Жанр: Психология
ОПЫТЫ психологии САМОПОЗНАНИЯ
...атанных инструкций и
пояснений к ним. Мы попробовали проверить это год назад,
используя материал (который в предлагаемой вам
книге представлен в несколько более развернутой форме),
и мы получили положительный ответ.
Материал был предложен студентам последних курсов
27
психологических факультетов трех университетов. В одном
из них, где студенты различного возраста, от 18 до
приблизительно 70-ти большую часть времени работали,
инструкции были розданы просто как часть домашнего
задания по курсу психологии. Письменные ответы подавались
в течение приблизительно четырех месяцев (длительность
семестра). В следующий раз курс был дан в
расширенном виде и большему числу студентов. Приблизительно
от сотни студентов было получено разрешение
использовать их отчеты при условии анонимности; таким
образом мы получили возможность цитировать подлинные
отрывки, чтобы дать представление о том, какого
рода и сколь различные реакции вызывает эта программа.
Для многих четыре месяца оказались слишком коротким
сроком, всего лишь "разогреванием" перед получением
более существенных результатов; но во многих случаях мы
получили свидетельства, что развитие, начавшееся во время
курса, продолжалось в ускоренном темпе, когда работа
уже перестала быть частью домашнего задания. Есть все
основания полагать, что так может быть и в нашем случае.
Наша главная задача состоит в том, чтобы помочь вам
начать сознавать, как вы в данный момент функционируете
в качестве организма и личности. Поскольку
вы - единственный человек, который может проделать
соответствующие наблюдения, мы, разумеется, будем
иметь дело с тем, что выше назвали "личными" событиями.
Месторасположение таких событий можно обозначить
древним термином, пережившим многочисленные
решительные попытки его искоренения: это "ум"
(mind). Мы, конечно, не будем отстаивать этот термин в
его традиционном значении чего-то внетелесного, выходящего
за пределы органического функционирования.
Фактически мы на стороне "искоренителей", но с одним
различием: позже мы подробнее поясним, почему мы
отрицаем независимый статус "ума", "тела" и "внешнего
мира". То, к чему относятся эти слова - порождение дуалистической
традиции.
Делая такое утверждение, мы рискуем потерять друзей
с двух сторон. Те, кто лелеет свой "ум" и воспринимает
себя как этот вне-физический "ум", действующий с
помощью физического "тела" во "внешнем мире" (порождение
процесса социализации, к чему мы еще вернемся),
могут отказаться от предлагаемых процедур, коль скоро
мы проявляем так мало понимания того, как для них
обстоит дело. Им мы ответим, что если они поработают с
нами в предложенном направлении, это значительно
расширит их представления об "уме".
Сторонники строго экспериментального подхода
одобрят наши нападки на "ум", но отнесутся крайне
воинственно к попытке затронуть "внешний мир". Они
требуют от нас "объективности", приверженности к тому,
что проявлено общезначимым образом, - то есть хотят,
чтобы мы поместили все во "внешнем мире". Но имеет ли
смысл "внешнее", кроме как в противопоставлении
"внутреннему"?
Впрочем, в некотором смысле "внутреннее" для них
также существует, если только оно само появляется со
стороны, то есть "внешним" образом. Как это возможно?
- Существует энцефалографы, которые фиксируют
электрическую деятельность мозга, электромиографы,
фиксирующие так называемый потенциал действия
мышц; чувствительные гальванометры, определяющие
изменения в электрическом сопротивлении кожи. Подобные
физиологические события в науке принято считать
коррелирующими с тем, что исследуемый таким образом
сообщает о своей "психической деятельности". Для экспериментатора
это не "психическое", это "скрытое поведение",
скрытое реагирование организма, может быть
необнаружимое невооруженным глазом, но отмечаемое
соответствующим инструментарием. Это "скрытое поведение"
противопоставляется явным движением организма
во "внешнем пространстве". Заметьте, однако, что признаваемое
экспериментаторами "внутреннее" для них
самих существует во "внешнем мире" - в графиках и
других показаниях их инструментов.
Отметим далее, что это разделение "внутреннего" и
"внешнего", которое экспериментаторы признают у любого
исследуемого организма, относится к тому, что находится
внутри или вне его шкуры или кожи, а не "ума".
Если экспериментатор сообщает, что его "субъект", принадлежащий
к определенному виду, реагирует на изменения
в среде, это обычно значит, что когда экспериментатор
предъявляет определенные стимулы в определенных
условиях, "субъект" может сделать что-то, что с достаточной
определенностью указывает, что стимулы произвели
какое-то действие. Стимулы могут быть визуальными,
аудиальными и пр., или различными их сочетаниями; чтобы
они производили действие, организм должен иметь соответствующие
"органы чувств" - глаза, уши и пр.
Но реакции организма вызываются не только "внешними"
(по отношению к коже) стимулами, которыми экспериментатор
может с относительной легкостью манипулировать.
Кроме экстерорецепторов, воспринимающих
эти стимулы, организм располагает и внутренними рецепторами.
Одна их часть, интерорецепторы, в значительной
степени связана с пищеварительным трактом, получая
стимулы от напряжения или расслабления внутренних
органов, например, желудка, - от голода, переполненности
мочевого пузыря и пр.
Другой класс рецепторов внутри организма - проприоцепторы,
расположенные в мышцах, связках и сухожилиях.
В более "субъективные" времена психологи называли
их функционирование "кинестезией" или "мышечным
чувством". Сейчас в литературе преобладает
термин "проприоцепция", кажущийся более "объективным".
Интересно в этой связи заметить, что "проприо"
происходит от латинского "proprius", означающего "чьето
собственное".
Поскольку любое движение организма и даже повышенный
тонус (напряжение) мышц вызывает проприоцептивные
стимулы, экспериментаторы называют
эти стимулы "реактивно возникающими". Экспериментаторы
все более убеждаются в их важности для управления
поведением организма, в особенности в связи с так называемым
"вербальным поведением", - термин, заменяющий
им в значительной степени то, что "субъективисты"
старого времени называли "высшей психической деятельностью",
включая "сознание".
Мы могли бы снабдить этот раздел библиографическими
ссылками, указывающими на быстрое развитие
этих областей, - но это очень далеко от наших намерений,
состоящих в том, чтобы соотнести предлагаемую
дальше технику с аспектами научного подхода. Упомянем
здесь недавно изобретенный "индикатор бодрствования",
основанный на том, что при бодрствовании проприоцепторы
человека демонстрируют функционирование не
ниже определенного уровня интенсивности. Если человек
расслабляется и его мышечный тонус падает ниже этого
уровня, - он засыпает. Прикрепив ко лбу человека электроды
и получая потенциалы действия от фронтальных
мышц, можно создать реле, которое замкнет цепь, если
потенциал упадет ниже заданного уровня, так что включится,
например, громкий звонок, который разбудит человека.
Парадоксальным образом, засыпая, человек (
помощью этого приспособления сам себя будит. Пилотам,
шоферам дальних перевозок и другим людям, вынужденным
или вынуждающим себя бодрствовать, когда
хочется спать, это приспособление могло не раз спасти
жизнь.
Следует, однако, заметить, что в самой сущности этого
подхода речь идет об управлении поведением извне
Как будто таким трудом приобретенное знание направлено
на то, чтобы заставить организм функционировать
предписанным образом вопреки самому себе, - даже
если тот, кто предписывает это поведение, является частью
самого человека.
Эта "человеческая инженерия" не имела бы привкуса
произвольности в своих требованиях к организму, если бы
можно было бы предположить, что тот, кто предписывает
поведение, обладает неограниченной мудростью. Но
столь мудрый источник мог бы вообще не вмешиваться,
дав самому организму возможности себя регулировать.
Если же человеческому организму нельзя доверить управление
собственным поведением в условиях современной
сложной цивилизации, то можно выдвинуть и противоположное
утверждение, что самоуправляемый организм не
потерпел бы такой цивилизации.
Оба эти утверждения, однако, бьют мимо цели, потому
что, если человеческий организм не управляет собой,
то что же им управляет? Если человек уговаривает,
принуждает или каким-то иным образом заставляет себя
делать то, чего он иначе не делал бы, то уговаривающий
и уговариваемый, принуждающий и принуждаемый -
оба состоят из живой плоти, - сколь бы ни погрязли они
в своей "гражданской войне". Ответ на вопрос, как получилось,
что человеческий организм разделился таким
образом, если это - не неизбежное положение вещей,
может быть несколько спекулятивным и опирающимся на
историю развития современного общества. Здесь не место
обсуждать эту тему, которая блестяще рассмотрена в
книге Л. Л. Уайта "Второе развитие человека"^
Бесспорный факт, что люди в своем функционироIO.L.L.
Whyte. The Next Development of Man., N.Y., 1948.
вании разделены таким образом. Но мы не начинаем нашу
жизнь в этой войне с самим собой. И если человек не
равнодушен к превратностям своей жизни, он может ясно
увидеть это разделение и - главное - в самом процессе
его обнаружения начать избавляться от него. С точки
зрения экспериментатора это может показаться уходом в
"субъективизм", но на определенной ступени человек
обнаруживает, что дихотомия "субъективное-объективное"
- ложная дихотомия.
Чтобы сделать это более ясным, вернемся еще раз к
предполагаемой противоположности экспериментального
и клиницистского подходов. В чем главный пункт расхождения?
Мы уже подошли вплотную к тому, чтобы выразить
это непосредственно. Методология и мировоззрение
экспериментального подхода, порожденные физикой,
стремятся, насколько возможно, обращаться с
живым как" с неживым. Исследователь, отвлекаясь от
своей телесной воплощенности, тщетно стремится превратиться
в бесплотный глаз, изучающий живое как бы с
точки зрения безличного, но наделенного значительным
интеллектом инструмента. При этом он видит деятельность,
которая управляет другой деятельностью, - что,
безусловно, справедливо, -но не в состоянии обнаружить
ничего другого. Мы осмелимся утверждать, что с
точки зрения обесчеловеченного наблюдателя (а это, повторяем,
и есть тот идеал, к которому стремится наука) это
все, что можно увидеть, как бы далеко не продвинулось
исследование. Более того, в рамках целей, о которых говорят
многие науки, включая часть психологии, как в
теории, так и в прикладных областях, нет не только возможности,
но и желания выходить за эти пределы! Это
знание, истинное и проверенное в условиях контролируемого
наблюдения. Это дает человеку значительные
возможности актуального и потенциального управления
условиями его жизни.
Но это не есть его жизнь!
В противоположность этому клиницист стремится ко
все более интимному контакту с деятельностями человеческого
организма, как они им проживаются. Пациент
приходит с представлениями о себе, которые являются
смесью фактов и воображения. Но это и есть то, что он замечает
в себе и в своем мире. Это не безлично, наоборот,
это в высшей степени лично. Он ждет от терапевта не
знания (в виде словесных утверждений), которое пра32
вильно описало бы его ситуацию, возможности ее трансформации
и необходимые для этого процессы. Нет! Он
ищет облегчения - и это не вопрос слов.
В пределах своих возможностей (а все мы ограничены)
клиницист эмпатирует пациенту, то есть переживает его
опыт посредством своего собственного опыта. Он ведь тоже
человек, проживший свою жизнь. Когда пациент говорит
о себе, врач не скажет: "Пожалуйста, будьте более
объективны в своих утверждениях, иначе ваш случай не
будет иметь значения". Напротив (и в особенности с
пациентом "вербального" типа) терапевт постарается, чтобы
он становился все менее скрытным, менее безличным,
менее сдержанным, и отстраненным от самого себя. Терапевт
постарается помочь пациенту разрушить барьеры,
которые он воздвиг между "официальным я" - тем фасадом,
который он представляет на обозрение общества, и
его более субъективным "я" - чувствами и эмоциями, которых,
как ему говорили (а позже он и сам стал себе это
говорить) - мужчина или взрослый человек не должен
иметь. Эти отбрасываемые части обладают колоссальной
жизненной энергией; и сколько энергии нужно тратить,
чтобы продолжать их отбрасывать! Вся эта энергия может
быть возвращена "субъекту" и найти лучшее применение.
Мы считаем человеческий организм активным, а не
пассивным. Например, сдерживание определенного поведения
- это не просто отсутствие этого поведения в его
внешнем выражении; это именно "держание" его внутри
себя. Если сдерживание убрать, то удерживаемое не
просто пассивно проявится; человек активно, энергично
осуществит это поведение.
С "объективной" точки зрения человеческий организм
- это инструмент, управляемый откуда-то извне
Это управление может называться "причинно-следственными
отношениями", "влиянием среды", "социальным
давлением" или чем-то еще, но в любом случае организм
оказывается обладателем непрошеного наследства. Эта
установка стала столь распространенной, что человек
начинает чувствовать себя безучастным свидетелем собственной
жизни. Он игнорирует или отрицает, что сам -
хотя бы до некоторой степени - создает собственную
ситуацию; .например, активно порождает свой невротический
симптом. Конечно, в "объективном" отношении
к себе есть определенные плюсы, связанные с возможностью
увидеть собственное поведение со стороны. Но это
усугубляет тенденцию говорить с собой и о себе таким
образом, как будто говорящий находится где-то вне пределов
органической жизни с ее ограничениями.
Это приводит нас к древней проблеме ответственности.
В той мере, в какой человек держит свою жизнь на
расстоянии вытянутой руки и рассматривает ее так сказать
со стороны, вопрос .об управлении ею, регулировании,
направлении ее в ту или иную сторону - это
вопрос технологии. Если что-то не удается, то человек -
независимо от разочарования или облегчения, - свободен
от личной ответственности, потому что он всегда может
сказать: "При нынешнем состоянии наших знаний
мы еще не научились обращаться с такого рода трудностями".
У человека не может быть рациональных оснований
принимать на себя ответственность за то, с чем он не находится
в соприкосновении. Это относится, например, к
тому, что произошло где-то очень далеко и о чем человек
может быть никогда и не слышал; но это также относится
к событиям собственной жизни, если человек их не сознает.
Если же человек входит с ними в соприкосновение
и начинает сознавать, каковы они и какую функцию выполняют
в его жизни, он становится ответственным за
них - не в том смысле, что теперь он взял на себя ношу,
которой у него раньше не было, но в том смысле, что
теперь он знает, что именно он в большинстве случае волен
решать, будут ли они продолжаться. Это совершенно
другое понятие ответственности нежели то, в основе которого
лежит представление о моральной вине.
Итак, решающий момент в различии между экспериментатором
и клиницистом состоит в том, что первый
стремится к безличным описаниям нейтральных процессов,
действующих во вселенной, в то время как последний
хочет иметь дело с человеческим опытом, то есть,
как мы цитировали, "актуальным проживанием события
или цепи событий". Но должны ли эти подходы оставаться
взаимно исключающими, как это было до сих пор; должны
ли они, признав друг друга, согласиться на свое несогласие,
или они могут, хотя бы в области исследования
того, как люди управляют собой и другими, объединить
усилия в разрешении общих проблем? Многое здесь пока
покрыто туманом неизвестности, но кое-что можно уже
прояснить.
Клиническая практика в ее развитых формах получает
"субъективными" методами результаты, которые вполне
поддаются измерению и оценке "объективными" методами,
доступными строжайшему экспериментатору.
Например, измерение уровня хронического мышечного
напряжения у человека во время и после лечения "субъективными"
методами принесло позитивные открытия
посредством "объективной" техники.
Все содержание разговоров клинициста с пациентом
можно представить в качестве вековечной и до сих пор
незавершенной экспериментаторами проблемы "инструкций
субъекту". Если экспериментатор проводит эксперимент,
не давая испытуемым словесных инструкций,
он позже обнаруживает, что они не действовали в пустоте,
а сами давали себе "аутоинструкции". Тогда он начинает
давать им в высшей степени формализованные инструкции,
часто напечатанные на карточках. Он также начинает
проводить эксперименты, специально направленные
на выяснение того, как действуют те или иные изменения
в инструкциях - в ясности, формулировок, времени
предъявления, количестве и пр. - и этот тип работы
легко расширить до клинической практики и до обучения
вообще.
Будет интересно также посмотреть, что произойдет с
экспериментаторами, если они сами попробуют осуществить
неформальные эксперименты, которые описаны
на следующих страницах. В той мере в какой это изменит
их как людей, это изменит также и их профессиональные
установки, обратив их внимание на тот факт, что даже самая
чистая наука - это произведение людей, вовлеченных
в увлекательное дело проживания собственной жизни.
Язык, на котором можно говорить о личном опыте, по
необходимости менее точен, чем тот, на котором описываются
общезначимые объекты и действия. Если малыша
научили говорить "а-ва" при появлении домашнего четвероногого,
и если этот малыш, оказавшись в поле и увидев
лошадь, скажет "а-ва", мама скорее всего ответит ему:
"Нет, милый, это лошадка , - и начнет объяснять разницу
между собакой и лошадью. Постепенно ребенок
обретает точный словарь, фиксирующий соответствие
между тем, что видят во внешнем мире он и окружающие
его взрослые.
Личные события, хотя и для них есть какие-то слова,
не могут быть названы столь точно и определенно, потому
что ошибки в наименовании трудно поправить. Ребенок
может научиться говорить "Больно!", потому что, когда
он падает, ушибается и пр., кто-то говорит ему: "Больно,
да?" - но никто не может почувствовать его боль вместе
с ним. Более того, если событие действительно является
"личным", то - при наличии соответствующей мотивации
- оно может быть преувеличено или преуменьшено
без опасения, что обман будет раскрыт.
Опыт часто пытаются передать метафорически; это
традиционная область писателей и поэтов. Дети прекрасно
это делают, пока их вербализация не выхолащивается
требованием общезначимости. Маленький мальчик, гулявший
по солнцу со своей мамой, заявил: "Мне больше
нравится в тени. Солнце поднимает слишком сильный
шум в моем животе". Однако поэзия - все же неадекватное
средство для передачи того, как-функционирует ваше
"я", поэтому нам лучше оставаться вполне прозаичными.
Большую помощь может оказать нам терминология, созданная
гештальтпсихологией.
Импортированная поколение назад из Германии, гештальтпсихология
наделала много шума в научном мире
Соединенных Штатов. Простыми экспериментами она
продемонстрировала многие ранее незамеченные аспекты
"визуального восприятия" Она отвергла представления,
что воспринимаемый объект собирается из фрагментов,
утверждая, что восприятие с самого начала обладает собственной
организацией, то есть что это - гештальт или
конфигурация. Визуальное поле структурировано как
"фигура" и "фон".
"Фигура" - это средоточие интереса, объект, узор и
пр.; "фон" - контекст или ситуация. Отношение между
фигурой и фоном динамичны: в одной и той же ситуации
на передний план могут выдвинуться, в зависимости от
различных интересов и сдвижек внимания, различные
фигуры. Если некая фигура разложима на детали, она сама
может стать фоном, в то время как ее деталь превратится
в фигуру. Разумеется такого рода феномены
"субъективны", и этот аспект гештальтпсихологии ограничивал
ее развитие на американской почве, где в это
время велась борьба с "субъективизмом" Титчнера посредством
некритического восприятия "объективности"
уотсоновского бихевиоризма и павловской рефлексологии.
До сих пор можно по пальцам пересчитать универ36
ситеты, в которых гештальтпсихология преподается на
психологических факультетах; зато она широко используется
по всей стране в преподавании искусства, литературы,
вообще "гуманитарных дисциплин".
Гештальтдвижение оказало глубокое влияние на
психологию, покончив с тенденцией "атомистического"
собирания конструкций из блоков и введя в язык психологии
представление об "организме как целом". Это
влияние могло бы быть и большим, если бы сами гештальтпсихологи
не уступили требованиям эпидемии
"объективности", пожертвовав многими обещающими
новациями своего подхода ради преждевременного внедрения
количественных измерений и излишних экспериментальных
ограничений.
Поскольку мы будем широко пользоваться понятиями
гештальтпсихологии, мы приведем несколько визуальных
иллюстраций. На рис. 1 вы видите известный хрестоматийный
пример феномена "фигура - фон".
Можно увидеть этот рисунок как белую вазу г;а черном
фоне. Если же принять за фон белое, то можно
увидеть два силуэта в профиль. Можно научиться быстро
переходить от одного способа восприятия к другому, но
невозможно воспринимать обе фигуры одновременно.
Переход восприятия от одной фигуры к другой не обусловлен
какой-либо модификацией того, что объективно
дано в рисунке; это результат активности воспринимающего
организма. Обратите внимание на трехмерное качество
двумерного изображения. Когда вы смотрите на белую
фигуру, черный фон воспринимается как находящийся
позади нее; тот же эффект имеет место, когда вы
видите две головы на фоне освещенного окна.
Рис. 2 также представляет собой двойное изображение,
но содержит больше деталей. Скорее всего сначала
вы увидите молодую женщину в повороте на три четверти
назад и влево. Но, может быть, вы окажетесь одним из
примерно пяти человек, кто сначала видит старуху, смотрящую
вперед и налево. Если в течение некоторого времени
вам не удастся реорганизовать спонтанно то, что вы
увидели сначала, то есть разрушить этот образ и использовать
его части как детали новой картины, - у нас есть
способы помочь вам, и это по существу те же самые способы,
которые будут применяться в нижеследующих экспериментах.
Сначала, однако, нужно сделать несколько важных замечаний
по поводу ситуации. Если бы вам не сообщили,
что существует и вторая картина, вы могли бы не заподозрить
этого и не стали бы ее искать. Вы были бы вполне
удовлетворены правильностью и адекватностью того, что
вы увидели с самого начала. То, что вы сейчас видите -
какая бы из картин это ни была, - правильно. Сейчас вы,
возможно, готовы согласиться, что мы не собираемся вас
дурачить, и если вы еще не увидели вторую картинку, то
скоро увидите. Но в другом контексте вы, может быть, не
так легко согласитесь продолжать поиск.
Видя молодую женщину там, где, как мы утверждаем,
нарисована старуха, вы - если вы принадлежите к уступчивым
людям, - может быть решите "сыграть в поддавки"
и сказать то же, что говорим мы. Если нас гораздо
больше, чем вас; если, к примеру, мы составляем "общество",
а вы - всего-навсего "индивид", мы наградим вашу
уступчивость утверждением, что вы ведете себя "нормально".
Заметьте, однако, что это поведение вам навязано,
оно не ваше. Вы соглашаетесь с нами только на словах,
но не на основе видения, которое невербально.
Эта картинка устроена таким образом, что различные
ее детали имеют двойную функцию. Длинный выступ,
очерчивающий нос старухи, в рисунке молодой женщины
играет роль щеки и линии подбородка. Левый глаз старухи
- это левое ухо молодой женщины, рот старухи -
воротничок на шее молодой женщины, и т. д. Мы
помогли бы вам в большей степени, если бы могли провести
по линиям указкой, но, скорее всего, вы и так уже
увидели вторую картинку. Это приходит внезапно, иногда
вызывая восклицание удивления, почему гештальтпсихологи
и называют это "ага-эффектом"; формально это называется
"инсайтом".
Чтобы подробнее проиллюстрировать то, что называется
инсайтом или внезапной реорганизацией поведения,
мы предлагаем вам еще три рисунка. Первый легок для
восприятия, второй - труднее, третий - очень труден
для большинства людей (хотя, конечно, бывает множество
исключений). Это не "двойные" картинки, это просто
неполные изображения, в которых опущены детали,
обычно в рисунке присутствующие. Работа, которую надо
проделать воспринимающему, состоит в том, чтобы
"субъективно" заполнить пробелы, увидев и назвав изображенный
объект, то есть завершить гештальт. Пристальное
глазение на детали, равно как и произвольные
попытки "придумать" объект, приписывая частям какието
значения, обычно препятствуют спонтанному процессу
реорганизации, блокируют его. В том, что восприятие
должно быть спонтанным и не может осуществляться по
произволу, вы уже могли убедиться на примере рисунка
старухи и молодой женщины. Свободно переводя глаза с
одной детали на другую и по возможности относясь к
картинке с интересом и любопытством, а не с раздраженным
нетерпением, вы создадите наиболее благоприятные
условия для восприятия. Если картинки не воспринимаются
сразу, образ может проявиться через некоторое время,
когда вы посмотрите свежим взглядом.
Когда в последующих экспериментах мы будем говорить
о фигуре и фоне, это может иметь не только визуальный
смысл. Здесь мы приводим визуальные примеры,
потому что их легче всего передать в книге, но позже мы
предложим вам, например, прочувствовать различные
мышечные напряжения, которые вы сможете найти в своем
теле, а также покалывания, почесывания, и даже
"слепые пятна", и посмотреть, не образуют ли они
единый гештальт - в данном случае двигательный, и не
окажется ли он начальным паттерном какого-либо
действия, которое вы можете сове
...Закладка в соц.сетях
