Жанр: Политика
Русская судьба, исповедь отщепенца
...овиями отважно шли на
смерть. Именно хорошие условия в авиации развивали в нас готовность к
смерти, ибо все равно уклониться было нельзя. Да мы и не стремились
уклоняться, за редким исключением. Участие в боях делало нас исключительными
личностями, уклонение же от этого каралось презрением.
Я время службы в авиации считаю одним из самых лучших в моей жизни. Самые
опасные для штурмовиков годы войны прошли. Советская авиация завоевала
господство в воздухе. Нас сбивали, но не так часто, как раньше. Средняя
продолжительность жизни летчика увеличилась с десяти до пятнадцати, а к
концу войны даже до двадцати боевых вылетов. Кормили нас по тем временам
превосходно. Одевали по общеармейским нормам, но мы ухитрялись раздобывать
щегольское обмундирование. Плюс летное обмундирование тоже придавало нам вид
аристократии армии. После полетов нам давали водку официально. Мы добавляли
еще. Вечерами проводили время на танцах. В полку было много девушек -
радистки, мотористки, механики. Многие из них были красивыми и имели среднее
образование. Плюс к тому в зенитных батареях, охранявших наши аэродромы,
служили в основном девушки.
Дело шло к победе. В армии назревало состояние ликования по этому поводу.
Это было время наград. Летать стало не так опасно, а награды получать стало
легче. Началась оргия наград. Причем награды как из рога изобилия сыпались
на начальство и на всех тех, кто вообще в [215] боях не участвовал. Я тогда
произвел свои измерения и установил, что более семидесяти процентов наград
были даны людям, вообще не участвовавшим в боях в собственном смысле слова.
Много лет спустя, когда признали конкретную социологию, я с удивлением
узнал, что произвел свои те вычисления военных лет вполне корректно. Вся
масса людей, от которых зависела наша жизнь, становилась добрее и
великодушнее. Люди стали свободнее себя чувствовать в смысле выражения
мыслей.
Я не буду описывать конкретно боевые эпизоды. Это обычно была рутинная
работа, интересная только опасностью и приятными последствиями, если ты
уцелел. Помню лишь общее психологическое состояние, связанное с ними. Должен
сказать, что я, как и другие, с удовольствием принимал участие в боевых
вылетах. Настроение было праздничным, приподнятым. Было приятно ощущать себя
обладателем мощной боевой машины, было приятно бросать бомбы и стрелять из
пушек и пулеметов. Жертвы нашей "работы" мы не видели близко. Они
фигурировали в наших отчетах в виде чисел убитых солдат и офицеров
противника и уничтоженной техники. Иногда мы летали бреющим, т. е. на малой
высоте, расстреливая из пушек и пулеметов мечущихся на земле людей. И это
тоже доставляло удовлетворение. По нас, конечно, стреляли зенитки. На нас
нападали "мессера". И многих сбивали. В этом было мало приятного, но мы
знали, что если тебе суждено погибнуть, то "это только раз". Смерть в
штурмовой авиации была быстрой и безболезненной. В случае попадания
штурмовик, начиненный бензином, бомбами и снарядами, обычно взрывался в
воздухе или при ударе о землю. Кроме того, немцы летчиков-штурмовиков в плен
не брали: убивали на месте.
Машина, на которой я летал (Ил-2), была потрясающей во многих отношениях.
Я ее считаю самым гениальным изобретением для целей войны. Однажды я должен
был фотографировать результаты работы эскадрильи по бомбежке
железнодорожного узла. Я должен был зайти на цель, включить фотопулемет и ни
в коем случае не маневрировать, т. е. не уклоняться от зенитного огня. И
меня основательно изрешетили. Один снаряд угодил в ящик для пулеметных лент,
другой - в мотор. He[216] сколько цилиндров вышло из строя. Но я все-таки
дотащился до ближайшего аэродрома, где "сидел" другой полк, и приземлился.
Осматривавшие мою машину инженеры заявили, что в таком состоянии самолет
теоретически не мог лететь. Но я все-таки долетел.
НАТУРА ОБЩЕСТВА
Одновременно с нарастанием тех благ, о которых я говорил выше,
происходило нарастание явлений противоположного характера. Страна оправилась
от шокового состояния поражений и восстановила уверенность в способности
выжить. Объективные закономерности отношений между людьми и их поведения
стали заявлять все настойчивее и очевиднее. В условиях поражений,
растерянности и перестройки страны в ходе разрушительной войны социальный
аспект жизни отошел на задний план. Теперь же он снова стал заявлять
претензии на главные роли. Например, награды стали самым циничным образом
распределяться в соответствии с чинами и формальными принципами оценки
людей, а не в зависимости от личных заслуг. Карьеристы, подхалимы и
приспособленцы получили преимущества в продвижении по службе и в получении
чинов. Фиктивные дела стали занимать место дел фактических, преувеличение
успехов в отчетах стало принимать гротескные формы.
Однажды я сказал по этому поводу, что если бы в наших отчетах о военных
успехах была бы хотя бы половина правды, то у немцев уже не должно было бы
остаться ни одного солдата, ни одного танка, ни одного самолета. О моем
высказывании донесли политруку, и я имел с ним неприятную беседу. В
результате мою кандидатуру на должность старшего летчика отклонили. Вместо
меня назначили только что прибывшего в полк неопытного летчика, который
успел стать комсоргом полка и кандидатом в члены партии. Я же был
беспартийным. Такого рода случаи, когда "тыловикам" отдавали предпочтение,
становились обычными. А что касается наград, то со мной произошел случай,
весьма характерный с этой точки зрения. В один из совершенно безопасных
боевых вылетов мне вместо стрелка посади[217] ли майора из политотдела
дивизии. Майору нужно было иметь в своем активе личное участие в боях, чтобы
получить высокую награду. Ко мне его посадили потому, что я считался самым
"мягким" (или "плавным") летчиком эскадрильи. Полет был фактически прогулкой
- мы бомбили какой-то мирный населенный пункт. Я решил проучить майора. Я
вел машину специально так, что его стало мутить. К тому же он перед вылетом
выпил для храбрости стопку водки. Он облевал всю кабину стрелка и фюзеляж
самолета. Когда мы приземлились, он чуть живой вылез из самолета и хотел
уйти, но я его заставил вымыть кабину и фюзеляж, угрожая пистолетом. Мне за
эту выходку дали двое суток ареста. А майора наградили орденом Красного
Знамени за участие в боях и "проявленную при этом храбрость". Кроме ареста,
я был наказан тем, что меня отстранили от очередной законной награды.
О том, до какой нелепости дошла наградная система, говорит хотя бы такой
факт. К нам в воздушную армию прибыла важная комиссия из Москвы. Я был
дежурным по полку, когда комиссия должна была прибыть к нам. Зная по опыту,
на что обычно обращают внимание в таких случаях, я мобилизовал всех людей,
не занятых на аэродроме, на уборку мусора в расположении полка и в
помещениях. Я попал, как говорится, в яблочко. В других полках комиссия
возмущалась именно захламленностью территории, окурками в помещениях, плохой
заправкой коек. В нашем полку она была потрясена порядком. За это ряд
старших офицеров полка был награжден орденами и медалями, а меня наградили
почетным оружием - немецким пистолетом "вальтер".
МОЯ НАТУРА
Хотя я вроде бы оторвался от прошлого, я не мог оторваться от своей
натуры. Она постоянно вылезала наружу в репликах, речах, экстравагантных
выходках.
Вместе с тем было общепризнано, что я лучше всех в полку занимался
политической подготовкой и знал марксистские тексты лучше самого политрука.
Когда политруку требовалось процитировать "Краткий курс истории [218] ВКП
(б)", он обращался ко мне, и я читал эти места наизусть. Но иногда я точный
текст забывал, особенно после пьянок. Тогда я импровизировал, причем всегда
так, что отличить мой бред от сталинского было невозможно. Политрук как-то
спросил меня, почему я вел себя так плохо, хотя был хорошо знаком с
марксизмом. Я ответил, что именно поэтому. Он сказал, что я опасный человек
и что за мной надо смотреть в оба. Но ему это не удалось. На нашем аэродроме
приземлился истребительный полк. Некоторое время мы жили вместе. Истребители
оказались еще более распущенными и анархичными, чем мы. Вечером на танцы они
приходили вдребезину пьяные и устраивали дебоши. Наш политрук однажды
приказал одному такому пьяному истребителю покинуть помещение и идти спать.
Тот вынул пистолет и пристрелил нашего замполита. В победоносной армии стали
замечаться признаки морально-психологического разложения.
Почему меня терпели? Во-первых, потому, что я был не один такой и даже не
худший. Были экземпляры и похуже меня. Во-вторых, была война, я
добросовестно выполнял обязанности "смертника". В-третьих, я никому не
становился поперек дороги, никому не мешал. В-четвертых, на мое поведение
смотрели как на мальчишество. Кто мог знать, что я был потенциальным автором
"Зияющих высот", если об этом не помышлял и я сам?!
Впрочем, в это время я сочинял много стихов. И начал задумываться над
тем, чтобы написать повесть или роман. И даже написал кое-что. Но рукописи
пропали при довольно комических обстоятельствах. Мы перебазировались с
одного аэродрома на другой. Личные вещи мы погрузили в бомболюки. На новом
аэродроме мы не успели разгрузиться, как нам подвесили внешние большие
бомбы, не влезавшие в люки, и сразу послали на задание. После обычной
бомбежки объекта нам с земли по радио приказали "продублировать аварийно".
Мы бомбы сбрасывали всегда с помощью электросбрасывателя. Иногда они
застревали в бомболюках. Это было опасно: при посадке бомбы могли вывалиться
и подорвать самолет. Чтобы этого не произошло, мы иногда открывали бомболюки
на всякий случай еще и механическими средствами - "аварийно". В этот раз нам
при[219] казали это сделать с земли. Я выполнил приказание, и мои личные
вещи, в том числе шинель, сапоги и рукописи, улетели в расположение
разбомбленного противника. Шинель и сапоги было жаль - это были
действительно большие ценности. О рукописях я даже не подумал. К тому же
хранить их было небезопасно. В то время, когда мы летали, дневальные и
дежурные по приказанию Особого отдела осматривали наши вещи. Рукописи мне
приходилось прятать, оставляя для осведомителей лишь то, в чем не было
ничего криминального.
ГЕРМАНИЯ
Германия ошеломила нас своим сказочным (сравнительно с нашей российской
нищетой) богатством. Миллионы советских людей вдруг увидели, что тот уровень
жизни, о каком они мечтали как о коммунистическом изобилии, уже был обычным
уровнем в Германии, а значит, так думали люди, и в других капиталистических
странах. Как мыльный пузырь, лопнул образ капиталистических стран,
создававшийся советской идеологией и пропагандой. Достойной насмешки стала
марксистская сказка об обществе изобилия в будущем. Еще более убогой стала
выглядеть российская убогость. Советские люди, придя в Германию, не увидели
того, как добывалось такое изобилие, какую цену люди тут платили за него.
Они видели лишь очевидные результаты - дома, дороги, одежду, обувь, посуду и
другие вещи, которые до сих пор являются предметом мечтаний и мерилом
богатства для советских людей. И то, что они видели, оказывало на них
гораздо более сильное влияние, чем слова идеологии и пропаганды об
эксплуатации и каторжном труде. И до сих пор советским людям Запад
представляется как общество изобилия материальных ценностей. До сих пор
советские люди игнорируют то, что за это изобилие западным людям приходится
платить высокую цену - цену, которую сами советские люди платить не хотят.
Миллионы советских людей вошли в Германию как победители. Массы населения
Германии бежали от советской армии, бросая все свое имущество. Это
усили[220] вало видимость богатства. Причем богатство это было доступно. Оно
рассматривалось как военные трофеи. Началось организованное и стихийное
разграбление брошенных ценностей. И не только брошенных.
Военнослужащие полка стали стремительно "обарахляться". За трофеями
снаряжались специальные машины и команды. Потом трофеи делились в полку в
соответствии с чинами и званиями. Началась оргия посылок в Советский Союз.
Опять-таки по нормам. Я категорически отказался участвовать в "обарахлении"
и в дележе трофеев. Я сказал себе, что, если даже под ногами у меня будут
валяться бриллианты, я не унижусь до того, чтобы нагнуться за ними. Я до сих
пор горжусь тем, что не взял в брошенных домах даже зубную щетку. Такое мое
поведение вызывало недовольство у прочих офицеров полка. Они чувствовали
себя грабителями, глядя на меня. Со мной имел длинный разговор новый
замполит полка, убеждая меня в том, что трофеи есть законная плата немцев за
ущерб, причиненный ими нашей стране. Я не оспаривал его мнение, но оставался
при своем. Я говорил, что не имею ничего против того, что наши солдаты и
офицеры подбирают вещи, брошенные немцами. Я лишь сам не хочу это делать
принципиально.
Подавляющее большинство солдат и офицеров нашей армии вообще не имели
возможности приобретать "трофеи" или получали ничтожные подачки. Грабежом
Германии занималось меньшинство. Но все равно этих "барахольщиков" было
много, и они влияли на общие настроения "барахольства" в армии. У нас в
полку было несколько таких хапуг. Их презирали. Настоящими грабителями,
однако, были офицеры, сержанты и солдаты частей, обслуживавших боевые части,
специальные трофейные команды, старшие офицеры и генералы. Многие грабили
очень практично, умело и со знанием дела. Они вывезли из Германии
действительно огромные ценности. Выше я упоминал об офицере, который
симулировал потерю ориентировки и стал адъютантом эскадрильи. После
окончания войны он сразу же демобилизовался из армии. Уехал он с двенадцатью
битком набитыми чемоданами. Не знаю, сумел он довезти их до дома или нет. Он
увозил вещи на первый взгляд бессмысленные, например швейные иголки и
копировальную бумагу для [221] пишущих машинок. Но в то время такие вещи
были дефицитом в России и стоили больших денег. Один из генералов нашей
армии, случайно напоровшийся на забытую мину и раненный в ноги, уехал в Союз
с двумя вагонами "барахла". В этом "барахле" были дорогие концертные рояли,
мотоциклы, зеркала, фарфоровая посуда, серебряные и золотые столовые
приборы, картины, рулоны мануфактуры, ящики вин. Уже находясь в резерве, я
познакомился с бывшим офицером трофейной команды. Он уезжал домой "налегке":
с мешочком драгоценностей.
У этого офицера сложилась забавная судьба. Он был летчиком-истребителем,
успешно летал, сбил несколько немецких самолетов, был награжден многими
орденами, был сбит и ранен, после госпиталя допущен к полетам лишь на
легкомоторных самолетах, стал летчиком связи при штабе корпуса. Однажды ему
надо было доставить политического генерала в штаб армии. Он спьяну потерял
ориентировку и сел на территорию, занятую немцами. Генерал вылез из
самолета. Летчик увидел немцев, бегущих к самолету. И генерал их увидел. Но
летчик не стал ждать, пока генерал влезет в кабину, дал газ и пошел на
взлет. Генерал успел схватиться за руль глубины. Схватился с такой силой,
что прорвал обшивку. Так с генералом на хвосте, то подпрыгивая на несколько
метров, то плюхаясь обратно на землю, самолет проскочил линию фронта.
Генерал все-таки выжил. Летчик оправдался тем, что все-таки спас генералу
жизнь. Из авиации его отчислили. И он через каких-то друзей устроился в
трофейную команду.
Германия поразила нас также обилием общедоступных женщин. Практически
доступны были все, начиная от двенадцатилетних девочек и кончая старухами.
Сейчас мне иногда приходится слышать, будто советская армия насиловала
немецких женщин.
В той мере, в какой мне была известна реальная ситуация, могу сказать,
что это утверждение абсурдно. Когда мы вошли в Германию, немецкие женщины
уже почти все были изнасилованы, если они вообще оказывали сопротивление. И
почти все были заражены венерическими болезнями. В нашей армии за
изнасилование судили военным трибуналом, а заболевших венерическими
болезнями [222] отправляли куда-то на принудительное лечение. Я видел
однажды эшелон, полностью набитый такими больными. Вагоны (конечно,
товарные) с больными сифилисом были заперты снаружи, окна были затянуты
колючей проволокой. В одной деревне нас распределили на ночлег по домам.
Хозяин дома, старик, вышел к нам и предложил в наше распоряжение дочь и
внучку. В руках у него был лист бумаги, в котором расписывались те, кто
пользовался его "гостеприимством". Немцы чувствовали себя соучастниками
Гитлера и виновными в том, что немецкая армия творила в Советском Союзе. Они
ожидали нечто подобное и со стороны советской армии. И готовы были услужить
чем угодно, и в первую очередь - женским телом. Надо сказать, что советские
солдаты эту возможность не упускали. Сколько из них заболело венерическими
болезнями, трудно сосчитать.
Моя служба на территории Германии началась с трагикомического случая. Я
мог объясняться по-немецки. Поэтому некоторые офицеры, желавшие завести
амурные дела с немками, обращались ко мне за помощью. В их числе оказался
тот самый майор из политотдела дивизии, о котором я уже упоминал. Я
познакомил его с очень красивой женщиной, на которой несколько ребят
подцепили гонорею. Потом в дивизии потешались над тем, что "Зиновьев
наградил триппером майора К.". Тайну выдал он сам: обнаружив болезнь, он
пожаловался на меня в Особый отдел.
Однажды в расположении полка задержали мальчика, прокалывавшего шилом
шины наших автомашин и мотоциклов. Много лет спустя я рассказал об этом моим
аспирантам из ГДР. Один из них покраснел и сказал, что это был не он. Но я
подозреваю, что это был именно он, так как он был родом как раз из этого
поселка и по возрасту подходил. Он стал членом компартии и сделал приличную
карьеру.
ПОСЛЕДНИЕ БОИ
Хотя война перенеслась на территорию Германии, немцы воевали с
ожесточением. Временами нам приходилось туго. Во время одного из боевых
вылетов нем[223] цы сбили сразу четыре наших самолета. В этот вылет подбили
и меня. В моей машине насчитали более тридцати пробоин.
Около Берлина мы впервые увидели в воздухе немецкие реактивные самолеты
Ме-262. Они вызвали у нас восхищение, а не страх. Война кончалась, и эти
чудесные самолеты не могли изменить ее очевидный исход. Мы дважды
подвергались их атакам и оба раза успешно отразили их. В 1982 году в Мюнхене
мне позвонил человек, назвавшийся доктором Мутке. Он узнал обо мне от
швейцарского генерала, читавшего мои книги и приглашавшего меня на
конференции. Из разговора с ним я узнал, что во время войны он летал на
Ме-262 как раз на нашем участке фронта. Мы потом встречались не раз и
подружились. Он, как и я, сохранил психологию летчика той войны.
Из-под Берлина наш полк перебросили в Чехословакию, где мы встретили
капитуляцию Германии. На радости мы бросились на аэродром и расстреляли весь
боевой комплект в ознаменование победы. Но оказалось, что для нас война еще
не окончилась. Нам пришлось воевать еще несколько дней. И эти полеты были не
безопасными. Один летчик был подбит, сел в расположении противника. Его со
стрелком сожгли живьем вместе с самолетом. У меня был поврежден руль
глубины. При посадке тяга руля совсем оборвалась. Если бы я в воздухе сделал
резкое движение, то гибель была бы неизбежна.
ПЕРВЫЕ ДНИ МИРА
Война окончилась. Но я и многие другие летчики не испытывали по этому
поводу ликования. Наоборот, мы жалели, что война кончилась. Роль смертника
меня вполне устраивала. В этой роли я пользовался уважением, мне прощалось
многое такое, что не прощалось тем, "кто ползал". С окончанием войны все
преимущества смертника пропадали. Мы из крылатых богов превращались в
ползающих червяков.
Этот перелом мы почувствовали сразу. Одного заслуженного летчика посадили
под арест и затем судили офицерским судом чести за то, что не отдал честь
штабному [224] офицеру, старшему по чину. Судили в назидание другим, так как
армия на глазах разлагалась. После нелепого и оскорбительного суда летчик
застрелился. Узнав об этом, я понял, что мне не место в армии мирного
времени, и принял решение при удобном случае демобилизоваться.
На банкете в Кремле в честь победы Сталин поднял тост за русский народ.
Он имел в виду этнических русских. По поводу тоста я сочинил стихотворение.
В 1975 году я восстановил его и включил в книгу "Светлое будущее". А тогда,
в 1945 году, мне пришлось отречься от авторства, когда Особый отдел пытался
найти автора.
ИСТОРИЧЕСКИЙ ТОСТ
Вот поднялся Вождь в свой невзрачный
рост
И в усмешке скривил
рот.
"Поднимаю, - сказал, - этот первый
тост
За великий русский
народ!
Нет на свете суровей его
судьбы.
Всех страданий его
не счесть.
Без него мы стали бы все
рабы,
А не то что ныне
мы есть.
Больше всех он крови за нас
пролил.
[225]
Больше всех источал он
пот.
Хуже всех он ел. Еще хуже
пил.
Жил как самый паршивый
скот.
Сколько всяческих черных
дел
С ним вершили на всякий
лад.
Он такое, признаюсь, от нас
стерпел
Что курортом покажется
ад.
Много ль мы ему принесли
добра?!
До сих пор я в толк
не возьму,
Почему всегда он на веру
брал,
Что мы нагло врали
ему?
И какой народ на земле
другой
На спине б своей нас
ютил?!
Назовите мне, кто своей
рукой
[226]
Палачей б своих
защитил!"
Вождь поднял бокал. Отхлебнул
вина.
Просветлели глаза
Отца.
Он усы утер. Никакая
вина
Не мрачила его
лица.
Ликованием вмиг переполнился
зал..
А истерзанный русский
народ
Умиления слезы с восторгом
лизал,
Все грехи отпустив ему
наперед.
СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ
За время войны моя юношеская "социологическая болезнь" ослабла, но не
исчезла насовсем. Время от времени она давала знать о себе, в особенности в
связи с наградами, присвоением званий, продвижением по службе и прочими
"бытовыми" явлениями, включая даже распределение женщин. Общие законы
коммунизма тут действовали с циничной обнаженностью. Конечно, были
многочисленные случаи, когда личные заслуги и способности играли роль. Но в
общей массе их было не так уж много. Я не знаю ни одного случая, чтобы
молодой человек за счет личных достоинств поднялся бы выше пол[227] ковника.
Стремительные карьеры совершались по законам сугубо социальным, а не
профессиональным. Василий Сталин быстро стал генералом, будучи полным
ничтожеством. Такого рода взлеты в карьере, как в Гражданскую войну, в эту
войну были исключены. Тогда унтер-офицеры и младшие офицеры молниеносно
поднимались на высшие военные должности. Гражданская война была войной
революционной. Война же с Германией была войной уже установившегося
коммунистического общества от внешнего нападения. В ней главную роль играли
законы утвердившегося коммунизма, а не законы революционной эпохи. Несколько
ускорились карьеры внутри каждого из трех (грубо говоря) слоев армейской
иерархии - низшего, среднего и высшего. Лейтенанты быстрее продвигались в
капитаны, майоры быстрее продвигались в полковники, генерал-майоры быстрее
двигались к званиям генералов армий и маршалов. Это происходило за счет
потерь, расширения армии и общего повышения людей в чинах и званиях. Но
переход из низшего слоя в средний и из среднего в высший в массе почти не
ускорился. И в подавляющем большинстве случаев такой переход происходил не
на основе реальных заслуг людей, а на основе социальных взаимоотношений,
ничего общего не имевших с героизмом и талантом. Я этой проблемой
интересовался специально. И если уж война не поколебала стабильность системы
продвижения по служебной лестнице, так думал я, то тем более эта система
должна стать стабильной в мирное время. Время Наполеонов прошло.
О ВОЙНЕ
Понимание причин, сущности хода и последствий войны есть один из пробных
камней западного способа мышления. Мне приходилось вести сотни разговоров на
темы прошлой войны с западными людьми самых разных категорий и
национальностей. Я был поражен тем, как мало эти люди знали о войне и как
извращенно они ее оценивали. Я не хочу сказать, что все люди на Западе
таковы. При желании и тут можно найти знающих и понимающих людей, более или
менее объективные кни[228] ги. Я здесь имею в виду состояние массового
сознания, причем в той мере, как мне это удалось заметить. Характерным для
него, на мой взгляд, является игнорирование социальной сущности войны,
искажение роли западных стран, недооценка роли Советского Союза и его
...Закладка в соц.сетях
