Жанр: Религия
История религий
...ую, остающуюся в кромешной тьме, "картинную галерею". Но даже вооружившись
фонарем, вы не всегда сможете всласть полюбоваться древними художествами. Они то
нарисованы на сводах крайне низких и узких тоннелей, где приходится ползти на спине, чтобы
что-то увидеть, то, наоборот, вознесены на высоту многих метров загроможденных
сталагмитами залов и, чтобы рассмотреть приглянувшийся сюжет, приходится взбираться на
крошечный уступ в нескольких метрах от пола пещеры с риском сломать шею.
Например, в известнейшей ныне французской пещере Ляско, о которой нам еще придется
немало говорить, путь к живописным
73
сокровищам идет через вертикальную шахту глубиной почти в 6 м, из которой невозможно
выбраться без веревочной лестницы. В громадной пещере Нио, проходящей через всю толщу
горы серией коридоров, залов, закоулков и шахт общей протяженностью 1200 м, живопись
начинается только через 400 м от входа. В пещере Фон де Гом, длиной в 130 м первые рисунки
встречают вас через 60 м от входа. Чтобы добраться до знаменитых фресок в гроте Трех Братьев,
надо полчаса идти по бесконечным темным коридорам и залам.
При том древние художники, в отличие от их нынешних собратьев, кажется, вовсе лишены
были профессионального честолюбия. Они избегали работать там, где жили их соплеменники.
Кроманьонцы селились, как правило, недалеко от входа в пещеру, если уж избирали этот вид
жилища, а рисовали подальше от стойбищ, в сокровенной тишине подземелий. Но особенно
любили они избирать галереями пещеры, вовсе не приспособленные для жилья, где никаких
следов повседневной жизни кроманьонца археологи так и не обнаружили. Как раз Ляско с ее
труднодоступностью и промозглостью оказалась особенно желанным местом для древнего
художника.
Но если живопись в верхнем палеолитие не украшала быт и не помогала добыванию пищи, то
зачем же старались пещерные художники?
Современному, утилитарно мыслящему человеку, услаждающему себя пищей и, в лучшем
случае, любованием красотой, трудно понять иные цели труда. Но странности палеолитической
живописи заставляют искать нетривиальный ответ.
Кроманьонцы навыкли хоронить в земле своих мертвецов. И если они стремились поглубже в
глубинах земли оставить изображения, то скорее всего и эти изображения имеют отношение не к
этому надземному, но к тому подземному (инфернальному) миру. Они пытались скрыть
изображения от глаз случайных зрителей, а часто - и от зрителей вообще - следовательно не
человеку были предназначены они, или уж точно - не всякому человеку. Это были картины,
предназначенные для обитателей подземного мира, для душ умерших и духов преисподней.
Это были картины того охотничьего рая, куда уходили предки и в котором они пребывали в
ожидании воскресения. Духи, в отличие от живых, не могут поражать животных стрелами и
копьями, но они нуждаются в крови жертвенных животных, чтобы там вести полноценную
(полнокровную) жизнь и помогать обитателям этого мира. И потому изображены на сценах
охоты истекающие кровью, умирающие животные. Это - вечно длящиеся жертвоприношения
усопшим. А сходящиеся и беременные животные вечно умножают стада жертвенных зубров,
лошадей, медведей, оленей и горных козлов. Жизнь того мира не прекращается, и жертва не
прекращается, и благоденствие предков не омрачается всегда возможным для кратковременно
живущих здесь людей забвением. Стремясь, видимо, утвердить жертвенный характер
изображений, древние художники подмешивали в свои краски частицы сожженной плоти
животных, их кровь и мозг, взятые, скорее всего, от телесных жертв.
Кое-где в залах, полных изображениями райских стад, ученые нашли остатки плошек
жировых светильников, охру и даже отпечатки в окаменевшем иле босых человеческих ног.
Видимо, посвященные в древние таинства жизни и смерти пробирались по бесконечным
запутанным коридорам в запретные для других подземные святилища и там, в мерцающем свете
чадящих ламп, танцем, песней и кто ведает как еще разрывали тот покров, которым отвека мир
живых отделен от мира усопших.
Крупнейший специалист в области палеолитической живописи А. Леруа-Гуран указал на
интереснейшую ее особенность - "исключительное единообразие художественного
содержания" - "образный смысл изображений, кажется, не изменяется с тридцатого до
девятого тысячелетия до Р.Х. и остается одним и тем же от Астурии (западная часть
Пиринейского полуострова. - А.З.) до Дона". Это явление сам французский ученый объяснил
существованием "единой системы идей - системы, отражающей религию пещер".
Географические пределы этой "религии" можно еще расширить, имея в виду очень сходные с
франко-кантабрийскими, хотя безусловно и несколько упрощенные, "провинциальные" росписи
Каповой пещеры Южного Урала. В чем причина казалось бы совершенно невозможного, в ту
далекую эпоху малочисленного и разделенного человечества, единства и устойчивости
художественного стиля мы, скорее всего, не узнаем никогда. Но это пространственное единство
и временная устойчивость стиля являются косвенным свидетельством того, что для
ориньякского и мадленского охотника живопись являлась не развлечением, не искусством для
искусства, но значительнейшим для жизни делом.
В эпоху верхнего палеолита религиозный гений человечества делает великое открытие.
Можно, нарисовав изображение жертвы, быть уверенным, что она вечно будет приноситься,
независимо от участия людей в тайнодействии. Жертву телесную, которую, судя
1 A. Leroi-Gourhan. Le religions de la prehistoire (Paleolithique). P., 1964. P. 83-84.
Пасущиеся в полях иного мира, отрицающиеся и размножающиеся животные, которых в этом
мире верхнепалеолитические охотники приносили в жертву, ища соединения с Богом, должно
быть отражали их веру в вечно длящееся жертвоприношение, свершающееся в том прекрасном
мире, куда, завершив земной путь, уходят люди, искавшие единения со своим Творцом еще в
этой жизни. Райские "поля великих жертвоприношений" изображались с великим тщанием в
сокровенной глубине пещер
по остаткам пищи на могилах, приносили уже неандертальцы, а то и синантропы,
кроманьонец дополнил жертвой изображенной, но оттого, не менее значительной, а напротив, не
единовременной, вечной. В великом поединке со смертью человек начал осваивать новый прием,
который, казалось бы, приближает победу.
Можно ли полагать этот новый прием "магическим"? Большинство исследователей
верхнепалеолитической живописи, как бы они
ее не объясняли, однозначно говорят - "да"1. Но такая однозначность ответа объясняется
двумя специфическими особенностями собственного сознания этих ученых. Будучи в своем
большинстве выходцами из протестантских обществ, они с детства заражены своеобразным
иконоборческим импульсом. В мысли о том, что сделанное человеком изображение ведет его к
изображенному объекту, такие исследователи усматривают "привкус жажды магического
обладания". Для них и христианская икона есть магический объект. С другой стороны,
протестантизм Лютера принципиально отрицает посмертную жизнь души. До последнего
воскресения и суда умерший пребывает как бы в беспробудном сне. Потому-то любые
заупокойные обряды не приемлются строгим лютеранством. Отсюда - стремление установить
отношение с душами умерших предков для ученых лютеранской культуры - это тоже
"суеверие", магизм.
Магия в этом случае превращается просто-напросто в "плохую религию". Однако смысл
магии можно определить намного строже. Магия есть определенная религиозная практика,
ориентированная на подчинение духов или положительное (привлечение их сил себе в подмогу)
или отрицательное (так называемая защитительная магия, когда воздействия духов стараются
избежать). В теистических религиях (то есть в таких, которые ориентированы на Бога-Творца)
магия занимает всегда более или менее скромное и подчиненное место. В тех же религиях, где
Бог-Творец "вынесен за скобки" актуальной религиозной практики и адепт всецело погружен в
мир духов (такие религии я именую демонистическими - от греч. "........" - дух, низшее
божество), магия становится, из-за устранения Бога-Творца, основной религиозной практикой.
Поэтому демонистические религии часто именуют магическими, или, попросту, магией,
оставляя право именоваться религией только за религиями теистическими.
В отличие от религиозного, магическое сознание стремится овладеть духовным миром,
подчинить его своей воле. Религиозное же сознание, напротив, желает само, избавившись от
своеволия, подчинить себя воле своего Создателя - Бога. Сама по себе палеолитическая
живопись не позволяет нам, как бы мы ее не интерпретировали, безусловно определить ее как
магическую или религиозную. Очень часто и религия, и магия пользуются одними и теми же
объектами, вкладывая в них различный смысл и пресле
1 P.J. Ocko, A. Roseirfeld. Palaeolithic Cave Art. L., 1967; T.G.E. Powell. Prehistoric Art. L., 1966.
P. 31-72; J. Maringer. The Gods of Prehistoric Man... P. 97-100.
дуя вовсе несходные цели. В руках палеоантрополога имеются только материальные объекты
и если он не установит за ними определенный духовный смысл, он может их с равным успехом
считать и магическими и религиозными.
"Магические практики, - указывал А. Йенссен, одним из первых усомнившийся в магизме
кроманьонской живописи, - представляют собой всего лишь аппликацию старинных культовых
действий, более не сознаваемых ясно и потерявших первоначально свойственный им
религиозный смысл"1. Но как установить, что имеем мы в верхнем палеолите - религиозное
стремление или его "магическую аппликацию"?
А. Бруннер в своем прекрасном исследовании указал на важнейшее отличие содержательной
стороны магии от религии: "Мы можем рассматривать магию как нечто враждебное собственно
религии, утверждающееся по мере увядания религиозной жизни и подмены идеи Бога интересом
к иным духовным сущностям". Это последнее замечание очень важно. Магист не может уютно
жить с Богом. Своим Творцом он овладеть не может, а потому предпочитает забыть о Нем,
вынести Его "за скобки" и остаться в мире духов - таких же сотворенных сущностей, как и он
сам, с которыми иметь дело попроще.
Итак, чтобы ответить на вопрос - магия или религия побуждала творить кроманьонского
художника, нам необходимо рассмотреть представления о Боге в верхнем палеолите.
ИДЕЯ БОГА В ВЕРХНЕМ ПАЛЕОЛИТЕ
Вернемся ненадолго к брюнскому захоронению. Когда ориньякские охотники хоронили
своего товарища, то они положили рядом с его телом посыпанные охрой бивни мамонта и
накрыли тело лопатками мамонта. Эта особенность погребального обряда была повсеместно
распространена в Евразии 35-20 тысяч лет назад. В могилах времени Ориньяка и Солютра
постоянно встречаются части черепов мамонта и его клыки. В самом Солютре, давшем название
культуре, в валлийском Пэйвилэнде, в немецком Клаусе, на пространствах Великой
южнорусской степи - повсюду археологи встречают захоронения этого типа. В Вестоницах
даже связанную, лишенную какого-либо погребального инвентаря женщину похоронили все же
под лопаткой мамонта. В Предмостье
1 А.Е. Jenssen. Oibt es Zauber handlungen // Zeitschrift fur Ethnologic. B. 75 (1950). 2
A. Brunner. Die Religion. Freiburg, 1956.
склеп ориньякских охотников также был устроен из лопаток мамонта. На Десне К.
Поликарпович обнаружил в 1935 году тридцать черепов мамонта и десяток бивней, уложенных
кругoм двух землянок. Здесь же обнаружил он и десять овальных пластинок мамонтовой кости
от 15 до 26 см длиной с геометрическими насечками, близкими к "ревуну" из Ля Роша и
австралийским ревунам. Сам Поликарпович назвал свою находку "верхнепалеолитическим
святилищем". Ревуны указывают, что оно как-то было связано с миром предков. На Северских
равнинах Северо-Восточной Украины никаких пещер найти невозможно и потому, видимо,
создатели святилища на Десне были вынуждены довольствоваться специально открытыми
землянками для совершения заупокойных обрядов и общения с духами предков.
Обилие находок бивней и черепов мамонта в могилах и святилищах Ориньяка и Солютра
привело к тому, что этих кроманьонцев стали именовать "охотниками на мамонтов", так же как
неандертальцев из-за находок складов медвежьих костей - "охотниками на медведя".
Сомневаться в том, что обитатели Евразии охотились 20-30 тысяч лет тому назад на мамонтов
не приходится. Однако зачем охотились они на этих огромных животных? Кажется, ответ ясен
- ради мяса и шкур. Но в действительности все не так просто.
Хотя мясо слонов вполне съедобно, а некоторые части тела - просто деликатес и до сих пор
высоко ценятся гурманами, такая гастрономия была сопряжена для ориньякского охотника с
очень большим, вряд ли оправданным риском и трудом. Вокруг было полно не менее вкусной,
но существенно более доступной дичи (олени, кабаны, лоси, зайцы), а также рыба и птица были
вполне достижимы после изобретения мощного (в человеческий рост) лука и оперенных стрел,
гарпуна, остроги и, наверное, рыболовной сети и удочки с крючком из рыбьей же кости. Нам
кажется, что в мамонте может привлекать возможность за раз добыть огромное количество мяса.
Но такое количество мяса охотнику могло быть и не нужно или нужно только в начале зимы,
когда мороз мог предохранить добычу от порчи. Ведь жили ориньякские и мадленские охотники
не бесчисленными дикими ордами, а небольшими группами по 6-12 человек. Наличие туш
огромных животных около стана только соблазняло хищников тундры разделить эту добычу с
человеком и тем самым могло подвергать жизнь людей неоправданной опасности.
Мамонтов между тем убивали не как исключение, но регулярно, как будто без них
кроманьонец никак не мог обойтись. Есть даже мнение, что это замечательное животное исчезло
по причине слишком пристального интереса к нему древнего человека. И интерес этот, кажется,
был не столько гастрономического, сколько
Жертвоприношение зубра. Костяная палетка из Абри Раймонден
(Дордонь, Франция).
Таинственные изображения животных, то приносимых в жертву, истекающих кровью, то
стоящих посреди какой-то конструкции, то заимствующих детали от разных видов живых
существ - весьма распространенный сюжет верхнепалеолитической живописи. О том, что
пытался выразить через эти изображения древний человек, мы можем только догадываться
религиозного свойства. Мамонт был необходим верхнепалеолитическому охотнику в
ритуале.
"Не имел ли кроманьонец намерения помещать своих умерших под покров этого громадного
животного, самые размеры которого должны были отпугивать злых духов" - высказывает
предположение Дж. Марингер1. Но вряд ли размеры убитого зверя могут отпугнуть сами по себе
даже геену и орла-могильщика. Скорее, размеры и мощь мамонта символизировали для
ориньякского охотника всемощное Высшее Существо, точно также как для неандертальцев
таким символом был пещерный медведь.
Примечательно, что и современные пигмеи Тропической Африки никогда не охотятся на
слона просто ради мяса. Эта опасная и трудная для них охота всегда сопряжена с
жертвоприношением. Слона они считают воплощением Высшего Бога, духом, покровителем
человека. Перед ним извиняются за то, что его убили, самые вкусные части (например, хобот)
хоронят в земле, а мясо едят с благоговением, в
1 J. Maringer. The Gods of Prehistoric Man... P. 137.
6 А. Зубов 81
надежде сопричаститься высшей Небесной Силе. Аналогию этих обрядов с обычаями
кроманьонца впервые усмотрел П. Вернер1.
Видимо, и для древних охотников Европы общение с мамонтом в жертвоприношении,
присутствие бивней и костей мамонта в могиле, в святилище было знаком богоприсугствия,
богообщения. Отдавая своих умерших покрову Того Существа, символом которого являлся
мамонт, кроманьонцы скорее всего уповали на приобщение своих умерших к Его свойствам
вечности, всемощности. Живя в мире дикой природы, досконально зная ее строй и порядок,
могли ли эти древние охотники лучше выразить идею божественного всемогущества в земных,
то есть в единственно возможных для всех нас образах, чем уподоблением мамонту
Божественного Существа?
В святилищах верхнепалеолитических пещер иногда находят маленькие глиняные модельки
шатров или землянок. Предполагают, что это - жилища душ умерших2. В пещере Фон-де-Гом
(Дордонь, Франция), в таком домике стоит мамонт с громадными бивнями. Может быть, это дух
умершего, уподобившийся уже своему божественному Творцу?
Культ мамонта безусловно доминирует в позднем палеолите Евразии, но и более древние
культы медведя не забылись полностью. Некоторые племена отдавали им предпочтение, а
возможно, оба эти культа сосуществовали в одних и тех же общинах.
Л. Зотз обнаружил в пещере Рейерсдорф (Глац, Силезия) вместе с памятниками мадленской
культуры черепa медведей в нишах и на вершине камня. Один из черепов, принадлежавший
медведице, был поставлен в специально устроенный "шкаф" и прикрыт камнем. В хорошо
сохранившемся черепе отсутствовала правая теменная кость, через это отверстие, видимо, был
удален мозг. Аналогичные находки были сделаны А. Лемози в Пеш Мерль (Франция). Находки
эти, как нетрудно заметить, очень сходны с неандертальскими из Драхенлоха и Петершёле.
В другой силозской пещере, Хелльмишхёхлль, Л. Зотз сделал в 1936 году еще более
интересную находку. Недалеко от входа он обнаружил специально захороненную голову
молодого (2-3 года) пещерного медведя вместе с костями бурого медведя. Археолог обратил
внимание, что зубы пещерного медведя были тщательно спилены незадолго до его гибели
(дентин на спилах не успел восстановиться полностью). В черепе были найдены орудия ран
1 P. Werner. Culte des cranes Represantation des esprits des defunts et des ancetves // L'histoirc
genevale des religions. P., 1948. P. 51-102.
2H. Breuil. Pratiques religieuses chez les humanites quaternaires // Scienza e Civilta. 1951. P. 45-75.
неориньякского времени. Вскоре после опубликования Л. Зотзом этой находки, этнолог В.
Копперс подсказал современную аналогию находке Зотза. Оказывается у гиляков и айнов
Сахалина и Курилл еще в начале XIX века был замечен обычай так называемого "медвежьего
праздника". Зимой, после солнцеворота, специально выращенный в неволе 2-3-летний медведь,
после торжественных ритуалов приносится в жертву. Его полагают посланцем к великому духу
и, по убеждению айнов, он будет ходатайствовать за племя перед этим духом в течение всего
года и особенно будет споспешествовать охотникам. Примечательно, что незадолго до
жертвоприношения зубы жертвенного медведя спиливаются "дабы он не причинил вреда во
время празднеств". "Обычай, бытовавший в эпоху палеолита, сохранился до наших дней среди
окраинных народов Северной Азии" - указывал Копперс1.
Аналогия еще более усиливается, если мы вспомним, что айны прежде чем убить
жертвенного медведя, подвергали его всяческим насмешкам, раздражали его. Дети и подростки
кидали в животное камни и дротики. И лишь затем разъяренного окровавленного зверя убивал
жрец. В гроте "Трех Братьев" (Франция) имеются хорошо известные изображения медведей, в
которых летят камни и стрелы и из пасти и носа которых потоком льется кровь. Очень возможно,
что здесь изображено жертвоприношение медведя по сходному с современным айнским обряду.
Но сохранение обряда у айнов и гиляков вовсе не значит, что и объяснения его сути дошли до
нас в неизменном виде. Обитатели Курильской гряды и Сахалина не в состоянии разумно
объяснить зачем они мучают и без того обреченного на жертву и при том весьма почитаемого в
принципе зверя. "Таков обычай" - отвечают они на все распросы этнолога. Да и то, что дух
принесенного в жертву медведя идет к Великому Духу гор, не есть ли позднейший домысл?
Обряд избиения медведя, появляющийся в верхнем палеолите, не мог не иметь тогда ясного и
хорошо сознаваемого людьми смысла. Скорее всего он как-то был связан с идеей страдания
Высшего Существа за грехи людей, он был ритуальным воспроизведением какого-то
божественного события, бывшего "во время oно" и связанного со страданием Бога,
Событие давно забыто гиляками, ритуал превратился просто в жестокий обычай, а убитое
животное уходит теперь к горному духу, чтобы помогать племени в охоте в наступающем году.
Но повсеместный страх, уважение, связанные с медведем, и по сей день
1 W. Koppers. Kunstlicher Zahnschliff am Baree im Altpalaolithikum und beiden Ainu auf Sachalin
// Quartar, 1938. P. 97-103.
6* 83
среди народов северной Евразии указывают нам на значительно более важную роль,
игравшуюся этим животным прежде. В палеолитической живописи изображения медведей редки
- он, видимо, не входил в число жертвенных животных заупокойного культа, а имел отношение
к миру живых. Но там, где медведь все же изображается, он часто имеет элементы иных
животных - то морду волка, то хвост зубра. Встречаются и изображения людей в шкурах
медведей, с медвежьими головами. Древний художник как бы старался сказать, что почитается
не медведь сам по себе, но существо, им отображаемое, и потому нет ничего предосудительного
в смешении черт, присущих различным животным, а то и человеку. Это последнее - особенно
знаменательно.
Если останки медведя редко встречаются в могилах кроманьонцев, то старая символика рогов
продолжает связываться с заупокойными представлениями. Отношение к рогу, как к символу
божественного могущества, перешло на бивни и даже иные кости скелета мамонта, который
поражал древнего человека своей мощью еще более, чем зубр или олень. Но там, видимо, где
мамонтов нелегко было поймать, приходилось ограничиваться рогами оленя, горного козла, а то
и газели (Передний Восток). На пространствах французского Центрального Массива, где из-за
сложного пересеченного рельефа мамонты были редки, в захоронениях обычно встречаются
черепа и рога благородного или северного оленя. Они сопутствуют в вечность не только
мужчинам охотникам, но и женщинам (грот Сан Жермен Ля Ривьер) и потому никак не могут
считаться простыми "охотничьими трофеями". Это - почти безусловно знак божественного
присутствия, надежда на приобщение вечной, божественной жизни. В Солютре мужчина был
похоронен в склепе в 1,8 м высоты, а внутри и рядом со склепом были заботливо положены рога
от 80 северных оленей и части костяка мамонта. В пещере Кафзех, на финикийском побережье
Средиземного моря, тринадцатилетний подросток лежал в могиле лицом к небу. На скрещенных
крестообразно его руках покоились рога лани1.
Однако ни древний культ медведя, ни рога оленей и бивни мамонта в могилах соплеменников
не могли в эпоху верхнего палеолита полностью успокоить рвущуюся за пределы этого земного
и временного мира человеческую душу. В пещере Ляско (Lascaux. Дордонь, Франция), которая,
скорее всего, была исключительно святилищем, но не местом обитания кроманьонца, нас
встречают некоторые изображения по сей день никем не объясненные сколь
1 J. Bar. Prehistory of Levant // Annual review of Anthropology. 1980. Vol. 9. P. 113.
ко-нибудь удовлетворительно. Начать с того, что в первом же зале процессию разнообразных
животных "ведет" по сводам странное трехметровое существо. Оно имеет хвост оленя, заднюю
часть дикого быка, горб зубра. Задние ноги напоминают слоновьи, передние - конские. Головой
животное это подобно человеку, а от темени отходят два длинных прямых рога, каких вовсе не
сыщешь в животном мире. Зверь этот, по мнению ряда исследователей, являет собой женскую
особь с подчеркнутыми признаками беременности1.
Если бы целью древнего художника была "охотничья магия", то он никогда бы не изображал
подобных монстров. Ведь чтобы поразить животное во время охоты, надо, с точки зрения
колдуна, как можно более точно воспроизвести его образ, а потом убить изображение. Даже если
согласиться (а это весьма сомнительно), что темные пятна на шкуре чудовища из Ляско - это
следы от камней охотничьей пращи, то непонятно зачем надо было стараться колдуну над
трехметровым изображением, занимающим центральное место среди изображений первого зала,
если животное такое все равно не встретишь в полях охоты.
Комбинированные изображения животных убедительно свидетельствуют против объяснения
палеолитического искусства как "охотничьей магии". Но зачем тогда понадобилось
кроманьонцам это странное существо?
"В подземных святилищах, - указывает французский искусствовед и палеоантрополог А.
Ламин-Эмперэр, - более многочисленны знаки... изображения фантастических животных,
существ полузвериной-получеловеческой природы, схематические изображения людей.
Напротив, в памятниках на открытом месте изображения преобладают над знаками,
"реалистическая" трактовка над схематической, изображения хорошо известных животных над
фантастическими, женские образы над мужскими...". В чем смысл замеченной ЛаминЭмперэром
закономерности?
Чтобы понять это, попробуем проследовать вслед за стадом, предводительствуемым
"чудищем", в глубь пещеры. После немалых усилий протискивания по узким коридорам мы
наконец оказываемся в последнем, находящемся глубоко под землей, небольшом зальце. Стены
его сохранили следы красной охры. Вспоминаются слова одного из крупнейших специалистов
по доисторической религии - Марии Гимбутас: "Пещеры, расселины, провалы
1 J. Maringer. The Gods of the Prehistoric Man... P. 94-95.
2Laming-Empcraire. Le signification de l'art rupeste paleolithique. Mothode et application. P., 1962.
Изображение ископаемого человека.
Одно из первых портретных изображений ископаемого человека, сделанное им самим.
Человеческая голова из Дольних Вестониц (Моравия, Чешская республика). Кость мамонта,
около 25 тыс. лет назад. Хотя этот "портрет" относится и к верхнему палеолиту, но вглядываясь
в черты лица изображенного кроманьонца мы не сможем не заметить печать ума и глубины на
этом совершенно человеческом лице
земли являются естественными явлениями исконной утробы Матери. Идея эта уходит в
...Закладка в соц.сетях
