерными в
сравнении с тем, что дарит человечеству физика. Однако на этой истине как на
своём онтологическом основании зиждутся человеческие сообщества, с помощью этой
власти осуществляются право и порядок в государствах.
Внешний проговор, осуществляемый индивидами в быту, трансформирующий фактическую
ситуацию в члено-раздельное повествование, производит аналогичную процедуру
установления определенного рода властных отношений взаимосвязанности и
взаимозависимости на микросоциальном уровне, стягивая значимых участников в
рамки общей истории, распределяя ответственность и раздавая "роли".
В человеческих сообществах всегда существуют особые "сословия всеобщего",
которые действуя как камертоны, настраивают на истину приватные внешние или
внутренние проговоры, прописи, или визуализации, задают образцы прояснения
человеческих состояний, придания им членораздельных и артикулированных форм.
Этим занимаются ученые и политработники, философы и аятоллы, художники и уличные
блатные авторитеты, святые отшельники и порнозвёзды. С первого и до последнего
момента жизни человек постоянно погружен в гетерогенно структурированное и
настроенное, в разных областях по-разному, на истину пространство языка.
Таким образом, путь к истине, на котором обретается человеком самоидентичность,
фатальным образом проложен в пространстве смерти. Смерть образует тот просвет
ясности и открытости, в котором самость человека и окружающая её предметность
предъявляются друг другу в своей определённости. В некотором смысле,
человеческая "самость" занимает центр метафизического треугольника с вершинами:
истина, смерть и власть.
Устойчивость и повсеместное присутствие данной структуры самоидентификации
наводит на мысль, что здесь действует некий архаичный архетип. Напомню, что ещё
в шаманизме постижение сокровенных истин (тайн) племени и присвоение власти,
позволяющей врачевать, предсказывать погоду, улаживать социальные конфликты,
совершать чудеса и т.д. осуществлялось в форме обряда путешествия в мир предков.
(15) Чрезвычайно характерны в этом смысле обряды инициации, повсеместно
распространённые у древних народов. Ребёнок становится дееспособным членом
племени, проходя ритуал символической смерти и воскресения, который приобщает
его к "тайнам" рода и наделяет соответствующей его положению властью. Инициация
как бы вылепливает самость настоящего (по меркам исторически конкретного рода)
человека и придаёт ей окончательную оформленность путём обжига в испепеляющей
стихии смерти.
Идеология просвещения заменяет акт инициации процессом образования, то есть
произведения образа собственно-человеческого в человеке через приобщение к
истине научного знания. Человеческое отношение к природному миру признается
образованным тогда, когда формируется навык видеть эмпирические феномены сквозь
призму "первичных качеств" физического мира, или, как выразился в "Чевенгуре"
А.Платонов - взглядом "мертвого брата". Человек становится образованным в
литературе, когда он обучится ремеслу литературоведа, превращающего живое тело
художественного произведения, с помощью особых технологий, в отпрепарированный
труп. Аналогично - образованный в искусстве имитирует вивисекции искусствоведа,
в культуре - культуролога и т.д. Взгляд сквозь призму художественной аутопсии
входит в самосознание художника и создаёт специфические феномены элитарного
искусства для искуше
...Закладка в соц.сетях
