Жанр: Психология
Машина творящая богов
...нако, можно думать, что если "дух капитализма" победил
сопротивление и распространился, то только благодаря влиянию,
оказываемому "невидимой Церковью" сект и вызванным имитациям.
В итоге, это распространение обязано суровому и упорному
стилю жизни пуритан. Прежде чем приступить к этому аспекту
проблемы, важно напомнить насколько подтверждают это
наши исследования. Так как можно предположить, что меньшинство,
лишенное физических и экономических средств, инакомыслящее
и, сверх того, отвергнутое, не имеет другой опоры,
кроме силы своих убеждений и способа их выражения. Тем самым,
оно вынуждено усвоить твердый стиль, полный повторений
и соответствия между тем, что оно говорит и что делает. Оно
создает напряжение и конфликты, способствующие тому, чтобы
поставить под вопрос господствующие концепции, благоприятствуя
инновации в целом.
Всей совокупностью экспериментов мы доказали , что меньшинство
изменяет суждения и аттитюды большинства, выражая
свою точку зрения настойчиво и даже сурово. Ему даже удается
изменить восприятие цвета предмета, например, если оно
утверждает самым настойчивым образом, что он зеленый, тогда
как все его видят голубым. Итак, ему удается заставить разделить
мнение, которое априори кто угодно сочтет абсурдным. Благодаря
своему стилю меньшинство имеет возможность оказывать
более длительное и более глубокое влияние, чем большинство.
Есть основание полагать, что инновации глубже проникают в человеческую
психику, чем конформные реакции и привычки. Зато,
и этому нас тоже учат эксперименты, как только меньшинство
становится колеблющимся и ненастойчивым, оно теряет свою
власть и не оказывает больше никакого влияния. Не нужно долгих
размышлений над фактами, чтобы сказать, что, чем больше
оно настаивает на своей точке зрения и выражает ее в любых
обстоятельствах, чем более интенсивен провоцируемый им конфликт,
тем больше у такого меньшинства шансов изменить менталитет
и обратить в свою веру членов группы. Напротив, часто
260 Машина, творящая богов
случается, что компромисс ослабляет его, а уступка роняет в
глазах других.
Я не хочу создавать из этого философию, так как всегда нужно
брать в расчет конкретные ситуации, но настойчивость - это
ключ, открывающий меньшинству ментальные и физические
двери социального мира. И это несмотря на нерешительность и
враждебность, которую по отношению к нему постоянно проявляют.
Во всем этом проявляется лишь определенный стиль поведения
и самовыражения, очевидный знак призвания, предназначенный
для того, чтобы произвести впечатление, придать форму
идеям и убеждениям, вызвать определенную дозу уважения, если
не восхищения. Итак, выясняется, что убежденность, которую
обнаруживают пуритане, во многих отношениях подобна той,
которую мы изучали в лабораториях и в полевых исследованиях.
В каждом случае она свидетельствует о связи различных - экономических,
политических, религиозных аспектов этих меньшинств
существования, не поддающегося отклонениям. Можно
подумать, что не иначе, как читая Библию, они переняли у евреев
эту "твердолобость", о которой она говорит. Мы видим секты,
упорствующие в своей одинокой решимости, которая должна
показаться либо безумной, либо скандальной, применить в деловой
сфере те же самые правила, которые существуют в религиозной
и моральной жизни. Так, как если бы любая реальность
должна была им подчиняться, и она бы им подчинялась. В этом
пренебрежении к реальности, то есть к обычному поведению и
его правилам, есть столько же самоуверенности, сколько и осознания
безвыходно'сти ситуации, когда невозможно свернуть с
дороги, проложенной верой. Ведь именно поэтому баптисты и
квакеры, например, начинают соблюдать свои коммерческие обязательства
с удивляющей скрупулезностью. И это идет вразрез с
обычаями общества, где деловые люди привыкли не держать
слово, обманывать в весе и цене, не платить своих долгов и т. д.
Между тем, такое соблюдение обязательств не только не отягчало
греховность, порожденную практикой торговли, имея в виду
достижение божественной милости, но и упрочивало связь между
членами невидимой конгрегации.
"В общем, - пишет Бебер, - принадлежность к какой-нибудь
секте была для человека эквивалентом сертификата этической
зрелости: в частности, это свидетельствовало о его порядочности
в делах, в отличие от принадлежности к "Церкви", в лоне
Порядочен, как гугенот 261
которой все "рождены" и которая распространяет свою милость
как на право, так и на беззаконие" .
До такой степени, что "обязательство", которое должено было
бы ставить сектантов в невыгодное положение по отношению к
их конкурентам, которым позволено все, становится "фактом",
оборачивающимся в их пользу. Многие начинают обращаться в
банки и коммерческие структуры, принадлежащие пуританам,
так как прочие не давали подобных гарантий относительной
честности. Ничего удивительного в том, что их психологические
преимущества поддерживались преимуществами экономическими.
Жорж Фоке говорил, что люди приходили к ним "в той же
мере, в какой Друзья вдвое увеличивали торговлю любому из
своих соседей" . Очевидным парадоксом представляется убеждение,
что честный человек может заработать больше денег, чем
остальные. Но в этом может быть и состоит секрет его сильнейшего
соблазна. Полностью противореча благоразумию тысяч людей,
он говорит языком человеческих эмоций. Он выражает желание
"очистить" и сделать добродетельными занятия, всегда считавшиеся
нечистыми и грешными. Решительно применяя этическое
правило "честность есть лучшая политика" к тому, что,
кажется, должно его исключать, пуритане одновременно отвечают
на это желание и обеспечивают себе превосходство. Заметьте,
превосходство жизненно важное для "вечного меньшинства, которому
так требуется уверенность в себе" '. И которое своим
успехом оказывает влияние как на своих сторонников, так и на
противников, вынужденных следовать его примеру. До такой
степени, что дух капитализма распространяется за границы пуританского
сообщества, пока не становится общим. Если практика
честных и фиксированных цен позволяет увеличить клиентуру
и округлить состояние, да здравствует честность! Вот что
порождает обстановку, благоприятную для кредита и обменов,
особенно денежных. Доверие необходимо. Оно облегчает и ускоряет
ход дел, становясь качеством партии буржуазии:
"Известно, - напоминает Бебер, - что баптисты всегда выдвигали
притязания на честь возведения такого отношения в принцип.
Несомненно, универсальна вера, боги которой благословляют
богатством того, кто сумел им угодить либо путем жертвы,
либо образом действия. Если протестантские секты и не были
на самом деле единственными, кто осознанно связал эту идею с
типом религиозного поведения, что соответствовало зарождению
262 Машина, творящая богов
капитализма: honnesty is the best policy", тем не менее они были
единственными, кто придал этой идее продолжительность и
связность"^.
Это лишь один из примеров. Мне кажутся характерными инновации,
изобретенные сектами, и та настойчивость, с которой
они распространялись. Соединяя их в образцовую систему действий,
соответствующую их ценностям, пуритане изменили, как
говорится, правила игры. А посредством этого и саму игру, другими
словами, общество вокруг себя. Без преобразования этих
ценностей в действия, подразумевающие экономические последствия
доктрины Кальвина, невозможно объяснить ее необычайное
воздействие на капиталистические начинания и метод, которым
они проводились. Но как только совершилась мутация,
средству спасения приходит конец. Капитализм существует, а
"дух", вдохновивший его, исчезает. Больше не нужно следовать
его этическим максимам, он может функционировать, применяя
их в виде технических, рациональных рецептов. Таким образом,
то, что объявлялось поиском благодати и внутренним призванием,
стало, во имя успеха, принуждением и внешним делом, которое
обязывают исполнять.
От этой эпопеи со спасением, где разбилось столько душ, нам
остались только полустертые воспоминания. Победивший капитализм
отвернулся от своего прошлого, и то, что началось верой людей,
продолжается механикой вещей. "А представление об исполнении
свого долга посредством труда отныне неотступно преследует
нас в нашей жизни, как некий призрак исчезнувших религиозных
ftQ
верований" . Это слишком слабо сказано, так как сами эти верования
стали бизнесом для сект и церквей, соперничающих в богатстве
и конкурирующих на рынке веры, как, например, в Соединенных
Штатах. На этом мы прекращаем объяснение происхождения капитализма
и инновации в целом в современном обществе. Знать, как
она функционирует и воспроизводится для того чтобы существовать
дальше , это отдельный вопрос.
ЭТО НЕ ИЗ ОБЛАСТИ ПСИХОЛОГИИ
Можно сказать, священная история! А чему здесь удивляться?
Несмотря на повторяющиеся ссылки на науку, значение "Про'
Honnesty is the best policy (англ.) - честность это лучшая политика
- прим. пер.
Это не из области психологии 263
тестантской этики и духа капитализма" в том, что она является
мифом. Возможно это единственный миф о происхождении
современной эпохи, который была способна породить социология.
То, что можно изменить что бы то ни было в этом факте,
мне кажется иллюзией, на которую растрачено множество энергии.
Мы не в силах ни доказать его, ни опровергнуть, приходится
его просто признать. Именно это составляет его уникальность,
величие проявлений, а ценность его неопровежима. Отсюда и его
нынешняя популярность. Нам, если мы хотим обсуждать саму
теорию Вебера, а не ее историческую истинность, следует вспомнить,
что она подходит к проблеме рождения капитализма с одним
главным вопросом: "Каким образом определенные религиозные
верования детерминируют появление некоего экономического
менталитета, другими словами, экономической формы этоса?"^.
Заметим сразу же, что, согласно Веберу, внешними условиями
рождения капитала являются социальные интересы и отношения,
созданные особым классом, классом капиталистов. Но
следующий этап, его современные корни нужно искать в логике
религиозных представлений, короче говоря, в могуществе одной
идеи, идеи предопределения, которая формирует экономический
порядок на Западе. Под ее влиянием протестанты превращают
работу из необходимости в призвание, а деньги - из зарабатывания
хлеба в зарабатывание спасения. В то время, когда власть
старого менталитета значительно пошатнулась, протестанты заменяют
его новым и придают другой смысл капиталистическим
отношениям и интересам. "Дух", живущий в них, составляет, в
глазах отверженных веры, скорее проявление божественного,
чем человеческого порядка. Вот почему среди всех цивилизаций
только христианская Европа изобрела в широком смысле рациональную
экономику. Это начало долгого превращения, идущего
изнутри вовне, которое опрокидывает термины научного уравнения.
Вместо того, чтобы, как положено, объяснять веру, оживляющую
экономику, экономическими факторами, можно объяснить
экономический порядок религиозными факторами, из которых
он вытекает. Вебер из осторожности, если не из скромности,
утверждает, что это всего лишь одна из возможных гипотез .
Но любой автор, предлагающий теорию, считает ее одновременно
и истинной, и уникальной: это само собой. Вы не почувствуете
ни тени сомнения, когда он пишет по поводу создателей "духа
капитализма": "Здесь заключается причина глубокого экономического
воздействия аскетических протестантских меньшинств,
чего нет у католиков" .
264 Машина, творящая богов
Стоит ли говорить, что самое замечательное в этой теории то,
что она делает из этики созидательную силу общества, его фаустовский
элемент? Под ее воздействием представление группы или
индивида превращается в свою противоположность - в реальность;
слово становится плотью. Это уже ясно. В любом случае
эта теория своими границами соприкасается с психологией масс,
а в первую очередь, с психологией индивида. Я погрузился в
атмосферу Библии и, при чтении Бебера, мне часто приходил на
ум эпизод о старом Исааке. Когда, ослепший от старости, он
встречает своего сына Иакова, одетого в козью шкуру, который
претендует на наследство старшего сына Исава, Исаак говорит,
касаясь Иакова: "...голос, голос Иакова; а руки, руки Исавовы"\
Это точно, как в теории немецкого социолога. Факты, в
этом нет ни малейшего сомнения, - социальные, но причины,
звучание, которое они получают, - психические.
Меня также поражает явное высокомерие, даже пренебрежение
при обращении Вебера с наукой, на которой основывается
его работа, и с которой, что очевидно, он хорошо знаком. Это
отношение, несовместимое с объективностью, заслуживает, чтобы
на нем остановились. Когда Вебер решает свою задачу, когда
он объясняет, почему учение о предопределении имело следствием
потрясение экономической и социальной практики, он ссылается
на психологическую мотивацию. Здесь, как и в других местах,
речь идет о повторяющейся процедуре, которую даже самые патриотично
настроенные социологи замечают, либо чтобы оправдать
ее, либо чтобы подвергнуть критике. Например, Парсонс
упрекает его в следующих выражениях: "Во втором месте в его
[Вебера] рассуждениях о переходе от одного к другому появляется
типологическая ригидность в стремлении каким-то образом
связать категории мотивов с типами действия. Делая это, он до
предела "психологизирует" интерпретацию социального действия
в рамках социальных систем" .
Стремление, чаще всего подвергающееся обвинениям и являющееся
определяющим фактором в "Протестантской этике". В
духе констатации английский социолог резюмирует это в следующем
тезисе: "Логические и психологические воздействия, порожденные
идеями Кальвина, ведут к развитию того, что Вебер
называет светским аскетизмом, который одновременно является
и новой этической установкой и новой структурой личности" °.
Отсюда и дух капитализма. А американский ученый Штраус тоном
" Бытие XXVII, 22. - прим. пер.
Это не из области психологии 265
цензора заключает: "Но Веберу удалось связать дух капитализма
с Реформацией или, точнее, с кальвинизмом, лишь воззвав к исторической
диалектике или к спорным психологическим построениям"
. Можно было бы собрать целое досье; эта работа
обсуждалась многократно^ '.
Однако тон самого Бебера, как только он заводит речь о психологии,
кажется мне более интересным. Сразу же прорывается
раздражение, сердитые кавычки выделяют выражения и просеивают
текст, клеймят то, что нужно держать на расстоянии. Можно
подумать, что присутствие некоторых слов его смущает, что
он чувствует потребность извиниться за них. Его не только покидает
так называемая непредвзятость, но от него ускользает и
логика. Просто поверхностная реакция, философическое настроение?
Вовсе нет. Они для этого слишком систематически проявляются.
Вот некоторые образцы. Вебер интересуется инновацией,
а инновация, которая, с его точки зрения, должна преодолеть
"лень" привычек, предполагает, что индивиды или группа оказывают
влияние, психологическое в силу вещей, в этом направоя
лении . И он уточняет:
"Действие интуиции и, в особенности, "вдохновения" - которые
часто смешиваются под двусмысленным термином "внушения" -
считается одним из основных источников, из которых берет начало
проникновение действительных инноваций" .
Какой смысл брать внушение под охрану кавычек, квалифицируя
его, к тому же, двусмысленным? Совершенно очевидно,
что оно не перекрывает понятий интуиции и вдохновения. В то
время, когда он писал, оно считалось достаточно ясным в психологии.
И совершенно законным считалось утверждать, что мысль
или оригинальное действие трансформируют, посредством внушения,
поведение общества.
Тот же подход обнаруживается со значительно более заметными
результатами. Во всех своих книгах Вебер не упускает
случая описать эмоциональные состояния групп, их колебания
между экстазом и унынием. Как все психологи масс того времени,
он видит в них проявления то магического могущества, то
пророческго зова. Выявив роль этих эмоций в жизни секты, он
добавляет, однако, в примечании:
"770 понятным причинам мы сознательно избегали обсуждать
здесь "психологический" - в научном, техническом смысле слова -
266 Машина, творящая богов
аспект этих религиозных феноменов; мы также, по мере возможного,
избегали соответствующей терминологии. Некоторые
приобретения психологии, включая психиатрию, все еще неудовлетворительны,
чтобы, в настоящий момент быть использованными
в исторических исследованиях, касающихся наших проблем,
без риска, по меньшей мере, поколебать объективность исторического
суждения"'^.
Оставим в стороне тот факт, что то же самое можно было бы
сказать о любой науке в любое время. Но насколько туманны
аргументы, чтобы оправдать свой отказ ссылаться на работы психологов
и обсуждать их, у него, который их прочитал и находился
под их влиянием. И это в тот момент, когда он пользуется
ими, чтобы исследовать религиозные феномены в таких терминах,
которые бы ни один психолог не опроверг.
Немного далее, в "Протестантской этике", Вебер не прячет
своего раздражения по отношению к авторам, пытающимся извлечь
следствия из его рассуждений и называющим черное белым:
"На самом деле настоящая работа принимает в расчет лишь
такие отношения, в которых влияние религиозных идей на "материальную"
цивилизацию неоспоримо. Исходя из этого, было
легко перейти к формальному построению, которое бы логически
вывело 113 протестантского рационализма все, что "характеризует"
современную цивилизацию. Но оставим это дилетантам,
верящим в "целостность" "коллективной психики", которая
могла бы быть сведена к формуле"'"'.
Странные замечания! Кто мог бы так безответственно попытаться
сделать это более гениально, чем сделал это он сам? К
тому же, не легкомыслие ли думать, что можно ограничить совокупность
социальных отношений, где влияние верований на
материальную экономику было бы неоспоримо? В принципе нереально
было бы утверждать это: не известно ни одного логического,
или эмпирического критерия, помимо внутреннего убеждения,
позволяющего это.
Я могу предположить, что замечания Вебера были бы оправданны,
если бы "дилетанты" вербовались из среды психологовпрактиков.
Однако им не нужно было бы изобретать коллективную
психику по той простой причине, что он был уже им
Это не из области психологии 267
дан. Чем бы другим мог быть в их глазах "дух капитализма"?
Ни теологическим учением, ни экономической системой, ни
установлением - это же социальное представление, ни больше
ни меньше. Кому же в конце концов адресованы эти замечания,
кого они имеют в виду? Хотелось бы узнать имена этих дилетантов
и понять, почему их нужно причислять к этому роду близорукой
психологии.
Тексты Вебера усеяны подобного рода намеками, настолько язвительными,
что ученый, не подозревая об этом, переходит меру.
И вот главное, - недвусмысленно заявленное и прикрепленное в
кавычках к преамбуле его огромного незаконченного социологического
труда:
"Однако социология не поддерживает с психологией более тесных
взаимоотношений, чем с любой другой дисциплиной. Источник
ошибки заключается в понятии "психического": "психическое"
то, что не является "физическим". Однако смысл арифметической
операции состоит не в "психическом". Разумная рефлексия
человека, который спрашивает себя, является ли определенная
деятельность, с точностью соответствующая интересам,
выгодной или нет для ожидаемых последствий, и решение,
которое он в результате принимает, не становятся для нас более
понятными при психологическом рассмотрении"' .
При "социологическом" рассмотрении тем более. Так как
если бы существовали подобные люди во плоти и крови, рефлексия
потеряла бы свое магическое великолепие; а если бы
мы могли точно знать интересы, кто бы нуждался в какой бы
то ни было науке? С этой точки зрения, психология и социология,
социология и психология, это колпак белый и белый колпак!
Бесспорно, сложение, вычитание, умножение не обладают
психическим смыслом, так что никто и не пытается узнать, кто
их производит и что складывается, умножается, вычитается.
Если принять эту точку зрения, чтобы объяснить рациональное
поведение врача, диагностирующего больного, согласно
правилам ремесла, то не нужно рассматривать опыт специалиста
и его психическое состояние, смысл его деятельности очевиден.
То же и для инженера, или для генерала на поле боя, действующих
рациональным образом. "Объяснить" деятельность
такого рода, - пишет Вебер в своих "Очерках о теории науки",
- никогда не значило бы попытки вывести ее из "психических
условий", но наоборот, вывести ее из ожиданий и
268 Машина, творящая богов
исключительно из них, субъективно поддерживаемых отношением
к поведению объектов (субъективной рациональностью, в
итоге), и которую по праву можно рассматривать, как поддерживаемую
на основе достоверных опытов". Еще одни кавычки,
но которые, если их снять, позволяют увидеть, что это всего
лишь полуобъяснение. Я ограничусь только случаем врача. Чтобы
лечить своего пациента как объект, он должен, мы все это
знаем, придерживаться представления о личности как об органическом
существе. Каждую минуту он должен подавлять симпатию
или антипатию, избегать идентифицировать себя с больным.
А это разновидность безразличия к страданию, которое
достигается упражнением чувств, то есть немалыми усилиями.
Таковы психические условия и они необходимы для объяснения
ожиданий и рационального поведения врача.
Желание доказать самому себе, что наука об обществе имеет
право на независимость, есть показатель здоровых инстинктов
Вебера. И, разумеется, его труд будет жить, даже когда забудутся
все приведенные доводы, квалифицировать которые нам мешает
только почтение. Однако, если есть наука, встречи напрямую
с которой он пытается избежать, и, одновременно, поддерживает
прочное сотрудничество, так это психология, без всяких
кавычек. Она снабжает его сюжетами для его повествований и
ответами на вопросы, которые задают себе индивиды из плоти и
крови, и которых он выводит на подмостки общественной сцены.
Раймон Арон прав, когда говорит, что Вебер никогда не мог без
этого обойтись и что понимание общественных явлений колеблется
у него "между "психологизмом" Ясперса... и путем, отклонившимся
от неокантианства, который ведет к значению только
1 f}^
проходя через ценность" . Вещь возможная, и я склонен думать,
что по-другому быть не могло.
В одной короткой статье Фрейд исследует, насколько отрицание
какой-нибудь вещи или чувства, факт оспаривания и отказа
от них, выражает стремление подавить их, чтобы избежать конфликта.
Сказанное кому-нибудь: "Не бойтесь, я не буду вас убивать",
часто означает противоположное: желание напугать, даже
убить, которое мы подавляем по моральным причинам. Поэтому,
согласно Фрейду, "обвинительное суждение является интеллектуальным
замещением подавления; "я" - это отличительный
знак подавления, сертификат о происхождении, некое, если
можно так сказать, made in Germany".
Это не из области психологии 269
Именно такой тип суждения мы встречаем у Вебера в его отрицаниях,
кавычках, которые дисквалифицируют в его теориях
все то, что имеет сертификат о происхождении made in psychology.
Итак, что он может выиграть, позволив себе руководствоваться
отрицанием? Как он будет развивать свою науку? Бесспорно,
сохранив для социологии рациональную сторону человеческих
действий, выбор средств, который индивиды совершенно
сознательно делают, чтобы достичь своих экономических и политических
целей. Однако прибегание к отрицанию сопряжено с
гораздо более глубоким затруднением, которое становится здесь
заметным. В самом деле, убеждение, что всякое общество это общество
этическое, где моральные и религиозные интересы видятся
более реальными, чем материальные интересы обыденного
существования, лежит в основе размышлений Вебера. Это становится
заметным, когда он препарирует анатомию нашего общества,
чтобы обнажить теологические, культурные и, даже, его магические
пласты. Нужно провести тщательное безукоризненное
исследование, чтобы разглядеть за практической деятельностью
букиниста из Амстердама и предпринимателя из Лондона учения
Лютера и Кальвина. Это не вымысел, а гипотезы о причинах
социального поведения и о природе установлений. Они позволяют
заключить, что религиозные силы руководят этим долгим
подъемом экономики в истории нашего общества:
"Но религиозные представления, - замечает Вебер, - не могут
быть выведены просто из "экономических" условий; абсолютно
точно, что они - и мы ничего не можем с этим поделать - являются
самыми глубокими составляющими национального менталитета,
они несут в себе закон своего развития и обладают
свойственной им принудительной силой. Наконец, по мере того,
как в религию внедряются внешние факторы, наиболее важные
различия - как, например, между лютеранством и кальвинизмом
- начинают определяться в особенности политическими
условиями"^.
Трудно быть более откровенным и яснее, чем это сделал Вебер,
дать понять, почему эти представления составляют самую
яркую часть его творчества. Мы знаем, что они похожи друг на
друга методами, к которым прибегают люди, чтобы привести
их в действие: исповедь, учет хороших и дурных поступков,
забота о душе, экстаз, обряды инициации верующего. Но почти
повсюду верования различаются своим содержанием в соответствии
270 Машина, творящая богов
с социальным классом и устройством общества. Интеллигенция
или буржуазия, например, исповедуют христианство, отличное
от христианства крестьян или городской массы. Подняться к
истокам какой-нибудь религии или учения, высказаться относительно
их эффективности
...Закладка в соц.сетях
