Жанр: Наука
Превращение элементов
...оследнего в таблице, т.е. 93.
Рассуждение было вполне логичным: при захвате нейтрона ядро элемента становилось
неустойчивым, после чего выбрасывался электрон и образовывалось устойчивое ядро
большего порядкового номера.
Сообщение о проделанных опытах было очень осторожным, и в нем не упоминалось об
открытии нового элемента, ибо Ферми и его группа считали, что для такого
утверждения требуются более веские доказательства.
Вся исследовательская группа римских физиков организовалась стараниями декана
физического факультета профессора Корбино. Он всегда покровительствовал ей,
помогал во всем, был в курсе всех ее работ и гордился достижением своих
мальчуганов, как он их называл. Крайне обрадованный их успехами, Корбино на
сессии академии в присутствии короля выступил с речью и обронил неосторожные
слова: "По этим успешным опытам, за которыми я слежу ежедневно, я полагаю себе
вправе заключить, что этот элемент (93-й. - Б.К.) уже получен". Страстная речь
патрона очень обеспокоила Ферми, настолько, что он не спал по ночам. Дело в том,
что фашистская печать на следующий день подняла трезвон о "культурных
завоеваниях фашизма", о том, что "Италия при фашистском строе снова выступает в
своей давнишней роли учителя и представляет собой ведущую силу во всех
областях".
Сам Ферми не имел абсолютной уверенности в получении им элемента ¦93, не говоря
уже о том, что шумиха вокруг этого события ему просто претила. Он чувствовал,
что вся его репутация ученого поставлена на карту: его легко могут обвинить в
неоправданных спекуляциях, хотя он сам к этому не имеет никакого отношения. А
тут еще в одной из итальянских газет появилась сенсационная выдумка о том, что
Ферми подарил королеве Италии маленький флакончик с 93-м элементом.
Зарубежная пресса живо откликнулась на известие о новом элементе - броские
заголовки останавливали внимание физиков всего мира. В Лондоне отнеслись ко
всему этому с большой осторожностью: "Известие из Рима об искусственном
получении нового элемента... вызвало огромный интерес в научных кругах.
Английские ученые воздерживаются от каких-либо выводов до получения дальнейших
подробностей о работе академика Ферми, а до тех пор не считают возможным
согласиться с предположением, высказанным сенатором Корбино".
Ферми был страшно огорчен: ведь английских физиков возглавлял не кто иной, как
Резерфорд, который, конечно, был для него непререкаемым авторитетом. Именно от
него так недавно было получено замечательное, одобряющее и ободряющее письмо,
вдохновляющее на продолжение работ по наведению радиоактивности с помощью
нейтронов. Сейчас же Ферми чувствовал, что сомнения английских физиков, и
Резерфорда в том числе, вполне правомерны.
Корбино, с которым посоветовался Ферми, несмотря на свою убежденность в том, что
открытие состоялось, согласился с доводом, что подобные заявления слишком
опасны, и необходимо как-то утихомирить разбушевавшиеся страсти. Совместно они
написали заметку в газету, где Ферми указывал на то, что его работы показали
лишь возникновение радиоактивности в элементах, обстреливаемых нейтронами, и
превращение их в другие элементы; открытие элемента ¦93 пока только
предположительное; чтобы считать его доказанным, потребуется еще немало
тщательнейших исследований... С полной недвусмысленностью Ферми указывал, что
главная цель исследований его группы заключается не в том, чтобы получить новый
элемент, а в изучении явления в целом.
Это заявление Ферми мало чему помогло, и вокруг 93-го элемента в ученой среде
разгорелись споры и дискуссии.
Когда-то алхимики верили в существование "философского камня", с помощью
которого можно было бы превращать одни элементы в другие, прежде всего, конечно,
неблагородные металлы в золото. Теперь же передовые ученые склонялись к мысли,
что нечто подобное найдено. Нейтрон - это истинный философский камень, именно он
превращает одни элементы в другие. Какое там золото! С помощью нейтрона удалось
получить элемент, какого и в природе не существует!
Но удалось ли? Физики разных стран повторяли эксперимент Ферми, проверяли,
уточняли и расходились во мнениях. У приверженцев получения 93-го элемента
складывалось мнение, что он тоже радиоактивный элемент. В общем, представлялась
такая же картина, какую давно уже выявили физики - цепь радиоактивных
превращений урана или тория, только идущая за пределы периодической системы.
Среди опровергателей особенно выделились немецкие физики супруги Ида и Вальтер
Ноддак, которым принадлежала честь открытия редчайшего элемента рения. Ида
Ноддак в серьезном научном журнале выступила со статьей, в которой указала на
возможность получения при бомбардировке урана нейтронами не новых тяжелых
("сверхтяжелых" - по таблице) элементов, а наоборот, уже хорошо известных -
легких, образующихся в результате распада ядра на два или несколько крупных
осколков.
Несмотря на большой авторитет Ноддак, к их предположению никто из ведущих
физиков с серьезностью не отнесся, слишком оно казалось невероятным. Ида Ноддак
уговорила своего мужа обратиться по этому вопросу к его близкому другу, ученику
Резерфорда - Отто Гану, состоявшему профессором в Институте кайзера Вильгельма.
Свидание ученых состоялось, но осталось без последствий. Отто Ган, выслушав
своего друга, придал своему лицу суровое, даже воинственное выражение и,
затянувшись сигарой, безапелляционно заявил: "Это невозможно!" Он предложил
Ноддакам оставить сумасбродную идею о расщеплении урана и никогда о ней не
вспоминать, ибо в научном мире такую глупость никогда не простят. Ида Ноддак
свою статью прислала Ферми, но ни сам он, никто из его группы не придал ей
значения.
В работе группы Ферми произошло такое, что заставило заняться исключительно
новым непонятным явлением. По-прежнему испытывали на радиоактивность некоторые
металлы, облученные нейтронами. Однажды, когда таким металлом было серебро,
вдруг заметили, что радиоактивность его изменяется в зависимости от...
находящихся поблизости предметов. Сначала, конечно, это было приписано
неточности измерения, ошибке опыта, но проверка показала, что все правильно.
Стали между источником нейтронов и облученным металлом помещать различные
экраны. Свинцовая пластинка очень незначительно повлияла на величину
возбужденной радиоактивности. Тогда Ферми рассудил: свинец вещество тяжелое,
испытаем легкое, - и поставил парафин. Облучив нейтронами, прошедшими через
парафиновый экран, серебряный цилиндрик, его поднесли к счетчику - он словно с
цепи сорвался, показав увеличение радиоактивности серебра в сотню раз. Это
казалось какой-то черной магией: наиболее массивное вещество свинец ничем почти
не воспрепятствовал потоку нейтронов, а легкое, парафин, сделало что-то
невообразимое.
Ферми очень скоро объяснил неожиданный эффект. В парафине много водорода. Его
ядра (протоны) обладают такой же массой, как нейтроны. Сначала происходит
столкновение нейтрона с протоном, а затем уже попадание его в ядро серебра. При
столкновении теряется значительная часть энергии нейтрона (как у двух бильярдных
шаров), и он замедляет свое движение. Медленный же нейтрон с гораздо большей
вероятностью будет захвачен ядром серебра и вызовет превращение.
Если такое объяснение правильно, то еще больший эффект можно будет наблюдать от
нейтронов, прошедших через большое количество воды. Чтобы проверить это, физики
отправились к дому Корбино, в сад, где находился большой бассейн с золотыми
рыбками. Они погрузили источник нейтронов и серебряный цилиндрик в воду на
определенном расстоянии, после чего замерили наведенную радиоактивность.
Предположение Ферми блестяще подтвердилось. В тот же вечер физики собрались на
квартире, чтобы написать первое сообщение о неожиданном эффекте в научный
журнал. Все кричали, подсказывали, спорили друг с другом, срывались с места и
носились по комнате. Когда они ушли, прислуга вежливо спросила хозяйку дома, с
чего это они так перепились?
Предстояла большая работа - последовательно изучать радиоактивность, наведенную
воздействием замедленных нейтронов, а пока следовало написать подробный отчет о
своих опытах. Через два дня их посетил профессор Корбино, который, как уже
говорилось, все время был в курсе того, что они делали и чего достигли. Узнав об
их намерении, он довольно энергично воспротивился тому, чтобы об их открытии
узнала печать. "Неужели вы не понимаете, - говорил он, - что ваше открытие может
иметь промышленное значение? Вы должны сначала взять патент, а потом уже
сообщать подробности вашего способа производства искусственных радиоактивных
веществ".
Для молодых исследователей такая постановка вопроса была совершенно новой и
неожиданной. Правила и порядки промышленности им были совсем неизвестны, едва ли
они представляли себе, что их открытие может составить интерес для производства
большого масштаба, а затем - в обычае ли ученых брать патент на свои открытия?
Но Корбино настоял на своем. Мальчуганы привыкли слушать его советы и полностью
им доверять. Совместная заявка была ими подана; авторами значились Ферми,
Розетти, Сегре, Амальди, Д'Агостино, Понтекорво и Трабакки. Они не забывали
своего "божьего промысла", который так старался помочь им во всех их
исследованиях.
Однако попытки заинтересовать кого-нибудь из промышленников открытием оказались
безуспешными: руководители фирм оставляли тогда ядерную энергию любителям
фантастики.
На фоне многих интересных достижений новой физики не столь шумным и заметным
было сообщение Ф.Панета в лондонском журнале "Природа" об опытах по
бомбардировке бора нейтронами.
Между тем эти опыты имели принципиальное значение. Дело в том, что до сих пор
последствия бомбардировки элементов нейтронами наблюдались лишь по косвенным
показателям - регистрацией радиоактивности и по наличию следа элементарной
частицы на фотопластинке. Ф.Панет, в течение семи недель обстреливая бор
нейтронами, получил литий и гелий. Показать наличие гелия спектроскопически не
составляло труда, но Панет не ограничился этим и измерил количество полученного
газа. Это был первый случай, когда продукт превращения элементов стал доступен
непосредственному измерению.
Но что же все-таки 93-й элемент, получил его Ферми или не получил? Неужели этот
вопрос ведущими физиками и химиками был оставлен без внимания? Нет, конечно,
опыты Ферми повторялись, но выводы из них у ученых были неодинаковы. Гипотеза
Иды Ноддак показалась Отто Гану настолько дикой, что он не желал о ней даже
упоминать, сказав ее супругу Вальтеру, что не хочет выставлять ученого в смешном
виде, ибо предположение о раскалывании ядра урана - чистейший абсурд.
Да, в это, действительно, было трудно поверить, чтобы нейтроны ничтожной энергии
производили бы такие разрушения в ядре, каких не удавалось добиться воздействием
на него самых мощных снарядов. "Это напоминало, - по выражению Р.Юнга, автора
книги "Ярче тысячи солнц", - то, как если бы на войне кто-нибудь предложил
артиллеристам, безуспешно ведущим огонь снарядами самых крупных калибров по
укрывшемуся в подземных убежищах противнику, попытаться добиться успеха с
помощью шариков для пинг-понга".
Отто Ган и Лиза Мейтнер в 1917г. заполнили 91-ю клетку периодической системы
неизвестным ранее элементом протактинием. Теперь вместе с радиохимиком Фрицем
Штрассманом они воспроизвели все эксперименты Ферми по воздействию нейтронов на
уран и пришли к выводу, что при этом получались не один, а последовательно
несколько заурановых (радиоактивных) элементов с порядковыми номерами от 93-го
до 96-го.
К этому времени весьма интересные результаты получили Ирен Жолио-Кюри и
югославский радиохимик Павел Савич. В продуктах реакции после обстрела урана
нейтронами они, как сообщалось, обнаружили новый элемент, химическими свойствами
напоминающий актиний. Однако более тщательное исследование показало, что новый
элемент не может быть актинием; он, хотя и напоминает его, но еще более похож на
соседа по третьей группе - на лантан. Это было не что иное, как подтверждение
абсурдной гипотезы Иды Ноддак. Ирен в нее не верила и старалась отделить
новообразованный элемент от настоящего лантана. Ей казалось, что разделения
удалось добиться методом фракционной перегонки. Судя по всему, новый элемент -
трансурановый, но не из тех, что получены группой немецких физиков. Узнав обо
всем этом, Ган сказал, что "Кюри и Савич очень сильно запутались". Он написал им
частное письмо с просьбой повторить эксперименты с большей тщательностью. И не
получил ответа. А вскоре вышла вторая статья Ирен, дополняющая первую.
Оскорбленный Ган не захотел ее читать, но Штрассман с таким жаром пересказал ему
основные положения этой статьи, что Ган положил горящую сигарету на письменный
стол и помчался в лабораторию. Выявилась фатальная ошибка Жолио-Кюри: не
"похожий на лантан", а сам лантан обнаружила она!
Ган и Штрассман - первоклассные химики, они со всей несомненностью установили в
продуктах реакции присутствие таких элементов, как лантан, барий и церий. Ошибка
Жолио-Кюри состояла в убеждении, что она отделила от лантана элемент, "похожий
на лантан", тогда как она отделила барий или церий. Но как могло это произойти,
откуда здесь взялись элементы ¦56, 57 и 58, так далеко отстоящие от урана? Это
все равно, как если бы в инкубатор положили яйцо страуса, а вылупились цыпленок
и голубь. Выходит, что атом урана под воздействием нейтрона расщеплялся на
приблизительно равные части. В соответствии с общепринятыми в физике взглядами,
это был чистейший абсурд, и разве сам Ган не то же самое говорил Вальтеру
Ноддак? Тем не менее все было настолько очевидным, что и химикам и физикам
ничего не оставалось, как заняться многократной и тщательной проверкой. У Гана и
Штрассмана не осталось больше никаких сомнений в правильности полученных
результатов. Они подготовили статью, в которой описали все, но, проявляя
исключительную осторожность, оговорились, что "как ядерные химики, тесно
примыкающие к физикам, они не могут заставить себя совершить этот скачок, столь
противоречащий всем явлениям, до сих пор наблюдавшимся в ядерной физике". Они
даже допускали, что "редкое стечение случайностей привело их к ошибочным
наблюдениям".
Почему же только Ган и Штрассман, а где же Лиза Мейтнер? Она не могла
участвовать в этих экспериментах. "Коричневая чума" захлестнула Европу.
Разжигалась расовая ненависть. Антисемитские законы гитлеровцев заставили многих
ученых искать спасения вне пределов Германии. Эйнштейн был объявлен главарем
"еврейской физики". Когда Германия захватила Австрию, Эрвин Шредингер, виднейший
физик-теоретик, перешел границу с одним лишь рюкзаком за плечами, добрался до
Рима и отправился к Ферми с просьбой проводить его в Ватикан, где он надеялся
найти убежище. Сам Ферми, слава итальянской науки, дождался вызова в Стокгольм
на церемонию присуждения ему Нобелевской премии, поехал туда, зная, что уже не
вернется в Италию. Он давно уже обдумал свою эмиграцию, ибо расовые законы
свирепствовали и в Италии, а жена Ферми была еврейкой. Лиза Мейтнер также была
еврейкой, но пока она была австрийской подданной, ей не препятствовали работать
в берлинской лаборатории. Когда же Австрии не стало, то ясно было, что она
попадет под действие фашистских антисемитских законов. Это грозило физическим
уничтожением. Ей помогли голландские коллеги, доставшие разрешение на въезд в
Голландию без паспорта. Оттуда она направилась в Стокгольм и тем избежала
трагической участи.
Именно Лизе Мейтнер написал Отто Ган обо всех своих экспериментах и полученных
результатах, прежде чем решился кому-нибудь о них сообщить. Он безоговорочно
доверял ее острому взгляду и наблюдательности, боялся строгой критики и ответа
ее ждал с большим волнением.
Лиза Мейтнер получила письмо Гана в то время, когда у нее гостил Отто Фриш, ее
племянник, тоже физик. Мейтнер рассказала ему о расщеплении урана в
экспериментах Гана, но Фриш от какого бы то ни было обсуждения старался
уклониться, ему это казалось пустой тратой времени; он хотел поговорить о
перспективах своей работы - за этим, собственно, он и приехал к своей знаменитой
тетке. Но от нее не так легко было отделаться. Он предложил пойти прогуляться и
надел лыжи, надеясь, что свежий воздух охладит тетушку. Какое там! Она шла за
ним и настойчиво говорила об одном и том же, не позволяя уклониться от темы. И
она добилась своего, увлекла его новой проблемой, заставила спорить о природе
открытия, выставляя аргументы и контраргументы. Своей матери он написал тогда:"Я
чувствую себя как человек, который, пробираясь через джунгли, не желая этого,
поймал за хвост слона и сейчас не знает, что с ним делать". Прежде всего они
решили известить Нильса Бора. Когда Фриш добрался до Копенгагена и рассказал обо
всем знаменитому ученому, тот воскликнул: "Как мы могли не замечать этого так
долго!" Он был так взволнован, что едва не опоздал на пароход, отправляющийся в
Швецию, откуда он должен был отбыть в США. Там он намеревался провести несколько
месяцев в Институте прогрессивных исследований, где работал в то время
А.Эйнштейн. Но, прибыв на место, Бор отправился прежде всего не к Эйнштейну,
чтобы обсуждать с ним теории космоса, как предполагалось ранее, а к своему
ученику Д.Уиллеру, профессору физики Принстонского университета, и сообщил ему
об опыте Гана и Штрассмана и истолковании этого опыта Мейтнер и Фришем.
Если ранее развитие событий в исследованиях по физике атома исчислялось годами,
то с этого момента стали решать дни и даже часы.
Урановый кошмар
Строго говоря, не церий, лантан и барий, полученные Ганом и Штрассманом, так
взволновали физиков и химиков. Важно было другое: в процессе их образования из
урана выделялось такое количество энергии, которое трудно было себе представить.
Как подсчитали Лиза Мейтнер и Отто Фриш, при расщеплении одного атома урана
энергии должно выделиться в 50 миллионов раз больше, чем при сгорании одного
атома водорода в кислороде.
Бор был еще в пути, когда Фриш повторил опыты Гана и Штрассмана с использованием
осциллографа, регистрирующего электрические импульсы. Этот прибор был
своеобразным атомным термометром; высота импульса на его экране характеризовала
выделившуюся энергию. Сомнения не было, таких всплесков на экране Фришу никогда
не приходилось наблюдать ранее.
На следующий день Фриш и Мейтнер послали в английский журнал статью "Деление
урана с помощью нейтронов - новый тип ядерной реакции". В статье указывалось на
возможность деления ядра урана после захвата нейтрона на два ядра других
элементов. Так как они первоначально будут находиться в непосредственной
близости и оба несут большие положительные заряды, то последует их взаимное
отталкивание с огромной кинетической энергией. Она в 20 миллионов раз
превосходит взрывчатую силу тротила.
Когда эта потрясающая новость дошла до Ферми, он понял, насколько был близко у
цели, открывая 93-й элемент. Не теряя времени, он вместе с профессором
Дж.Пегрэмом и Дж.Даннингом обсудил возможность постановки эксперимента по
делению ядер урана, а сам устремился на свидание с Бором в Вашингтон. Даннинг
вместе с профессором Дж.Слэком и Ю.Бутом сконструировали необходимую установку в
тот же вечер. К 23 часам они провели решающий эксперимент, не зная, что уже 10
дней назад это все сделано О.Фришем по другую сторону океана. А утром аудитория
университета Джоржда Вашингтона, где проходила встреча по вопросам теоретической
физики, с нетерпением ожидала выступления Бора и Ферми. Уже распространился
слух, что два лауреата Нобелевской премии намереваются сообщить аудитории
сведения первостепенного значения.
Бор не отличался красноречием, но его выступление произвело на всех
присутствующих ошеломляющее действие. Когда он в последних своих словах пояснил,
что ядерные осколки высокой энергии можно обнаружить простейшим прибором, то
несколько физиков сорвались с мест и помчались в свои лаборатории, чтобы самим
убедиться в том, что все, сказанное Бором, - правда.
Через сутки о произведенных опытах своим читателям сообщили многие американские
газеты. Доктор Л.Альварец, физик Калифорнийского университета, в этот день сидел
в кресле парикмахера и был уже наполовину подстрижен, когда взгляд его упал на
заголовок в газете: "Атом урана разделен на две половины, высвобождено 200
миллионов электрон-вольт энергии". Ученый отстранил парикмахера, вскочил с
кресла и выбежал на улицу с развевающейся на ветру салфеткой. В радиационной
лаборатории университета он ошарашил коллег необычайным известием, оценить по
достоинству которое могли, конечно, не обыватели, уже привыкшие к различным
газетным сенсациям и эффектам, а лишь те, кого непосредственно касались проблемы
превращения элементов.
Как же все-таки могло случиться, что такой ученый, как Энрико Ферми, мог не
заметить деления ядер урана, которое, несомненно, происходило в его
экспериментах? Много лет спустя этот вопрос был ему задан, и он пояснил, что
виной всему была тонкая алюминиевая полоска, толщиной всего в три мила (0,0762
миллиметра), не позволявшая регистрировать всплески энергии на экране
осциллографа. Ее ставили, чтобы отделить радиацию предполагаемого 93-го
элемента, т.е. в качестве "радиационного сита". К слову сказать, два года спустя
после группы Ферми такие же опыты поставили швейцарские физики. Аппаратура была
та же. Однажды они забыли поставить алюминиевую фольгу в камеру и были поражены
невероятно высокими кривыми на экране осциллографа, но посчитали, что "проклятый
аппарат искрит". Перейдя на другой аппарат, в котором уже была алюминиевая
фольга, они больше не наблюдали такого явления и вспомнили о нем, надо полагать,
лишь в 1939г., когда были проведены эксперименты Фриша, Даннинга и других
физиков.
Итак, атом урана расщеплен - какие это может иметь практические последствия? О
том, что при ядерных превращениях выделяется значительное количество энергии,
знали еще в 1919г. благодаря экспериментам Резерфорда. Однако именно Резерфорд
проявлял до конца дней своих обоснованный скепсис в отношении практического
использования этой энергии. По словам Эйнштейна, это все равно, что "стрелять
птиц в темноте, к тому же если их вообще немного". Эта образная фраза Эйнштейна
точно характеризовала реальное положение вещей: как мы помним, в экспериментах
Резерфорда из миллиона альфа-частиц только одна попадала в ядро азота и вызывала
реакцию превращения.
По-иному эта проблема выглядела сейчас. Выступая в аудитории университета
Джорджа Вашингтона, Энрико Ферми дал понять изумленным слушателям, что, по всей
вероятности, при расщеплении урана испускаются нейтроны. Это существенно меняло
дело, поскольку в этих условиях возможно возникновение цепной реакции. Правда,
все это Ферми преподнес пока лишь как предположение, не подкрепленное
экспериментально.
В начале марта 1939г. Лео Сциллард, венгерский физик, давно уже эмигрировавший в
США, и Уолтер Зинн поставили эксперимент, который убедил их в том, что при
делении ядра урана действительно выбрасываются нейтроны. Почти в это же время
две другие группы ученых удостоверились в том же - группа Э.Ферми и Г.Андерсона
в Колумбийском университете и группа Фредерика Жолио-Кюри в Париже, в которую
входили также X.фон Халбан, Лев Коварски и Ф.Перрен. Последние немедленно
опубликовали в английском журнале сообщение - "Высвобождение нейтронов в ядерном
взрыве урана". Физики больше не сомневались в том, что практическое
использование ядерной энергии не за горами, но не всех это радовало. Напротив,
та часть ученых, которая понимала, чем это грозит человечеству при политической
ситуации, сложившейся в мире накануне второй мировой войны, была весьма
встревожена. Лео Сциллард, например, признавался впоследствии, что у него тогда
"почти не оставалось сомнений, что мир ждет беда".
В мир и так уже стучалась беда: всей Западной Европе грозила гигантская военная
машина фашистской Германии. Захватнические устремления Гитлера уже не
скрывались, и претензии его становились все наглее. Не существовало уже Австрии,
было ясно, что вот-вот германские армии хлынут на территории других государств.
Много ученых с мировым именем эмигрировали из континентальной Европы в США или
Англию, опасаясь фашистских концлагерей, куда их запрятали бы без малейших
колебаний. Но не так уж и мало прославленных физиков осталось в самой Германии.
Среди них были тот же О.Ган, К.Вейцзекер, В.Боте, В.Гейзенберг и многие другие.
Они прекрасно разбирались в физике атомного ядра и в идеях, связанных с
новейшими ее достижениями. Где была гарантия тому, что, уяснив себе, какие
возможности открываются в работах по высвобождению атомной энергии, Гитлер не
заставит этих ученых трудиться над созданием чудовищного оружия для порабощения
мира? Промышленный потенциал Германии очень высок, средств для этого Гитлер не
пожалеет, если только поверит в то, что это достижимо.
Понимая, какую угрозу таит опубликование новых данных по расщеплению ядра урана
в создавшейся обстановке, ведущие физики в США, прежде всего Лео Сциллард,
решили, что весьма своевременным было бы для ученых воздержаться от публикации
работ на эту тему. Предлагалось ввести добровольную самоцензуру, чтобы важные
данные не стали достоянием гитлеровской Германии. С этой целью Сциллард и
В.Вайскопф направили соответствующую телеграмму Ф.Жолио-Кюри. В Париже ее
получили 1 апреля 1939г. и... отклонили содержавшееся в ней предложение.
Первоначально французы ее восприняли вообще как первоапрельскую шутку, но затем
стали понимать всю ее серьезность. Что же было причиной их отказа? Во-первых,
Ф.Жолио-Кюри не был уверен в том, что это предложение будет поддержано всеми
физиками мира, полагая, что Сциллард и его товарищи выступают здесь лишь с
частной инициативой и вряд ли тот, кто добьется успеха в ближайшее время,
воздержится от патентования своего открытия. Во-вторых, Жолио-Кюри твердо
придерживался принципа М.Кюри - всегда публиковать каждый научный результат. И
наконец, пожалуй, самое важное. Коллектив фра
...Поділитися у соцмережах
