Жанр: Религия
Зороастрийцы. верования и обычаи
...ому самим
Тансаром некоему Гушнаспу, бывшему вассалу Аршакидов, правившему горным
княжеством Табаристан на севере Ирана. Эту область было трудно покорить силой, и
Тансар от имени Ардашира написал Гушнаспу письмо, чтобы убедить его добровольно
подчиниться новой власти. Дошедшее до нас письмо является ответом на одно из
писем Гушнаспа. В нем Тансар отвечает на многочисленные, полные сомнений вопросы
и опровергает одно за другим критические замечания, высказанные северным
правителем. В религиозной сфере Гушнасп, как кажется, обвинил Ардашира "в
отречении от традиций, которое, может быть, и верно с мирской точки зрения, но
не хорошо для дела веры" (Тансар-наме, 36). На это обвинение Тансар выдвигает
двойное возражение. Во-первых, пишет он, не все старые порядки хороши, а
поскольку Ардашир "более щедро наделен добродетелями, чем прежние правители... то
его обычаи лучше старых". Во-вторых, утверждает он, вера пришла в такой упадок
после разрушений, учиненных Александром, что при Аршакидах уже нельзя было точно
знать старые "законы и обряды", а потому вера "должна быть восстановлена
человеком правдивым и здравомыслящим... потому что до тех пор, пока вера не
истолковывается разумно, она не имеет прочной основы". Ардашир притязал, таким
образом, на получение полного права делать такие изменения, какие ему
заблагорассудится, и изменения эти одинаково одобрялись Тансаром, невзирая на
то, были ли это нововведения или же восстановление старых порядков.
То, что притязаниям Ардашира отважно противились некоторые его единоверцы, видно
из протестов Гушнаспа против "излишних кровопролитий, которые совершаются по
приказу Ардашира среди тех, кто выступает против его решений и указов" (Тансарнаме,
39). На это Тансар отвечал, что люди стали нечестивыми, а поэтому их самих
следует обвинять в казнях и убийствах, а не Царя царей. "Кровопролития среди
людей такого рода, даже кажущиеся чрезмерными, мы считаем жизненно важными и
здравыми, живительными, подобно дождю для земли... потому что в будущем основы
государства и религии будут этим всесторонне укреплены..." (Тансар-наме 40).
Остается, однако, неясным, какие именно религиозные мероприятия Ардашир, по
признанию Тансара, проводил в жизнь путем кровопролитий. Существует несколько
источников по истории ранних Сасанидов, и можно найти в них разные меры,
которыми Ардашир и персидские жрецы могли бы ущемить и рассердить своих
зороастрийских единоверцев. Так, вместо прежнего братства местных общин была
создана единая зороастрийская церковь под прямым и авторитарным управлением
Персии; это сопровождалось установлением единого канона авестийских текстов,
одобренных и утвержденных самим Тансаром. Это событие описывается в пехлевийском
сочинении Динкард следующим образом: "Его Величество Царь царей Ардашир, сын
Папака, следуя Тансару как своему религиозному руководителю, повелел, чтобы все
разрозненные учения [то есть те, сохранить которые приказал еще Аршакид Валахш]
были доставлены ко двору. Taнcap встал во главе и выбрал те, которые были
достоверными, а остальные исключил из канона.Он издал такой указ: впредь верны
только те сочинения, которые основываются на религии поклонения Мазде, потому
что отныне нет недостатка в точном знании относительно их" (Динкард 412, 11-117;
Zaehner, 1955, с. 8). В другом месте в том же сочинении предсказывается, что не
будет мира в иранских землях до тех пор, "пока не признают его, эрбада Тансара,
духовного вождя, красноречивого, правдивого, справедливого. А когда они признают
и подчинятся Тансару... эти земли, если они пожелают, обретут спасение вместо
отхода от зороастрийской веры" (Динкард 652, 9-17).
Изменения в календаре
Событием, затронувшим каждого члена общины и отражающемся на единстве ее до сего
дня, стала реформа зороастрийского календаря. Известно, что календарные
изменения принадлежат к числу самых трудных для проведения реформ в любом
обществе, и то, что Ардаширу удалось провести их в свое правление (первое в
новой династии), указывает на его громадную власть и энергию, хотя он и не сумел
сделать все точно так, как задумал.
Задолго до падения династии Аршакидов ученые жрецы в Парсе, интересуясь
проблемами хронологии, задумались о точном измерении времени. Еще при первых
Ахеменидах персы знали о египетском календарном годе, насчитывавшем 365 дней,
поделенном на двенадцать месяцев по тридцать дней каждый (как у иранцев и у их
соседей), но с пятью дополнительными днями в конце двенадцатого месяца. В
парфянскую эпоху в 46 г. до н.э. римляне при Юлии Цезаре тоже приняли
календарный год из 365 дней, и, может быть, это побудило персидских жрецов
разработать реформу зороастрийского календаря, которую они смогли провести в
жизнь при Ардашире. Они точно придерживались египетского образца, просто
прибавив пять дополнительных дней к обычному году из 360 дней и назвав эти дни
"днями Гат" или Гах по пяти группам гимнов Зороастра. Это было одновременно и
практической, и благочестивой мерой, так как дало возможность использовать
авестийские названия пяти Гат в качестве имен дней во время богослужений в эти
дни, тогда как в обычные дни при богослужениях обращались к соответствующему
божеству-язата данного дня.
Очевидно, предполагалось, что "дни Гат" будут оставаться вне религиозного года,
чтобы не нарушать его давно уже освященных установленных обрядов, но при их
введении возникло одно большое осложнение. По традиции, по всей стране
возвращение усопших душ-(фраваши) в свои прежние дома приветствовалось во время
празднества Хамаспатмаэдайа в последнюю ночь старого года (то есть, по
календарю, ночью 30-го числа месяца Спэндармад). Считалось, что фраваши проводят
ночные часы в домах, получая дары и пользуясь поклонением своих потомков, а
затем, совершив обряд прощания на заре следующего дня, удаляются до того, как
взойдет солнце первого дня Нового года. Теперь же на этот древний обычай
покушались введением пяти дополнительных дней между 30-м числом месяца
Спэндармад и 1-м Фравардина, что и произвело в результате страшную путаницу.
Новые дни так и назвали "украденными", так как оставалось такое ощущение, будто
они выкрадены из обычного года. Поэтому когда они были введены в первый раз, то
их, насколько это оказалось возможным, игнорировали. Соблюдение официального
Ноуруза и остальных праздничных дней, согласно новому календарю, должно было
вводиться силой, вполне возможно, под страхом смерти, но народ в целом,
очевидно, придерживался празднования тех дней, которые считал действительно
святыми, то есть на шесть дней раньше в каждом случае. Считая дни таким образом,
люди встретили 30-е Спэндармада первого года тогда, когда по реформированному
календарю было еще только 25-е Спэндармада. Следовательно, должно было пройти
целых десять дней с той ночи, когда они приветствовали возвращение фраваши, до
рассвета первого дня официального Ноуруза, когда им разрешили открыто
попрощаться с душами предков.
Даже самим реформаторам пришлось соблюдать продолжительные обряды в честь
фраваши в течение пяти "дней Гат", которые и стали впоследствии именоваться
розан фравардиган, то есть "дни фраваши" (фравард -это персидская форма
авестийского слова раваши). С этого времени дублирование празднеств
продолжалось, так что основная масса населения отмечала каждый праздник дважды:
один раз по официальной дате в реформированном календаре, а второй раз в тот
день, который считался действительной датой празднества. Такая практика, видимо,
оказалась слишком широко распространенной и всеобщей, чтобы ее можно было
устранить даже самым жестоким правителям, я в конце концов при Хормизде I, внуке
Ардашира, персидские реформаторы пошли на компромисс и установили соединение
новых и старых священных дней продолжающимися шестидневными празднествами.
Только Новый год - Ноуруз, который по своей сути является праздником одного дня,
не мог быть приспособлен к этому, и опоры относительно того, в какой день
наступает настоящий Ноуруз - 1-е или 6-е Фравардина, продолжались на протяжении
всей сасанидской эпохи, что нашло отражение в пехлевийских сочинениях. Оба эти
дня празднуются зороастрийцами отдельно до сих пор и называются разными именами.
Еще одна трудноразрешимая проблема возникла в связи с "днями фраваши", поскольку
реформаторы настаивали на том, что этих дней всего пять, то есть приравнивали их
к "дням Гат". Приверженцы же прежнего календаря считали (из-за путаницы,
возникшей в первый год реформы), что дней должно быть десять, то есть с 25-е
Спэндармада по 1-е Фравардина. Бируни, мусульманский автор, опиравшийся на
зороастрийские источники, заметил, что люди были очень обеспокоены этим
обстоятельством, "ибо оно является одним из установлений их веры, а также из
осторожности, ибо они не могли установить это между собой в точности..." (Бируни,
1957, с. 236).
Продлевая празднество, люди могли в любом случае избежать опасности не исполнить
своего долга по отношению к фраваши. Священнослужители-традиционалисты были
настолько убеждены в правильности этого продления, что даже сделали одно
небольшое изменение в одном из стихов Фравардин-яшта (стих 49), который теперь
гласит: "Мы поклоняемся благим, могучим, святым фраваши праведных, которые
устремляются в свои дома во время Хамаспатмаэдайа. Потом они пребывают здесь
десять ночей". Первоначальным вариантом было, возможно, "целую ночь" или что-то
в этом роде.
Другой замечательной чертой раннего сасанидского календаря было то, что Ноуруз
отмечался 1-го Фарвардина, но не весной, а осенью. Это было наследием
парфянского времени, восточноиранской традицией, которая осталась неизменной,
поскольку причины первой сасанидской реформы календаря были, как кажется, более
практическими, нежели религиозными. В конце концов, эта реформа, как бы в
насмешку, привела к значительному увеличению религиозных обрядов и причинила, в
теологическом плане, большой ущерб вере. Значимость прежнего религиозного года с
семью обязательными священными днями была уже преуменьшена в ахеменидское время
тем, что установили дополнительные праздничные дни в честь каждого из
бессмертных святых - Амэша-Спэнта, и календарь стал таким сложным, что его
воспитательные цели оказались в тени. Количество празднеств-гахамбаров
увеличилось с шести до тридцати шести, а седьмой праздник - Ноуруз - удвоился и
отмечался после десятидневного празднества в честь фраваши. Все это постепенно
затмило значение великих обязательных празднеств, и позднее важная связь между
Ноурузом и гахамбарами в значительной степени утратилась.
Иконоборчество и священные огни
Не довольствуясь одними изменениями календаря, Сасаниды провели, видимо, в
начале своего правления еще одну реформу, вызвавшую много споров, - запретили
использование изображений при богослужениях. В эпоху Сасанидов из храмов убрали
статуи и там, где это было возможно, вместо них установили священные огни. Повидимому,
Сасаниды были убежденными иконоборцами еще до прихода к власти, потому
что мусульманский историк Масуди в своих "Золотых лугах" утверждает: хотя в их
храме в Истахре когда-то находились идолы, они были убраны в далеком прошлом, и
вместо них там установили священный огонь. Несомненно, это был "Аташ-Бахрам", и
посвящался он, по-видимому, самой Анахид, поскольку в сасанидской надписи III в.
н.э. упоминается как "огонь госпожи Анахид". Сын и преемник Ардашира Шапур I (он
был уже достаточно взрослым для того, чтобы сражаться рядом со своим отцом
против Ардабана) назвал одну из своих дочерей, очевидно, в честь этого огня
Адур-Анахид.
Можно предполагать, что огонь этот был учрежден по крайней мере еще при
Ардашире. Таким образом, с почитанием изображений, введенным в зороастризм при
ахеменидском Артахшатре, или Артаксерксе II, было покончено, наконец, благодаря
мерам, принятым, как кажется, при сасанидском Артахшатре, то есть Ардашире I
(имена этих двух царей имеют одно и то же происхождение). Может, на это и
намекает Тансар, заявляя Гушнаспу: "На мой взгляд, этот последний Ардашир
гораздо достойнее, чем Ардашир древности" (Тансар-наме 66). Данное утверждение
имело тем большее пропагандистское значение, так как Аршакиды неправомерно
претендовали на то, что будто бы они ведут свое происхождение от ахеменидского
Артахшатры.
Сасаниды деятельно проводили кампанию иконоборчества. В Армении внук Ардашира -
Хормизд-Ардашир, как рассказывали, даже разбил статуи усопших и установил
священный огонь (видимо, вместо статуй) в храме Ормазда в Пакаране. Однако эта
кампания была довольно длительной (дела, касающиеся устранения статуй,
упоминаются еще в своде законов VI в. н.э. - "Мадигани-Хазар-Дадестан" - "Книге
тысячи судебных решений", называемой также "Сасанидским судебником"), потому что
она, так же как и календарная реформа, должна была причинять множество огорчений
и возбуждать упорное сопротивление Сасаниды преследовали лишь употребление
изваянии в качестве объектов культа, но сами продолжали изображать
зороастрийские божества, включая Ормазда, в антропоморфном виде, согласно
традициям, установившимся в эпоху Селевкидов.
Одним из замечательных образчиков наглядной пропаганды, проводившейся Ардаширом,
можно считать грандиозный каменный рельеф на скале Накши-Рустам[47 - НакшиРустам
- позднейшее название рельефа на скале, возникшее в то время, когда в
Иране никто не знал, что изображено на рельефе.] рядом с гробницами Ахеменидов,
неподалеку от Истахра. На этом рельефе изображен царь-победитель верхом на коне
перед лицом самого Ормазда, который тоже восседает на коне, в короне,
напоминающей башенку, и держит в одной руке пучок прутьев - барсом, а другой
передает царю венец верховной власти. Определить, кто царь и кто бог, можно по
надписям, высеченным на боках коней на трех языках: среднеперсидском, парфянском
и греческом (причем Ормазд в греческой версии, как это и должно быть, именуется
Зевсом). И в то время как конь Ормазда попирает копытами существо, на голове
которого вместо волос растут змеи (вероятно, Ахримана), конь Ардашира топчет
распростертую фигуру, представляющую, несомненно, Ардабана V, поражение которого
приравнивается, таким образом, к победе над силами зла.
На сасанидских (рельефах имеется много других изображений божеств, среди них -
Михр (древнеиранский Митра) в расходящейся лучами короне, роскошно одетая
Ардвисур-Анахид и Вахрам все еще в виде греческого Геракла: обнаженный, с
львиной шкурой и дубинкой. Следовательно, Сасаниды не порвали с иконографией
парфянского периода, а лишь положили конец использованию изваяний в культовых
целях. Одним из результатов этих мероприятий стало то, что среднеперсидские
слова башн и башнбад (соответствующие парфянским багин и багнапат), означающие
храмовое изваяние и жреца при нем, хотя они и засвидетельствованы в
незороастрийских источниках, в пехлевийских сочинениях никогда не встречаются.
Одновременно с уничтожением изваяний проводились решительные мероприятия по
установлению священных огней, что на первый взгляд противоречит обвинению
Гушнаспом Ардашира, будто "он убрал огни из храмов огня, погасил и упразднил их,
и никто до сих пор не посягал так против веры" (Тансар-наме 47). Тансар признает
тяжкое обвинение, но объясняет, что это были огни правителей, зависимых от
Аршакидов, не имевших на огни древних полномочий. Это, утверждает он, "явное
новшество, установленное ими без санкций царей древности", а потому Ардашир и
"снес храмы и конфисковал храмовое имущество". Время веротерпимого царствования
Аршакидов миновало, и при Сасанидах лишь один царский огонь мог гореть в Иране.
Уничтожение местных династийных огней должно было глубоко оскорбить гордость и
благочестивые чувства многих зороастрийцев.
Сасаниды (которые во всем, в чем только возможно, подражали великим
предшественникам Ахеменидам) придавали царским огням большое значение. Ардашир
поместил изображение своего огня, поднятого на массивном пьедестале, на
оборотной стороне монет, что стало впоследствии обычным для этой династии. Кроме
того, предполагают, что Ардашир учредил много огней Атахши-Вахрам[48 - Атахши -
Вахрам - букв. "огонь Вахрама", "огонь Вэрэтрагны"] (то есть великих огней) в
провинции Парс. Сам Ардашир оставил после себя только несколько кратких
надписей, выполненных, как мы видели, так же как и надписи Дария Великого, на
трех языках; его сын Шапур I приказал высечь большую надпись на тех же трех
языках - среднеперсидском, парфянском и греческом с их тремя различными шрифтами
- на гладких каменных стенах Ка'байи-3ардушт у Накши-Рустама. Первая половина
надписи описывала свершения Шапура I и его победы в войнах против Рима (персы
наследовали вражду со своим западным соседом от парфян). Вторая часть надписи
рассказывает об учреждении священных огней и о мелких пожертвованиях в честь
членов царской семьи и других лиц, помогавших установлению и укреплению
правления Сасанидов.
Упоминаемые огни были "пад-нам-адур", или "поименованными огнями", наподобие
тех, которые первые аршакидские цари учредили в Нисе; Шапур I, обогатившийся в
завоеваниях трофеями, учредил пять священных огней: один ради своей собственной
души, другой ради души своей Царицы цариц Адур-Анахид и по одному огню для
каждого из своих трех сыновей, сражавшихся вместе с ним в войнах против римлян.
Шапур I также назначил ежедневные пожертвования, которые совершались ради душ
других членов царской семьи и прочей знати. Эти пожертвования включали овцу,
хлеб и вино - те же самые приношения, которые Камбиз повелел совершать ежедневно
у гробницы Кира.
Возвышение Кирдэра, второго великого первосвященника
Установление священных огней упоминается многократно в надписях Кирдэра, который
был вторым великим первосвященником эпохи Сасанидов, очень могущественным и
жившим долго. Его высокое положение видно уже из того факта, что он единственный
из простых людей, кому было позволено высекать надписи на манер царей; правда,
его надписи высекались лишь по-среднеперсидски. Одна из принадлежащих ему
надписей помещена (в правление последующего царя) под надписью Шатура I на
Каабе. Вторая высечена на поверхности скалы Накши-Рустам, а третья - в НакшиРаджаб,
в скалистой нише неподалеку, на другой стороне широкой долины (рядом с
ней изображение самого Кирдэра). Четвертая и самая длинная надпись Кирдэра
находится в Сармешхеде, ныне глухом и пустынном уголке Парса. Во времена
Сасанидов это была хорошо орошенная и плодородная местность, и Кирдэр, повидимому
владевший здесь землей, повелел высечь эту большую надпись (теперь
сильно попорченную) как память о себе рядом с усыпальницей для своих костей (над
надписью в отвесной скале вырублена оссуарная ниша).
Впервые Кирдэр упоминается в надписи Шапура, где он, так же как и Тансар до
него, носит титул эрбад(строка 28-я парфянской версии, 34-я - среднеперсидской).
Хотя Кирдэр был тогда еще молод, Царь царей (как повествует собственная надпись
Кирдэра) уже назначил его "обладающим полной властью над духовенством при дворе
и во всех областях и местностях по всей державе" (Надпись в Сармешхеде, строки
3-4). Благодаря его действиям, как говорят сам Кирдэр (Надпись в Сармешхеде,
строки 4-6), "религиозная деятельность усилилась, было учреждено много огней
Вахрама, множество жрецов были счастливы и пpoцвeтали... Ормазд и божества-язаты
получили большую пользу, а Ахриману и дэвам был причинен большой вред". Затем,
объявляет он, "изваяния были разрушены, убежища дэвов уничтожены, установлены
обители благих божеств" (Надпись в Сармешхеде, строки 30-31). Этим утверждалось,
что священные огни (которые, как считалось, трижды в день посещались благими
божествами) основаны вместо культовых изваяний, которые, как считали иконоборцы,
населены дэвами. Дэвы могли проникать в изваяния, воздвигнутые нечестивыми
людьми, и присваивать себе приносимые этим изваяниям жертвоприношения. Таким
образом, благодаря разрушению этих изваянии и умножению религиозных церемоний
"большое удовлетворение настало в стране для благих божеств, а также для Воды,
Огня и Скота" (Надпись в Сармешхеде, строка 28).
Кирдэр упоминает лишь две разновидности священных огней: "Огни Вахрама" и просто
"огни" без каких-либо определений - то есть, очевидно, "Атахши-Адуран", как
назывались обычные местные огни, соответствовавшие огням приходских храмов.
Однако книга сасанидских законов доказывает, что в то время существовал и третий
вид огня, который мог гореть в священном месте. Огонь с его постоянной
потребностью в топливе и уходе содержать оказалось гораздо дороже, чем изваяние;
поэтому когда последние удалялись из скромных мест богослужений (наподобие
домашней часовни или деревенской святыни), то их замещали, может, только на
время "Маленьким огнем" - Адурог, который зажигался с целью очищения помещения
от злых сил, привлеченных поклонением изваяниям.
Такой огонь мог быть разожжен на месте или же зажжен от углей домашнего очага, а
присматривать за ним мог мирянин, если только он находился в состоянии
ритуальной чистоты. Иногда (как показывает судебный процесс VI в. н.э.)
"Маленький огонь" становился таким же почитаемым, как и изваяние, которое он
заменил, и поддерживался бесконечно. Полностью такой огонь назывался Адурогипад-дадгах,
то есть "Огонек на законном месте" (авестийские даитйа гату), -ныне
дадгах.
Кирдэр занял такое положение, как явствует из надписи Шапура I, потому, что он
сопровождал Царя царей в его римских кампаниях. Кирдэр рассказывает, что в чужих
странах, где ему пришлось побывать в этих походах, - в Сирии и Киликии, в
Каппадокии и Понте, в Армении, Грузии и Албании - всюду он учреждал священные
огни и назначал жрецов служитьим (Надпись в Сармешхеде, строки 37 и сл.).
Эти огни (о некоторых из них, видимо, и сообщает Страбон) были основаны,
очевидно, еще в ахеменидские времена и добросовестно поддерживались потомками
бывших персидских колонистов. Кирдэр заявил, что он защитил храмы и их прихожан
от грабежа и установил в них порядок. В следующем столетии, когда эти
расселившиеся по Малой Азии зороастрийцы снова подпали под владычество Византии,
христианский автор св. Василий, пытавшийся обратить их в христианство, сообщал,
что они "придерживаются своих странных обычаев и не смешиваются с другими
народами; заставить их образумиться невозможно, ввиду того, что дьявол
улавливает их по своему желанию. У них нет ни книг, ни вероучителей, и
воспитываются они безрассудным образом, усваивая свою нечестивость изустно от
отца к сыну... они помешаны на беззаконных браках, верят в огонь, как в бога, и в
другие подобные вещи" (Избранные письма, CCLVIII). Это сообщение, хотя и
составленное во враждебных выражениях, живо показывает твердость веры среди
небольших общин зороастрийцев и их зависимость от устной традиции, не
подкреплявшейся письменными свидетельствами.
Кирдэр относит к числу своих многочисленных благочестивых свершений поощрение
того, что Василий определяет как "беззаконные браки", то есть браки-хваэтвадата,
называвшиеся по-среднеперсидски хведода (Надпись в Сармешхеде, строка 45). Такие
браки заключались между членами царской семьи, видимо, еще до того, как Сасаниды
пришли к власти. Так, Ардашир, сын Папака, женился на Денак, дочери Папака, а
Шапур I сделал собственную дочь, Адур-Анахид, своей Царицей цариц. Кирдэр не
только рассматривал этот обычай, который возмутил Василия, как добрый, но, так
же как и святой, он был уверен в том, что приверженцы других религий "уловлены
дьяволом", и при последующих царях предпринял решительные меры для уменьшения
количества иноверцев в Иране. "Страшный удар и вред, - говорит Кирдэр, - были
нанесены Ахриману и дэвам, а лжеучение Ахримана и дэвов исчезло из страны, и в
него больше не верили. И иудеи, и буддисты, и брахманы, и арамеи-христиане, и
говорящие по-гречески, и манихеи подверглись гонениям" (Надпись в Сармешхеде,
строки 29-30).
Пророк Мани
С возвышением Сасанидов возникло манихейство, злонамеренно проникшее к самому
персидскому двору в лице пророка Мани. Мани был иранцем из благородной
парфянской семьи, но его отец вступил в общину аскетов (возможно,
эльхаизитов)[49 - Эльхаизиты - родственная ессеям иудео-христианская секта,
основанная Элксаем в начале II в. н.э.] в Вавилонии, и Манн вырос там и говорил
по-арамейски. Достигнув зрелости, он почувствовал побуждение проповедовать
собственную религию, которая была эклектической и включала в себя зороастрийские
элементы. Мани, видимо не имевший в юности прямых контактов с зороастризмом,
усвоил некоторые его основные принципы через иудео-христианскую и гностическую
традицию. Так, он верил в бога и в дьявола, в небеса и в ад, в три эпохи, в
посмертный суд над каждым человеком, в конечную победу над злом, в Последний Суд
и в вечную жизнь блаженных праведников среди сил небесных. Что касается этого
мира, то его учение было глубоко пессимистическим, так как он смотрел на мир как
на полное воплощение зла и считал, что для человека лучше всего возможно в
большей степени отказаться от мирского, вести тихую, аскетическую жизнь и
окончить ее в целомудрии, так, чтобы душа могла бы попасть на небеса, а сам
человек не участвовал бы в увековечении страданий на земле.
Учение Мани было, таким образом, прямо противоположно положительным,
жизнелюбивым принципам зороастризма. Тем не менее, он с почтением относился к
старой вере - религии великих аршакидских царей, в правление которых он родился,
к религии, которую Сасаниды, в свою очередь, защищали. Мани считал, что и
зороастризм, и христианство, и буддизм - это по происхождению одна и та же
правильная вера, искаженная людским непониманием, и он послан восстановить ее.
Поэтому, проповедуя в Персии, он готов был представить свою религию в
зороастрийском обличье и даже "переводил" имена многих божественных существ
своего пантеона именами зороастрийских божеств-язата. Такой подход вызвал
большой гнев у зороастрийских жрецов, которые называли манихеев
...Закладка в соц.сетях
