Жанр: Психология
Машина творящая богов
..., всегда означает раскрыть их психологические
преимущества, которые каждый человек от них
ожидает. Можно предвидеть одно из следствий такой концепции,
которое трудно принять. А именно, живя в современном
мире, мы убеждены, что наука и технология являются, в конечном
счете, наиболее надежными и совершенными основаниями
общества. Мы считаем, что оно более способно к выживанию,
если оно строится на рациональных критериях. Между
тем, ведь существует исторический опыт для того, чтобы научить
нас, что из верований и знаний именно религия представляет
явные, если не исключительные преимущества. Установления,
которые придают ей форму, и сообщества, воплощающие
ее, кажутся надежными, созданными надолго. И они
существуют долго. Вспомним о различных Церквях, которые
несмотря на политические и экономические превратности, подрывающие
их расколы, спустя тысячелетия прочно стоят на
ногах. Как в практике, так и в верованиях, религия справедливо
присваивает себе привилегию не основываться на разуме и
не подчиняться его приговору. Никто не требует, чтобы она была
правдива, соответствовала реальности, нужно только, чтобы
она обеспечивала спасение людей, делая их до определенной
степени грешными или добродетельными.
Вернемся к констатации факта, скрытого под покровом банальности:
религия представляет собой совокупность представлений
и институтов, которая достаточно хорошо, даже лучше,
чем наука и техника, приспосабливается к движениям истории.
В противоположность тому, что можно подумать, она важна
для понимания способов выживания общества и действий людей
во времени. Мы приходим к этому, и Вебер не упускает
случая придать ей роль основной силы, которая повсюду либо
мешает, либо заставляет историю двигаться в новом направлении:
"Можно сказать, - пишет он, - что влияние пуританской концепции
существования распространилось так далеко потому -
и это гораздо более важно, чем простое содействие накоплению
капитала, - что эта концепция благоприятствовала стремлению
к буржуазной жизни, экономически более рациональной; она
Это не из области психологии 271
стала ее наиболее важным и даже единственным фактором, который
оказал на нее влияние"' .
В наше время дела обстоят хуже. Но изобретаются аналоги и
эрзацы, которые предопределяют людей в их чувствах, суждениях
и поступках. Вебер в этом настолько убежден, что с уверенностью
утверждает:
"Рационализм пролетариата, - так же, как и рационализм буржуазии
в период высоко развитого капитализма, в полном расцвете
его экономического могущества, побочным феноменом которого
является пролетариат, - следовательно, не может так
просто принять религиозную форму; во всяком случае, он не может
просто породить религиозность. Здесь религия в целом заменяется
другими идеологическими суррогатами" .
Очень может быть. Я не собираюсь ни критиковать, ни защищать
эту точку зрения. Я только хочу заставить вас почувствовать,
насколько она внутренне логична. Но этот фактор, который
формирует этику народов и исторические культы, иррационален,
и Вебер знает об этом не хуже других. Просто из-за характера
своего воздействия, а не потому, что составляющие их верования
представляют собой груду противоречивых понятий, а обряды
носят магический характер. Ведь именно субъективные составляющие
долга или какого-то учения движут людьми и дублируют
их видимый мир миром невидимым. Таким образом, теория,
которая придает этому фактору такую внутреннюю логику, не
может обойтись без психологии. Она должна прибегнуть к ней,
чтобы понять, почему такие субъективные составляющие вынуждают
людей то поддерживать что-то, то ломать преграды,
чтобы пуститься в авантюру нового общества. Откуда еще взялись
бы спонтанность, страсть, упорство, а также необходимый
энтузиазм и героизм? Вебер признает это и на этом настаивает,
когда заявляет:
"Между тем, именно на этом типе рациональных допущений социология
(включая и политическую экономику) строит большинство
своих "законов". Но когда, наоборот, речь идет об объяснении
иррациональных компонентов деятельности, бесспорно,
что понимающая психология может быть эффективной в оказании
действительно важных услуг. Но это никак не меняет
фундаментальную проблему методологии" .
272 Машина, творящая богов
Итак, ничто не изменилось? Может быть, нет, с точки зрения
метода, но определенно да - с точки зрения теории. Заметьте,
насколько глубоко убеждение Вебера в том, что касается субъективных
и моральных движущих сил, приводящих в действие
всякое общество, в конце концов являющееся этическим. Но,
между тем, то, что он собирается объяснять и что не дает ему
покоя, является чем-то уникальным в Европе. А именно, происхождение
какого-то экономического общества, которое считает
себя объективным, рациональным, безразличным к эмоциональным
переживаниям и личным устремлениям. Как человек
XIX века он видит историю развивающейся по сценарию
поучительного романа: в нем герой продвигался от романтических
крайностей юности к мудрости и умеренности зрелого возраста.
Каждое приключение, каждая ошибка содержат урок. В
конце концов, он заключал почетный мир с обществом, которое
признавало и ценило его. Так же и Вебер исследует одну линию
развития общества, начинающегося с эмоциональной стадии, все
члены которого находятся в личных отношениях друг с другом
и живут под властью харизматической идеи. Естественное развитие
приводит общество, в зависимости от обстоятельств, но
не всегда, к такой ситуации, когда оно становится рациональным,
а отношения между его членами - безличными, даже
бюрократическими. Тогда субъективные порывы, всегда и повсюду
определяющие существование людей, подавляются и даже
стираются.
"Важнейшие рациональные и методические типы жизни, - указывает
Вебер, - характеризовались иррациональными допущениями,
принимаемыми как таковые и внедренными в эти способы
жизни" .
Капиталистический образ жизни в процессе развития пошел
дальше и порвал с этим. Он заменил решения этической и религиозной
природы, бывшие в ходу, решениями экономической
природы. Вот почему цивилизация, которую мы знаем и которая
является результатом этого образа жизни,
"больше действительно не нуждается в одобрении той или другой
могущественной религии и вспоминает о влиянии, оказываемом
церковными нормами на экономическую жизнь, если только
она чувствует какое-то препятствие, например, препятствие в
государственном регулировании. Условия политических, коммерЭто
не из области психологии 273
ческих и социальных интересов тогда в основном определяют
Weltanschauung"""'".
Итак, неприятие психологии в этом смысле вытесняет неуверенность.
Психология необходима, мы это видели, чтобы понять
внутреннюю силу исторической эволюции, если можно так сказать,
включая капитализм в начале своего пути. Но в какой мере
и до какого предела она способна объяснить этот огромный
поток рационализации, идущий через современный мир? Кажется,
что этот поток не повинуется обычным механизмам, он избегает
установившихся норм до того момента, пока интересы экономики
преобладают в нашем Weltanschanung, нашем видении
мира. Граница применения психологии все-таки есть, однако никто
не знает, где ее провести.
И это не все. Отрицания и кавычки Вебера предназначены
для того, чтобы замаскировать более насущную проблему. На
самом деле, он не признает того, что наше общество могло настолько
утратить связь с прежними. Мы видим, что он без конца
колеблется между своим принципом, что в недрах любой
общественной власти упорно сохраняется моральное и эмоциональное
начало, и очевидной реальностью этой особенной, западной,
капиталистической структуры, которая кажется исключением
из правил.
Итак, он использует психологические понятия по своему
усмотрению, создает их для своих нужд, боясь скомпрометировать
себя наукой, из которой они происходят и которой принадлежат.
Это был способ не связывать себе руки и уклониться
от споров, волновавших умы в ту эпоху. Мимоходом добавлю,
что эта проблема далеко не исчезает, а еще более усиливается в
продолжение всей жизни Вебера. Один из его биографов заметил:
"Поскольку мы всегда сталкивались с другим аспектом Вебера,
его отрицание современности и рациональности, этот огромный
хищник возникает из викторианского подсознания. В последние
десять лет жизни его политическая социология, совершенно также,
как и религиозная, была пропитана этим отрицанием в такой
степени, что даже в своей наиболее суровой критике безумного
политического волнения, которое он видел вокруг себя, над
всем господствует харизма, самое дионисийское из понятий, хоWeltanschauung
(нем.) - мировоззрение - прим. пер.
274 Машина, творящая богов
тя и заботливо окруженное балюстрадой из сократических и
аполлонийских понятий""".
С того времени Веберу все труднее и труднее ограничиваться
понятиями, свойственными социологии. Подвижность интерпретаций
становится все более присущей его работам, и к счастью,
их было все труднее и труднее снабжать ярлыками. Эта неопределенность
- его козырь, так как позволяет ему применять эти
понятия к самым различным объектам. А также к нуждам самых
различных дисциплин, от экономики до антропологии. И
тем самым испытать плодотворность этих понятий, которая почти
не истощилась до настоящего времени.
С другой стороны бесспорно, что некий род психологии стал
предметом трудов Макса Вебера. Она обретает форму в глубине
пуританских движений. Для того, чтобы им удалось овладеть
экономическим устройством, составляющим секрет их могущества,
они должны были внушать своим приверженцам ежеминутную
дисциплину. Со всем тем, что она подразумевает: часто сложным
процессом инициации, строгим контролем за единоверцами,
каждодневным жизненным аскетизмом, но также и взаимностью
в обязательствах. Какова цель? "Личность в формальном и психологическом
смысле слова "^, сочетающая в себе противоположные
требования одиночества души, возведенного в добродетель,
и существования среди сообщества и для служения ему.
Квакер, баптист или методист, человек учится становиться страстно
рациональным и страстно безличным. Личностью, которую
еще можно встретить в странах, где протестантские секты сохраняют
определенную власть.
Конечно, сравнивая способы рассмотрения личности Вебером
и Дюркгеймом, мы замечаем особенность психологии Вебера. И
даже больше. Если в нескольких словах, то известно, что каким
бы образом ни рассматривать эволюцию общества, можно наблюдать,
как благодаря Возрождению и Реформации появляется
119
понятие индивида . И, согласно Дюркгейму, по мере того, как
продолжается разделение труда, а коллективное сознание отступает,
власть общества смягчается. Так же как автономия индивида
растет пропорционально абстрагированию влияния общества на
сознание. До такой степени, что становится причиной аномии,
симптома смертельного распада и отсутствия сплоченности. В итоге
можно сказать, что личность встает на борьбу против общества,
имеющего целью сдержать ее и уподобить. Случается ли это поЭто
не из области психологии 275
средством разделения труда или аномии, существо, которое в результате
получается, - это эмансипированный индивид.
И теперь, если следовать психологии, которая допускается
Вебером, ясно становится одно: быть личностью - это долг. Будучи
соответственно своему желанию членом инакомыслящего
сообщества, жизненные правила которого человек принимает, он
тем более чувствует себя самим собою, чем более зависит в своем
спасении от этого сообщества. И не против воли сообщества, а по
его предписанию человек запрещает себе получить удовлетворение,
которое он мог бы иметь от общения с себе подобными. Он
принужден держать дистанцию, что погружает его в "небывалое
внутреннее одиночество". Тот, кто принадележит к пуританской
секте или конфессии, призван индивидуализироваться, следовать
своей собственной дорогой, не сдаваясь, так как никто не может
быть посредником между ним и его Богом. Подобно тому, как
умираешь только сам по себе, так оказываешься спасенным или
осужденным тоже сам по себе. Как если бы неписаный закон
диктовал сознанию, что не может быть одиночества одного без
одиночества всех.
"Этот момент, - пишет Вебер, - особенно важен для интерпретации
психологических основ социальных организаций кальвинистов.
Их внутренние мотивы всегда "индивидуалистичны"
и "рациональны". Индивид со своими эмоциями туда не входит.
"Божественная слава" и личное спасение постоянно остаются
за порогом сознания""^.
Это несколько поспешное заключение, умаляющее могущество
эмоций. Тем не менее возможно, что посредством коллективной
сублимации пуританин отказывается от своих отношений с другими,
от своих "иррациональных" мотивов, которыми он связывает
себя с ними. И это ему удается тем лучше, чем успешнее, как
ему это внушают, он устраняет всякий избыток эмоциональности
и всякое наслаждение, рождающееся из совместной жизни. Свойственным
ему языком намеков Вебер пишет:
"Мы имеем дело с сублимацией, когда деятельность, обусловленная
аффектами, проявляется как сознательное усилие успокоить
чувство; в этом случае она очень часто (но не всегда) приближается
к "ценностной" рационализации или к целесообразной
деятельности, или к той и другой вместе" .
276 Машина, творящая богов
Впоследствии, пуританин все более и более занимается состояниями
сознания - Gesinnung^ и все менее и менее внешним
ходом деятельности. В той степени, в какой подобная сублимация
имеет место, частные формы поведения верующих перестают
быть предметом отдельной проверки, имеющей целью обеспечить
их соответствие этическим предписаниям и нормам общества.
Они рассматриваются как выражение внутренне закрытой и автономной
личности. Так, индивид становится монадой вне общения
с другими не потому, что у него не достаточно коллективного
сознания, а потому что его слишком много, не потому, что оно
слишком далеко от него, а потому, что оно слишком близко °. В
этом смысле можно сказать, что пуританин это прототип сублимированного
индивида.
Сквозь противопоставление идей Дюркгейма и Вебера можно
прочесть другое противопоставление, на этот раз - между двумя
принципами индивидуализирования, возникшими в Европе.
Первый соответствует движению эмансипации личности относительно
Церкви и Государства как естественного права; второй -
стремлению сублимировать в личности, в новом человеческом
типе, страсти, мешающие формулировать эгоистические интересы
перед существующим миром. И который утверждает собственную,
до конца последовательную волю, выраженную фразой
Лютера: "На том стою".
Люди чаще всего ставят перед собой задачи, которые никогда
не смогут выполнить, и проблемы, которые никто не смог бы
решить. Но люди не смогли бы сделать того, что они сделали,
если бы многие из них не были бы призваны странным образом
отрицать социальные желания, к которым их естественным образом
склоняли чувство и инстинкт самосохранения. Протестантская
этика и дух капитализма является, по моему мнению,
единственным исследованием, где психология этой коллективной
сублимации рассмотрена в стольких аспектах - включая
и не человеческий - и применительно к достаточно широким
социальным феноменам. Мы не станем больше об этом рассуждать,
так как здесь нас занимают другие идеи, кроме сравнений
или суждений относительно работы, которая, в любом случае, не
подлежит пересмотру.
МАНА И НУМЕНЫ
ОБЩЕСТВО РЕВОЛЮЦИОННОЕ И ОБЩЕСТВА.
НОРМАЛЬНЫЕ
Собственные наблюдения Макса Бебера, его исследования и неудачные
попытки участия в общественной жизни привели его к
заключению, что значимость нации определяется ее силой, и у
ее истории нет другой цели. Правда, со временем его точка зрения
изменилась. Следуя как бы по наклонной плоскости, он перешел
к иной позиции. Мы чувствуем, что вначале его привлекает
концепция этического общества, два элемента которого,
религия и экономика, так же неделимы, как элементы материи.
По мере нарастания угроз, которые несли Германии социальные
революции, войны и другие опасности, данную концепцию все
больше сменяет другая. Это концепция политического общества,
взрывчатую сердцевину которого образует харизма, совершенно
так же, как уран - сердцевину ядерного реактора. Обществом
управляют страсти, на которых нужно играть, даже стимулировать
их, чтобы затем иметь возможность овладевать ими, подчинять
разуму. Без такой внутренней энергии, непроницаемой для
какой бы то ни было рефлексии, не происходит ничего оригинального
и результативного. В своей работе "Политика как призвание"
Вебер так характеризует дилемму:
"Ибо проблема состоит буквально вот в чем: как заставить сосуществовать
в одной душе пылкую страсть и холодное чувство
меры? Политику делают головой, а не другими частями тела
или души. Однако только страсть может породить и вскормить
рвение в политике, если она должна стать подлинно человеческим
действием, а не остаться легкомысленной интеллектуальной
игрой".
В этом, как и в других случаях, непримиримые начала примиряются
лишь время от времени и неполно. Но господство -
удел тех, чьи право и долг воздействовать на других людей порождаются
всепожирающей страстью к овладевшим ими делу,
278__________________ ___ Машина, творящая богов
богам или демонам. Об этом пойдет речь в последующей части
нашей работы. Крупный и обширный сюжет, - скажете вы. Да,
настолько обширный, что я попытаюсь представить вам лишь
некоторые его аспекты. Конечно, мало кто имел случай узнать,
какое воздействие оказывает эта страсть на личность и общество.
Тем не менее я думаю, что большинство из нас имеет представление
об ее мощи и об ее роли движущей силы в обыденных ситуациях.
В то же время обе концепции общества объединяет проблема,
продолжающая играть ведущую роль в теории, - проблема
инновации. С этой точки зрения важны проявления коллективных
сил, подвижность их отношений и следовательно, социальные
взрывы, big bangs: мы уже видели их принцип. Отсюда
разделительная линия, противопоставляющая два вида обществ.
Вебер не определяет их достаточно ясно, но мы можем выявить
их с помощью аналогии. Скоро будет тридцать лет, как американский
историк Томас Кун предложил различать две разных
науки, одну из которых он назвал нормальной, а другую -
революционной. Первая соответствует обычной ситуации. Исследователи
разделяют общие теоретические идеи, говорят на
одном и том же языке и стараются разрешать текущие проблемы,
с возрастающей точностью верифицируя логические решения
и сопоставляя результаты. Так происходит накопление и
постоянный прогресс знаний.
Все идет таким образом, пока ошибки и неразрешимые аномалии
не вызывают кризис исследований, разброд и шатания.
Следуют попытки одолеть кризис, которые ведут к появлению
революционной науки. Исследователям противостоит закрытый
мир, похожий на устрицу, которую надо раскрыть. И они лучше,
чем кто-либо, знают, что она сопротивляется все сильнее по мере
того, как люди, пытающиеся ее открыть, стареют. Другие, более
молодые исследователи, берут на себя экстраординарную инициативу
создать новый ряд концепций и методов, новую парадигму,
единым махом развенчивающую старую. Их наука знаменует
глубокий разрыв с наукой прошлого и направляет эволюцию
знания по оригинальному пути.
Независимо от ценности этого описания дуализм наук служит
иллюстрацией к дуализму обществ. Речь идет о контрасте между
революционным или аномальным обществом, возникающим из
социальных big bangs, и обществом нормальным, формирующимся,
когда взрывные силы охладились, а вызывавшие их к
жизни инновации приобрели банальный характер. Первое из них
Общество революционное и общества нормальные 279
опознается по возбужденному состоянию членов общества и по
проявляемой ими творческой энергии. Благодаря коллективному
перевозбуждению происходит высвобождение исторической и духовной
энергии, она меняет путь общества, который ранее предполагался
столь же неизменным, сколь и траектория планеты.
Выйдя из круга своих интересов и потребностей, индивиды участвуют
в более облагороженной или более интенсивной жизни.
Хорошо известны конкретные примеры: современные массовые
манифестации, первые христианские общины, собрания на агоре^
в древней Греции, вышедшие из революции республики, возглавляемые
советами. Объединенные новой харизмой в необычные
общности, люди чувствуют, что соприкасаются с самыми основами
своего мира. "Это харизматическое рвение, - пишет
израильский социолог С. Айзенштадт, - коренится в попытке
вступить в контакт с самой сутью бытия, добраться до самых
корней существования социального и культурного космического
порядка, до того, что представляется священным и основополагающим"^.
Однако такое общество, сосредоточенное на сущностном и живущее
лишь проблемами своего духовного внутреннего мира, может
быть только недолговечным, in statu nascendi, согласно
принятому выражению. Если продолжить аналогию, оно подобно
устрице, которая защелкивается, когда вынимают вставленный в
нее кончик ножа. Поскольку необходимо выполнять текущие
функции управления, производства, обмена, удовлетворять требования
повседневной жизни, эти требования вновь становятся
преобладающими. Общество не может их реализовать, вновь обрести
стабильность без восстановления образующих единство легальных
или основанных на традициях институтов. В этом смысле
оно становится нормальным, способным предписывать большому
числу людей критерии поведения и интересов, выдержавшие
экспериментальную проверку, тем самым позволяя этим людям
достигать долговременного объединения .
Конечно, нужно много слов, чтобы описать нечто неопределенное.
Тем не менее кое-что представляется очевидным, вопреки, например,
Эмилю Дюркгейму, который решительно предпочитал
нормальное общество, не подверженное ни изменениям, ни кризису.
Вебер в целом брал за исходное аномальное общество, действуя
по примеру ученого-медика, который исходит из патологического
" Агора - площадь для проведения собраний, центр городской общественной
жизни - прим. пер.
280 Машина, творящая богов
состояния больного. Именно такое общество нужно было вначале
понять, чтобы построить на этой основе теорию. Отсюда в широком
смысле вытекает возможность описать и объяснить другое
общество, его созревание. В принципе, ситуация, с которой он
начинает, редка и иррациональна. Через исключительное и неповторимое
удается понять обычное и рутинное. При переходе от
первого ко второму развертывается работа по рационализации, в
процессе которой инновация воспроизводится, становится для
людей нормой . Здесь применяется метод исследования, контрастирующий
с другими методами, на которых нет необходимости
останавливаться. Именно в этом аспекте творчества Бебера
проявляется его тяготение к психологии, именно здесь он выступает
пионером в данной области.
И, действительно, ни его видение господства, ни богатство и
точность анализа не поражают нас так, как нечто более сильное
и непосредственное. Вебер говорит об идее, провозглашенной
запретной. Он вводит ее в науки об истории и обществе, которые
интересуются лишь массами и объективными силами и полагают
эту идею отжившей, даже противоречащей разуму. Тем не менее
она соответствует убеждению, укорененному в жизненному опыте,
представляет собой общий капитал народов и воплощается в
практике самых современный партий. Вы знаете эту идею: герои,
великие люди, вожди, пророки или гении образуют корневую
систему человеческих творений. Без них история топчется
на месте и вообще не совершается.
Культ исключительного индивида - один из симптомов нашего
времени. Он смушает нас тем больше потому, что его считали
испарившимся в результате критики, враждебности к любому
личному авторитету и идолопоклонству. Его постоянство
нас ошеломляет, порождает нервный кризис более мучительный,
чем кризис ценностей. В век Просвещения прилагалось много
усилий, чтобы вырвать общество из когтей великих людей. Сегодня
мы, кажется, озабочены защитой от анонимности массы.
Перед лицом богов Олимпа, еврейского или христианского Бога
даже самые великие люди все же оставались людьми. В силу
эффекта бумеранга при отсутствии богов великие люди с легкостью
смогли сами превратиться в божества или героев, всемогущественных
и всезнающих. Не будем этому удивляться. Английский
историк Томас Карлейль предвосхитил данный феномен
в своих произведениях, получивших резонанс сначала в философии,
а потом и в науке. Он был уверен, что великие революции
принадлежат прошлому: реформа Лютера, восстание пуритан
Общество революционное и общества нормальные 281
против английской монархии, наконец французская революция,
которая венчает это движение. После этого последнего события
мир, согласно английскому автору, нуждался в равновесии и
смысле. Кто мог добыть их ему кроме героя? Герой находился в
центре истории и культуры, чтобы дать импульс, которого все
ждут, и возобновить движение.
"Культ героев, низкопоклонное восхищение от глубины сердца,
ревностное безграничное подчинение наиболее благородной, божественной
ипостаси человека - разве это не источник самого
христианства?^"
Карлейль уподобляет героя святому и пророку, даже если у
него мирская миссия. Эпоха страдает от их отсутствия. Но как
узнать героя? Какие признаки позволяют отличить истинных пророков
от ложных, устранить мнимых героев и сохранить тех, которые
воплощают великую идею? Народ нуждается в них - тот
народ, который Карлейль называет "слугами" и который позже
станет массой. Два существенных свойства позволяют узнать героев:
искренность и интуиция. Герои обладают ими в надлежащей
пропорции и пользуются ими в своем противостоянии действительности.
Ничто не вызывало у Карлейля большего презрения,
чем механицистски
...Закладка в соц.сетях
