Жанр: Психология
Семья и как в ней уцелеть
... дает благостное чувство единства.
Джон. Вы, кажется, партийную конференцию описываете? Все они там сидят, тоску
друг на друга наводят. Вдруг встает один, самый запальчивый, и говорит: "Те, другие -
сборище невиданных подлецов, левее - или правее - не рождалось в нашей великой
стране. Если они придут к власти - или у власти останутся - это кончится катастрофой.
Поэтому мы должны власть взять - или не отдавать; но битва предстоит страшная,
чудовищная, нам некогда отдыхать, развлекаться, мы должны воевать и бороться,
бороться и воевать, в общем, драться". Оратор сел - а в зале-то оживление, будто чаю с
булочками напились, все глядят веселей. Просто сияют довольством, излучают
доброжелательность. Но призови их оратор позабыть распри и всем вместе хорошо
провести время, его бы точно линчевали на месте. Почему же громкие призывы воевать,
воевать и опять воевать обычно всех расслабляют и настраивают миролюбиво?
Робин. Тот же механизм в действии: раздражение, разрушительные - "плохие" -
эмоции отделяются от умиротворения, добродушия и направляются исключительно на
партию соперников, что очищает "хорошие" эмоции и придает им силы. Конечно,
вызванный таким фокусом "свет добра" недолговечен, ведь это обман зрения, и через
какое-то время недостатки "своих" уже лезут в глаза. Но вы ненадолго получаете
"отсрочку" от пристального взгляда на реальность, а она такова: каждый - включая вас - и
плох, и хорош. Тут требуется взгляд на вещи взрослее, трезвее, он остудит вас, даже
немного подавит. И поэтому вам легче, если можно ненавидеть врага. Люди, пережившие
вторую мировую войну, вспоминают "повальную" отзывчивость, "массовую" сердечность
и удивляются, куда все делось в мирное время.
Джон. Я слышал, тогда снизился обычный процент тяжелых душевных заболеваний.
Робин. Да, сведения есть. Надо сказать, что этот параноидный механизм часто
включается в общественных масштабах в периоды депрессии. Помните, к примеру,
промышленную забастовку в Гранвике в 1977 году?
Джон. Недели длилась... Сотни пикетов, стычки, схватки у ворот - постоянно в
теленовостях показывали. И каждый, кто не считал себя "всяким там", поднимался на
демонстрацию. Забастовка захватила воображение всех.
Робин. Но общественный резонанс удивлял, ведь событие его не оправдывало. Я не
понимал, почему буквально все слои общества были взбудоражены и вовлечены в
происходящее, пока не поймал себя на мысли, что и у меня руки чешутся пойти кинуть
парочку кирпичей. И тогда вдруг оживился, приободрился, а то тоска грызла. Ага, сказал я
себе, вот же в чем дело: Гранвик привлек всеобщее внимание, как раз когда всем нам
предстояло осознать плачевное состояние британской экономики и перспективу
неуклонного снижения жизненного уровня. Я вспомнил, что от этого часто впадал в
уныние, но "заводясь" из-за Гранвика, мысленно включаясь в борьбу, чувствовал какой-то
подъем, получал "заряд" адреналина.
Джон. Вскоре интерес к забастовке погас, а она не принесла никаких результатов. Что
ж, принцип механизма ясен. Жизненный уровень каждого падает, потому что меняется
мир, чего мы не в силах предотвратить, отсюда мы все подавлены. Но если всех нас
разделить на две большие команды, и одна затянет, что мы бы все разбогатели, не будь
жадных, эгоистичных хозяев, а другая станет утверждать, что и до сих пор бы не обеднели,
но эти ограниченные тред-юнионы, эти лентяи-рабочие... у нас же прямо розыгрыш кубка
получится! Каждому позволена агрессивность - волнуйтесь на здоровье и забудьте про
гнетущие и сложные реальные экономические проблемы!
Робин. Совершенно верно. Конечно, реальные проблемы так не решаются, ведь чтобы
их разрешить, необходимо обернуться лицом к фактам, какими бы удручающими они ни
были. И нам необходимо сотрудничество, чтобы добиться успехов.
Джон. Итак, параноидный образ действий на самом деле может нас ненадолго
взбодрить. Но и платить за это придется...
Робин. Да. В "гомеопатических" дозах от него нет вреда - если знаем, что делаем, и
способны переключиться и вернуться в обыкновенный "режим" деятельности, как
поступает большинство людей, поболев на спортивных соревнованиях, поучаствовав в
политических дебатах. Он нас стимулирует без побочных явлений, сказывающихся на
других людях. Это Вам пример того, как нормальный человек может "впасть" в детство,
думать и действовать свободно, словом, может пошалить немного, когда нет
необходимости вести себя осторожно и с предельной серьезностью. Но человек тут же
откажется от ребячества и вернется ко взрослому мышлению, если требуется точная,
взвешенная оценка событий.
Джон. Но, как Вы отметили, настоящие экстремисты не способны к этому
переключению - они зациклились на параноидной фазе. Что же происходит, когда такие
приходят к власти в государстве?
Робин. Все зависит от степени помешательства. Если лидер основательно "заблудился"
в непроясненных "границах", но ловок и способен внушать доверие, получим ситуацию,
подобную имевшей место в нацистской Германии. Это доведенный до абсурда
параноидный механизм в действии, используемый систематически ради объявления
какого-то меньшинства "козлом отпущения" для того, чтобы возмущенное, обманутое в
своих надеждах население вымещало недовольство режимом на этих "козлах". А
поскольку лидер очень нечетко представляет свои собственные "границы" и считает себя
всемогущим - почти Богом - он должен контролировать все и вся, любую сторону жизни,
чтобы не обнаружилось расхождения с его фантазией. Ну, простейший пример: всякий раз
вскидывая руку, Гитлер хотел, чтобы его жест каждый повторял.
Джон. Да. И, наверное, наоборот: чем больше каждый потворствует диктатору, тем
больше диктатор запутывается в "границах".
Робин. Да, я думаю, тут одна из причин, почему власть развращает. Властитель все
безвозвратнее утрачивает связь с реальностью, ведь не получает отпора, необходимого для
уяснения своих "границ". И чем он безнадежнее, тем больше опасается
индивидуальности, несходства: он это не санкционировал - как же так? Несходство
указывает на его "пределы", открывает, что он не все на свете, не Бог. Поэтому диктаторы
обожают мундир и единообразие, без удержу ненавидят и уничтожают отличное,
отдельное - с лица необщим выраженьем. Евреи обладают сильной, яркой, очевиднейшей
индивидуальностью, и отсюда - всегда мишень для любого новоявленного Бога.
Джон. Люди иного цвета кожи - следующая. Ведь диктатор не в силах запретить эту
несхожесть.
Робин. Верно. Поэтому диктатор должен избавиться от людей, противоречащих его
представлению о себе. Одновременно он может приписать им все, не устраивающее его в
себе - все, намекающее на его слабость, гнусность, отдаляющее его от богоподобия.
Джон. Дальше, я думаю, очередь других, непохожих самостоятельных государств...
Робин. Да. Диктатор должен либо завоевать их и ассимилировать - поглотить, либо
стереть с лица земли, если поглотить не удается. Ужасно, но тут своя логика и
автоматизм. И кто вступил на этот путь, тот будет вынужден тем больше проецировать и
разрушать, чем больше преуспеет на этом пути. Диктатор и его клика, разумеется, не
очистятся от скверны в самих себе, просто спроецируют ее на какую-то иную группу,
объявленную в таком случае общим врагом номер один. Группа уничтожается, и после
передышки они опять проецируют скверну на очередную группу, ну, и так далее.
Джон. Вспоминаю нашего дражайшего Оливера Кромвеля. Начал, поддерживаемый
парламентом, армией и шотландскими пуританами. Они помогли Кромвелю разделаться
с роялистами. Потом он сам разделался с шотландцами. Затем провел чистку в армии.
Затем "почистил" парламент. А потом и совсем разогнал. Когда пришло ему время
умирать, оказалось, что он уничтожил практически всех, на кого опирался его
протекторат. Ничего удивительного, что на реставрацию монархии потребовалось какихто
два года. Нацисты действовали по тому же принципу. Гитлер ликвидировал
коммунистов, социалистов, профсоюзы, католиков, протестантов, евреев, цыган и так
далее. Проводил также чистки своих коричневорубашечников. Собирался было
расправиться с верховным командованием вермахта, даже замахивался на "СС", когда
события выбили у него почву из-под ног. А Сталин? Уничтожил фактически всех до
одного соратников-революционеров, обвинив каждого по очереди в контрреволюционной
деятельности. У лидера подобного толка нет выбора: уничтожив противников, он
принимается за своих.
Робин. Ему необходимо выискивать все новых и новых диссидентов, предателей в
своем лагере. Не найди он их, диктатор достигнет точки, когда уже не сможет поверить,
что вся скверна идет извне.
Джон. Его "ширма" рухнет.
Робин. И логическим концом для него будет...стереть себя в порошок.
Джон. Смешно, но мне часто рисовалась такая картина: Аятолла, кончивший тем, что
остался в живых последним из иранцев, сидит и остервенело отрубает себе руки, ноги... и
все остальное. А ведь поразительно: массовые самоубийства в секте Джима Джоунза
случились после того, как она переселилась в землю обетованную - в Гайану.
Робин. Замечательный пример. Секта наконец-то спаслась от злобных
преследователей-чужаков и... рядом не оказалось ни единого человека, на кого можно
было бы спроецировать тяготившие их эмоции. Все труднее стало избегать правды, они
были вынуждены взять обратно в себя выпущенного "демона зла" и не вынесли этого. Вы
видите: смерть и разрушение в большом масштабе - конечный логический результат
параноидных "уверток" от правды о самих себе и от критики. Именно критика - как
отрицательная, так и положительная обратная связь - сохраняет наш разум. Помните
аналогию с картой, к которой мы с Вами не раз прибегали? Так вот, нам необходимо
постоянно уточнять "границы" наших мысленных карт, и мы можем это делать, только
получая точную информацию от других. Поэтому начни человек
1 Кестлер, Артур (1905-1983) - английский писатель и философ-антрополог. 2 Монти
Пифон - коллективный псевдоним группы комиков (Джон Клииз - один из ее создателей),
широко известной в 1969-1982 гг. в Великобритании по теле- и кинофильмам,
пластинкам и книгам. "Жизнь Брайана из Назарета" - фильм (1977) и одноименная книга
(1979).
только "слегка" тронутым - уничтожь кого-то, какую-то группу людей, выступающих с
критикой - его мысленная карта исказится, перевирая реальный мир, и он покатится в
пропасть безумия. Сообществу, зациклившемуся на параноидной фазе, свойственно брать
под жесткий контроль все средства информации, чтобы не допустить проникновения
правды извне, из-за пределов системы. Так же и семьи, о которых я говорил, обычно
руководствуются правилом, что незачем откровенничать с людьми за порогом своего
дома.
Джон. Есть великолепный монолог в "Крестном отце". Крестный отец отчитывает
одного из своих сыновей после встречи с другой мафиозной семейкой. "Дино,- говорит
он,- у тебя что, мозги размякли? Никогда больше не говори никому вне семьи, о чем
думаешь".
Робин. К концу истории, если я не ошибаюсь, на счету этой семьи было много смертей
и разрушений. Внутри семьи тоже мало что уцелело. Законы и в ненормальной семье, и в
обособленной секте, в экстремистской политической группе для своих членов одни и те
же: ограничить поступление информации извне. Информация, противоречащая "посемейному"
составленной мысленной карте, находится под запретом, ведь грозит
развалом семье, переменами.
Джон. Тоталитарные государства подобным образом "дистиллируют" новости дня и
переписывают историю, гражданам в них не рекомендуется слушать зарубежные
радиостанции.
Робин. Оценили нашу британскую свободу? Обычно мы относимся к ней как к само
собой разумеющейся, а ведь на ней замыкается отличие душевного здоровья от безумия.
Джон. Что удручает, так это данные "международной амнистии": в более чем ста
десяти странах на земном шаре людей могут заключить в тюрьму за мирное выражение
взглядов. Однако все же просятся слова в защиту паранойи: от нее вам лучше...
Робин. На время, по крайней мере. Поэтому ее кругом столько и развелось. И, конечно
же, поэтому мы с Вами тут, "тряхнув" паранойей, громоздим все зло на всяких других
параноиков.
Джон. Ага, вот почему мне вдруг сделалось так хорошо!
ЧУДЕСАМИ НАБИТЫЙ ЗАЯЦ
Отдаляемся
Джон. Итак, узнали про первые младенческие попытки составить карту мира, знаем,
как необходимо при этом верное сочетание эмоциональной поддержки и догадок, что
мамочка все же в сторонке. Каков следующий круг идей?
Робин. Дальше идеи вертятся вокруг младенца, осознающего, что он не частица
матери, а сам... "материк"; дальше речь о том, почему важны плюшевые мишки, почему
один день мы открыты, "разжались", а другой - скованы, дальше о том, что печаль
депрессии рознь и о пользе печали, о том, почему раздражен Бэзил Фолти, почему
депрессия в каждом случае - это "химия" и почему матери должны время от времени
доставлять своим чадам капельку неприятностей.
Джон. И где всему начало?
Робин. Всему начало - младенец, примерно в семь месяцев осознающий, что он
существует отдельно от матери. Он яснее и яснее видит разделяющий их "пролив", с
которым ему теперь надо как-то освоиться.
Джон. Вы говорили, что его тревога в этот период достигает наивысшей отметки, что
это открытие его застает врасплох.
Робин. Верно. Страшно обнаружить, что между ним и мамой - провал, ну, представьте:
вы одной ногой в лодке, а другой все еще на берегу. Конечно, в этот период зарождается и
привязанность - стремление быть рядом с мамой, не оставаться без нее. Почему и такое
удовольствие от игры в "ку-ку".
Джон. Мама тут и вдруг ее нет! Подступает страх - но она появляется. Страх позабыт -
довольное гуканье.
Робин. И смех. А смех обычно указывает на то, что болезненное напряжение
отпустило.
Джон. Но ребенок растет - уровень тревоги снижается?
Робин. Да, потому что он учится сам делать то, что раньше для него делала мама.
Джон. Его тревога из-за разлуки с матерью, грубо говоря, пропорциональна его
зависимости от матери?
Робин. Ну, скажем, чем больше он способен позаботиться о себе, тем меньше причин
для тревоги.
Джон. "Позаботиться о себе" в практическом смысле? Или речь об эмоциональном
равновесии?
Робин. Имеется в виду и то, и другое. Ребенок должен научиться сам застегивать
пуговицы на своей одежде, сам держать ложку, но также - "держать равновесие",
"обеспечивать" себя уверенностью.
Джон. Иными словами, должен научиться успокаивать себя, что все будет хорошо, что
он сумеет сделать то-то и то-то, если действительно постарается? Ну, как теннисисты
успокаивают себя в ответственные моменты: "Давай, парень, ты же можешь".
Робин. Да, ребенок со временем научится подбадривать себя.
Джон. Но до тех пор каждая разлука с матерью будет наполнять его страхом?
Робин. В общем, так, но, к счастью, у ребенка присутствует и врожденное стремление
исследовать окружающий мир, оторвавшись от матери. Поэтому месяцам к девяти
ребенок начинает ползать "в разведку" с большим удовольствием, при условии, что для
него есть любовь, есть эмоциональная поддержка, обеспечивающие отвагой в
коротеньких самостоятельных "вылазках".
Джон. Но все равно мать нужна рядом на случай, если он впадет в панику.
Робин. Да и просто нужна ему, вернувшемуся! Очень важно, чтобы мать поощряла эти
"вылазки", внушая: "Отправляйся, когда хочешь, возвращайся, когда я понадоблюсь".
Джон. Подождите. Прекрасно, если мать рядом. Ведь испугайся ребенок, что слишком
оторвался от нее, она всегда успокоит. Но ребенок же должен учиться самостоятельности.
Мы же выяснили, что это желательно.
Робин. Верно.
Джон. Значит, он должен временами обходиться без нее. А без нее он тревожится, и ей
надо придти подбодрить его. Но так он не сможет научиться самостоятельности! То есть
если ребенку нужна рядом мать, чтобы научила обходиться без нее... У нас же какая-то
"Уловка-22" получается! Чем мать может помочь ребенку, когда ее нет?
Робин. Переходным объектом.
Джон. Так бы сразу и говорили, чтобы человеку с улицы было понятно.
Робин. Ну, мы, ученые доктора, называем "переходным объектом" плюшевого медведя.
Разрешают взрослеть
Джон. Почему плюшевый медведь - этот самый... переходный объект?
Робин. Потому что благодаря ему ребенок добирается из пункта, где не способен
длительное время обходиться без эмоциональной поддержки матери, в пункт, где уже
может обеспечивать себя эмоциональной поддержкой других людей.
Джон. И каким же образом?
Робин. Ребенок частично переносит сильнейшие напряжения чувств, крепко
привязывающие его к матери, на этот объект. На любую особенно дорогую ему игрушку, с
которой он не разлучается, с которой в обнимку спит.
Джон. А у меня был набитый ватой заяц по прозвищу Реджи... Значит, ребенок
переносит часть эмоций на переходный объект.
Робин. Вы, наверное, воочию в этом убеждались. Мать дает ребенку какого-нибудь
зайчика, кролика. Стоит ей уйти, ребенка не разлучить с оставшейся в руках игрушкой.
Джон. Ясно, почему такие игрушки-зверушки играют важнейшую роль в жизни
ребенка. Раньше я не понимал, в чем тут дело. И когда для ребенка выходит на сцену
переходный объект?
Робин. Для разных детей бывает по-разному, для большинства - на втором, даже на
третьем году жизни. Теперь у ребенка есть своего рода портативная "поддерживающая
система", которая помогает справиться с отсутствием матери.
Джон. Это некий заменитель матери?
Робин. Да, частично, поэтому-то значение переходного объекта так велико. Иногда
ребенок сунет в рот просто край простыни, одеяла, и эти "объекты" будут
ассоциироваться у него с покоем и сытостью. Будут представлять мать.
Джон. И когда ребенок таскает с собой повсюду одеяло, мишку или зайку, они
напоминают ему о досягаемости матери, они ему... нет, не мнимая - "мнемомама".
Робин. Хорошо придумали! Ведь на этой стадии память у ребенка еще ненадежная.
Даже если он и умеет соединить разные разности мамы воедино - в целое - материнский
образ у него легко разлетается на осколки под ударом сильных эмоций. Матери слишком
долго нет - и ярость, обрушившись на ребенка, уничтожит материнский образ, не
устоявшийся в памяти. Ребенок не сможет вызвать образ отсутствующей матери, чтобы
успокоиться. Набитый же ватой зайка поможет появиться ее образу, а образ поможет не
впасть в отчаяние. Ребенок сумеет вспомнить - даже при отсутствии матери - ее
поддержку.
Джон. Хорошо, частично зайчик сослужил службу. А чем еще он полезен?
Робин. Ну, дальше ребенок многое узнает о себе самом, играя с зайкой. Понаблюдайте
за ребенком, увлеченным игрой с переходным объектом. Вы увидите, что объекту он
отводит свою роль, себе берет мамину. В каком-то смысле ребенок превращается в маму,
заботящуюся о своем зайке.
Джон. "Ты мой заинька-паинька". Или: "Не делай так, мамочка такого не любит..."
Робин. Да, уже заговоривший ребенок скажет что-нибудь вроде этого. Он узнает о
своих чувствах, проецируя их на игрушку. Вот ребенок играет "мать", смотрит за зайкой, а
вот уже игрушка - мать, он прижимается к ней, ищет в ней эмоциональной опоры.
Джон. Значит, попеременно принимая роль "матери" и роль "ребенка", он лучше
понимает, как это - быть матерью, и лучше понимая мать, неизбежно лучше понимает
себя. В определенном смысле он продолжает прояснять свои "границы", когда не спеша
разбирает все, что происходит между ним и мамой.
Робин. Совершенно верно.
Джон. И, вероятно, тут очень помогает заячье "бездушие". Заяц не реагирует, не
подвержен смене настроений и чувств. С ним не запутаться.
Робин. Ну-ну, продолжайте.
Джон. Есть одна эмоция, которая меня немного сбивает с толку. Соперничество.
Иногда рядом с кем-то я вдруг чувствую: конкурент, но мне трудно понять, в какой
степени провоцирую ситуацию я, а в какой - то, иное лицо. Непрерывное взаимодействие
- непрекращающаяся смена чувств - затрудняет установление "границы", я не могу
определить, где кончается мое желание превзойти другого, где начинается стремление
другого взять верх надо мной. Даже если позже пробую разобраться, не удается. А тот
факт, что заяц - "величина неизменная", наверное, помогает ребенку в ученичестве.
Робин. Да, я думаю, Вы правы. Кстати, тут одна из причин - и по-моему, главная -
эффект психоанализа. Пациент с непроясненными "границами" сможет увидеть их
отчетливее и - распутать клубок чувств, выяснить, какие тянутся к нему самому, какие
чувства - воображаемые, спроецированные, потому что психоаналитик "держит
нейтралитет", не реагирует, разве что изредка позволит себе беспристрастное замечание.
Джон. Вероятно, "играя" мать, ребенок также обнаруживает "правила" этой игры,
учится заботиться о себе самом, смотреть за собой, что чрезвычайно важно в процессе его
зарождающейся самостоятельности.
Робин. Да, верно.
Джон. Хорошо, рассмотрели вторую полезную сторону переходного объекта. Еще
каким бочком славный зайка может повернуться к ребенку?
Робин. От зайки польза не только в том, что ребенок, во-первых, утешится им вместо
матери, во-вторых, играя с ним, многому научится. Еще важнее, что посредством зайки
мать вручает ребенку "разрешение повзрослеть".
Джон. Загадки загадываете!
Робин. Вспомните, что такое для ребенка взросление. Это переход со ступеньки, где
мать для него все, на ступеньку, где привязанность ребенка распространяется и на других
- на отца, братьев, сестер и так далее. И если мать радуется происходящему, если дает
ребенку зайку и принимает зайку "в компанию", она тем самым подталкивает ребенка к
следующей ступеньке.
Джон. То есть "сигналит" ребенку: "Я рада, что ты отдаляешься от меня". Да,
наверное, понимаю, о чем Вы. Показывая, что она рада, когда ребенок играет с зайкой в
ее отсутствие, она внушает ребенку, что ему весело одному, без нее, хотя она отчасти и с
ним - она "в зайке", который смягчает разлуку. Что же - решение "Уловки-22"!
Робин. Шустрый зайка передает ребенку от матери и еще послание: "Отдаляйся. Не
рвись, тебе не надо с этим слишком спешить - когда сможешь, ты от меня оторвешься. Но
я вынесу".
Джон. Как... "оторвешься"? Насовсем?
Робин. Да. Послание - дословно - такое: "Я хочу, чтобы ты вырос, чтобы когда-нибудь
совсем не нуждался во мне".
Джон. Ну, ясно, что зайцы резвы доставлять послания, но чтобы последнее донес - както
не верится!
Робин. А мне оно кажется логически завершенной формулировкой того, которое мы
уже согласовали.
Джон. Вам виднее, мудрейший. Но теперь я хочу проверить, насколько я поумнел.
Итак, примерно в шесть месяцев ребенку необходимо чуть-чуть отодвинуться от матери,
то есть переместиться из пункта, где он полностью эмоционально зависим от матери, в
пункт, где сможет пользоваться поддержкой также и других людей. Переходный объект
помогает ему в этом по нескольким причинам. Во-первых, ребенок может частично
перенести свои чувства к матери на ватой набитого зайку, и, если встревожится из-за ее
отсутствия, зайка "смягчит" разлуку. Во-вторых, играя с зайкой, ребенок попробует обе
роли - и "матери", и "ребенка", что в результате научит его по-матерински относиться к
себе, смотреть за собой, а также яснее покажет ему его "пределы" рядом с
прояснившимися "очертаниями" матери. В-третьих, тем, что мать поощряет игру ребенка
с зайчиком, она внушает ребенку: самостоятельность будет ему только на пользу. Иными
словами, этот зайчик - "мнемомама", он же - бинокль в приграничной зоне, он же - "100
и 1 совет ребенку, присматривающему за собой", он же - средство передвижения по
автономным дорогам. Не удивительно, что такие зайчики стоят денег.
Робин. Итак, немножко "отодвигаясь" от мамы, ребенок чувствует поддержку и учится
самостоятельно "удерживать равновесие". И тогда становится раскованнее, постепенно
обретает уверенность, умение "в открытую" встречать перемены, которые поджидают его
на пути взросления.
Джон. Но ведь со взрослыми так же! Если вспоминаем о доступных источниках
поддержки, нам легче справиться со стрессом, мы в большей степени открыты для новых
возможностей. Наверное, поэтому мы носим с собой фотографии близких, носим кольца
и прочие символы нежной привязанности, которые соединяют нас с любимыми, даже...
приковывают к ним.
Робин. Все они через эти вещицы поддерживают в нас внутреннюю уверенность, что
сумеем справиться с переменами, которые подбрасывает жизнь, и не сбавим шагу.
Джон. Глядя, как ребенок делает первые шажки, я вот еще о чем подумал. Перемены
вызывают стресс и потому, что невозможно продвинуться к чему-то новому, не сойдя со
старого, привычного круга. Ребенок не может обрадоваться папе, пока чуть не ослабнет
его привязанность к маме. Он не сможет полюбить школу, пока не откажется от каких-то
удовольствий домашней жизни.
Робин. Совершенно верно. Даже новой мысли отдаться - и то невозможно, не
расставшись со старой.
Джон. Вероятно, поэтому работать головой - тяжелый труд. Как бы там ни было, если
продвижению предшествует отказ, у нас два повода для беспокойства. Во-первых, отказ от
чего-то - это уже потеря, а любая потеря всегда огорчает, во-вторых, обретая что-то новое,
мы в лучшем случае сомневаемся в надежности приобретения, в худшем -
настораживаемся. Нас скорее пугает неизвестность... даже невозможная опасность.
Робин. Да, верно. И тревога достигает предела, когда мы зависаем в промежуточном
состоянии, выпустив "из рук" старое, но не схватившись крепко за новое. Откуда понятно,
почему для ребенка на этом этапе чрезвычайно важно развить в себе уверенность, что,
выпуская что-то, он получит взамен другое - не хуже, возможно, и лучше. Выработав в
себе такую уверенность, он сможет свободнее, без излишнего напряжения "браться" за
жизнь и взрослеть.
Джон. А если не выработает такой уверенности, то отстанет? Замкнется от страха
перед всем новым, "зажмется"?
Робин. Именно. С этой уверенностью мы открыты миру, мы гибче в жизни. Когда надо
что-то "выпустить", нам дается это без особых усилий, ведь мы уверены, что справимся со
страхом, последующим за утратой чего-то привычного. Одолевая неизбежное, связанное с
утратой огорчение, мы освоб
...Закладка в соц.сетях
