Жанр: Политика
Русская судьба, исповедь отщепенца
...Советском Союзе лучших произведений литературного взрыва
брежневского периода являются сами советские писатели, составляющие часть и
орудие идеологического аппарата страны.
Приступая к написанию "Зияющих высот", я никогда даже в мыслях не
допускал надежды на издание книги в Советском Союзе. Я не собирался даже
пускать книгу в "самиздат" - для этого она по многим причинам не годилась, и
в том числе по той причине, что "самиздат" сам был советским явлением и
становился массовым явлением. Моей книге в нем не было места. Не случайно же
русские издательства на Западе, охотно печатавшие "самиздат", отказались
печатать мою книгу. Я вообще не имел надежды на опубликование книги. То, что
она появилась, я считаю чудом. И благодаря тому, что она появилась
независимо от диссидентских кругов и "самиздата", она получила
распространение в этих кругах, стала циркулировать нелегально в
многочисленных копиях. Публикация книги кем-то, независимым от нелегальной,
но все равно подверженной общим коммунальным законам среды, дало мне
какую-то поддержку.
РОДСТВЕННИКИ
Показателем того, какие перемены произошли в советском обществе в
послесталинские годы, может служить также поведение наших родственников в
моей из ряда вон выходящей ситуации. Во-первых, моя жена Ольга стала
соучастником в моем поведении и ближай[476] шим помощником. Она прекрасно
понимала, что мы в результате моих скандальных действий потеряем все наше
материальное благополучие и что моя научная карьера оборвется. Эмигрировать
на Запад она, как и я, не хотела - мы не видели там для нас никакой
возможности жить так, как жили в России. Она понимала также то, что наша
дочь из-за нас попадет с самого начала жизни в число изгоев общества. И
все-таки принципиальное идейное и моральное отношение к положению в стране и
к моему личному положению восторжествовало в ее умонастроениях. Она решила
идти со мной до конца, чего бы это ни стоило.
Моя дочь Тамара за то, что отказалась порвать со мною отношения, была
исключена из комсомола и уволена с работы. Потом она в течение многих лет не
имела постоянной работы. Мой сын Валерий жил с семьей в г. Ульяновске. Он
был офицером милиции, капитаном. Был прекрасным работником, был представлен
к высокой правительственной награде, имел перспективу повышения в должности.
Его предупредили, что, если он будет поддерживать со мною связи и будет
встречаться со мною, его накажут по партийной линии и уволят с работы. Для
человека с семьей, живущего в провинции в самых недрах русского общества,
такая угроза есть угроза всей жизни. И все-таки Валерий не внял угрозе.
Когда стало известно, что меня могут посадить в тюрьму или выслать на Запад,
он все же приехал к нам в Москву. В результате его исключили из партии и
уволили с работы. В течение ряда лет он работал простым рабочим.
Одновременно учился в вечернем инженерном институте и стал инженером. Но
положение инженера было все равно ниже прежнего положения офицера милиции. И
никаких перспектив для карьеры не появилось.
В той или иной мере пострадали и другие мои родственники и родственники
жены. Но больше всего пострадал мой брат Василий. Его поведение в моей
ситуации вообще было беспрецедентным. Он был военным юристом, полковником.
Служил в разных районах страны, в последнее время - в Киеве. Имел репутацию
способного, смелого и неподкупного работника. Привлекался к проведению ряда
важнейших операций по [477] разоблачению преступных мафий на высоком уровне,
участвовал в разоблачении мафии в Ворошиловградской области и в
Азербайджане. Как человек с такой прекрасной репутацией, он был выдвинут на
высокий генеральский пост в военной прокуратуре - на пост начальника отдела,
курировавшего КГБ от военной прокуратуры. Получил квартиру в Москве. Должен
был получить звание генерал-майора. Его дочь переехала с ним в Москву и
поступила на работу. Жена осталась в Киеве готовиться к перевозу имущества в
Москву. И в этот решающий момент карьеры Василия появились "Зияющие высоты".
Его немедленно вызвали к начальнику политуправления армии генералу Епишеву и
предложили публично осудить мое поведение. Василий сказал, что не знал о
книге, еще не видал ее и не знает, что в ней написано, но что он относится
ко мне с величайшим уважением, что знает меня как человека, который не
способен совершить недостойный поступок. Ему дали срок несколько дней
подумать. На вторую беседу с Епишевым он шел, уже прочитав книгу. Она
произвела на него сильнейшее впечатление. Он только пожалел, что я не
говорил ему о моей работе над такой книгой ранее, так как он дал бы мне для
нее потрясающий конкретный материал из его практики. Епишеву он сказал, что
гордится мною, и осуждать меня ни в коем случае не будет. Его немедленно
уволили с работы, выгнали из армии и выслали из Москвы. Его дочь тоже
выслали из Москвы, взяв ее прямо на работе. С Василием так расправились
потому, что он, как думали "вверху", мог оказать мне поддержку, используя
свое высокое положение. А в армии в те годы антибрежневские настроения были
очень ощутимы.
"ПРОСТЫЕ" ЛЮДИ
Поразительно то, что обнаружилось множество "простых" людей, одобривших
мое поведение и не порвавших со мною хорошие отношения. Это люди,
находившиеся на самых низших ступенях социальной иерархии в нашей среде.
Могу назвать в качестве примера моих близких друзей Инну Коржеву, работавшую
рядовым редак[478] тором в журнале "Вопросы философии", Веру Малкову, бывшую
научно-техническим сотрудником Института философии, Клару Ким, бывшую
преподавателем эстетики в одном из вузов Москвы. Таких людей, однако, было
не так уж много. И они не имели абсолютно никакого влияния на поведение
коллектива моего учреждения и на решения властей. За время после выхода
"Зияющих высот" и до эмиграции к нам приходили рабочие, мелкие служащие,
учащиеся, офицеры, пенсионеры, учителя, врачи, адвокаты, которые выражали
полное одобрение моему поступку, предлагали помощь, сообщали многочисленные
факты для будущих книг. Думаю, что если бы "Зияющие высоты" были
опубликованы в России, то моими главными читателями стали именно "простые"
люди. Хотя моя книга и была рафинированно интеллигентской "("элитарной"),
она соответствовала прежде всего менталитету этих "простых" людей, имевших
на самом деле высокий образовательный уровень (высшее и по крайней мере
среднее образование) и гораздо более развитые духовные интересы, чем в
высших слоях общества. Впоследствии я подробнейшим образом описал этот
феномен в книге "Желтый дом".
ВНУТРЕННЯЯ ЭМИГРАЦИЯ
Я с семьей оказался выброшенным из моей привычной среды обитания и
оказался в положении внутреннего эмигранта, но не в смысле моего внутреннего
(идейного, морального, психологического) состояния, а буквально был выброшен
из общества, но удержан внутри страны. В нашем доме стали появляться другие
люди. Мы вообще изменили сферу нашего общения. Нашей социальной средой
теперь стали диссиденты и люди, вообще настроенные критически или
неинтегрировавшиеся в слой преуспевающих карьеристов. С нами не порвали
отношений наши родственники, что было новым явлением в реакции советских
людей на "врагов", и лишь немногие из прежних друзей, в частности
упоминавшиеся выше В. Марахотин, Г. Яковлев, А. Федина, К. Кантор, Ю.
Левада.
Отношение к нам других людей чрезвычайно интересно с точки зрения
состояния советского общества тех [479] лет. Мои бывшие друзья, с некоторыми
из которых я дружил по нескольку десятков лет (с некоторыми - еще с
довоенных лет), перебегали на другую сторону улицы при виде меня или моей
жены. Некоторые заявили, что книгу не читали и читать не намерены. Их
раздражало то, что такую книгу написал именно я, а не они. Один из них, как
мне сообщили, разбил радиоприемник у знакомых, когда началась передача обо
мне какой-то западной радиостанции. Зато многие другие люди, в том числе и
незнакомые, демонстративно проявляли уважение ко мне и даже восхищение.
Например, неподалеку от нашего дома жил генерал, работавший в Генеральном
штабе Советской Армии. Он иногда гулял со своей внучкой на бульваре, где я
гулял со своей дочерью того же возраста. Там мы и познакомились. Он
регулярно слушал передачи западных радиостанций, где-то достал "Зияющие
высоты" и, как он сказал мне, "зачитал их до дыр". Он при встрече со мной
громко выражал свой восторг и поносил "наши порядки". Седьмого ноября мне
неожиданно позвонили офицеры какой-то военной академии и сказали, что
восхищаются мною и поют за мое здоровье. По телефону нам ежедневно звонили
десятки людей. Некоторые - с угрозами. Но подавляющее большинство - с
восторгами. Вскоре телефон отключили. На улицах ко мне иногда подходили
незнакомые люди, узнававшие меня по фотографиям, которые нелегально
циркулировали по Москве, и жали мне руку. При этом они видели сопровождавших
меня агентов КГБ. Один такой молодой мужчина предложил моим "телохранителям"
даже посмотреть его документы. Они отвернулись.
У нас дома каждый день стали бывать посторонние люди. Приносили еду и
выпивку. Так что наша квартира превратилась в своего рода оппозиционный
клуб. Некоторые посетители приезжали из других городов. Это были молодые
люди, создававшие нелегальные группы и пропагандировавшие мои идеи. Бывали
молодые офицеры. Два молодых лейтенанта, приехавшие в Москву в отпуск,
рассказали мне о том, что в 1976 - 1977 годы в армии были образованы
нелегальные политические группы, имевшие целью объективное понимание
общества и критику существующего положения, что эти группы разоблачались,
что многих офицеров судили военным су[480] дом и даже приговорили к
расстрелу. Я был склонен этому верить, помня о попытке лейтенанта Ильина в
1969 году и о восстании на эсминце в Балтийском море в 1975 году. Мне
рассказывали также, что Ильин был не один, что он был членом целой группы
заговорщиков, которые все были расстреляны. Рассказывали далее, будто КГБ
внедрил своих людей в группу Ильина или завербовал кого-то из членов группы,
чтобы взять ход заговора под свой контроль. Брежневу, как "Второму Ильичу",
хотелось иметь в своей биографии безопасное для него покушение, которое
повысило бы статус его персоны и которое можно было бы использовать как
повод для усиления репрессий. Но Ильин ускользнул от людей КГБ, а Брежнев в
последний момент испугался и на место покушения не явился. Я попытался
передать эту информацию западным журналистам, но они в нее не поверили, хотя
значительная часть их информации на Западе печаталась на основе слухов. И
вообще этот аспект бунтарства совершенно не интересовал Запад.
Некоторые советские люди из нашего окружения в течение двух лет
внутренней эмиграции оказывали нам существенную поддержку. Хочу особо
упомянуть здесь мою бывшую ученицу и члена моей логической группы Анастасию
Федину, потерявшую из-за этого работу и просто изгнанную из логических
кругов, моих друзей с детства и юности В. Марахотина и Г. Яковлева, а также
И. Щедровицкую, Д. Ханова, Н. Осьмакову, Н. Столярову. Последняя отсидела в
сталинских лагерях 18 лет. Не оставляли нас вниманием и многие другие.
Несколько раз меня навещал Карл Кантор. Его суждения о моей книге были
для меня особенно ценны. Его эстетический вкус был для меня надежным
критерием оценки. Книгу он оценил очень высоко. Мне передавали также, что в
восторге от книги был А. Ракитов. Когда ему прочитали книгу (он слепой), он
воскликнул: "Так это же бессмертие!" Многие благодарили меня за то, что не
стали прототипами героев книги, и хвалили книгу. С одним из них, однако,
произошел курьез. Он был прототипом одного из персонажей пропавшей части
книги. Когда эта часть была восстановлена, напечатана отдельной книгой
("Записки ночного сторожа") и попала в Москву, он резко изменил свое мнение
о моей книге. [481]
Д. Ханов навещал меня почти каждый день. Он ходил со мной на прогулки -
тогда мне одному на улицу было выходить небезопасно. Благодаря ему я
усовершенствовал свой английский, он окончил английский факультет Института
иностранных языков. Он послужил мне одним из прообразов для главного героя
"Желтого дома". Хотя я приписал моему герою многое из моей жизненной
истории, психологический его характер я изображал, имея в виду именно Д.
Ханова.
Точно так же почти каждый день нас навещали В. Марахотин и Г. Яковлев.
Они приносили еду, водили меня на прогулки в качестве телохранителей.
Валентин каким-то чудом сохранил мои стихи военных и послевоенных лет, в том
числе "Балладу о неудавшемся летчике". Жизнь этого дорогого мне человека
сложилась в характерном русском трагическом духе. Как я уже писал, он в
детстве потерял отца и мать, рано начал работать. Неудачно женился.
Развелся. Сын фактически был на его попечении. Когда сыну было шестнадцать
или семнадцать лет, его убили хулиганы. Лишь отработав рабочим в одном и том
же учреждении более тридцати лет, он получил комнату в 12 кв. м. Уже после
моей эмиграции он женился вновь в возрасте около шестидесяти лет, у него
родился сын.
Летом 1978 года я с семьей несколько недель провел у брата Василия в
Киеве. В городе у меня было много знакомых. Я сюда приезжал на защиты
диссертаций в качестве оппонента. Тут работали некоторые мои бывшие студенты
и аспиранты. Я тут часто проводил отпуск. Киевские логики и философы
относились ко мне с величайшим уважением, постоянно ссылаясь на мои работы.
Когда началась на меня атака в Москве, то она захватила и Киев. Но дружеские
отношения все же сохранились. А после моего заявления по поводу запрета на
поездку в Финляндию и особенно после выхода "Зияющих высот" все мои киевские
друзья поступили так же, как московские. Если мы сталкивались с ними на
улицах города, они в панике убегали от нас. Причем делали это совершенно
добровольно, не из страха наказания (им ничто не угрожало, если бы они
поздоровались с нами хотя бы приличия ради), а как нормальные члены
нормального советского общества. В сравнении [482] с мужественным поведением
моего брата Василия эти люди выглядели для нас особенно омерзительно. Наше
отторжение от советского общества оказалось взаимным.
Мой очень близкий киевский друг М.П., узнав о том, что я приехал на лето
в Киев, взял отпуск и уехал из города. Он вернулся, когда по его
предположению я должен был покинуть Киев. Но он ошибся на один день. В день
нашего отъезда из Киева мы случайно столкнулись с ним на улице. Импульсивно
мы обнялись, забыв о моем новом статусе. В этот момент нас сфотографировали
из машины КГБ, которая за нами повсюду следовала. Мой друг чуть не упал в
обморок и сбежал, не попрощавшись. Эту историю наблюдали его сослуживцы и,
конечно, разболтали о ней. Однако это не помешало тому, что мой бывший друг
был все же избран в Академию наук Украины.
В диссидентской среде к моей книге отнеслись различно. С восторгом
отнеслась к книге Р. Лерт. Хотя она была в преклонном возрасте, она приехала
к нам высказать лично мне свое мнение. Она написала превосходную рецензию на
книгу. Рецензия, однако, была опубликована на Западе в русскоязычной прессе
лишь после смерти Лерт. У нас установились дружеские отношения, мы довольно
часто встречались вплоть до моей эмиграции.
Точно так же в восторге была С. Каллистратова, одна из самых
замечательных женщин, каких мне довелось встретить в жизни. Хорошо к книге
отнеслись Р. Медведев, П. Егидес, Т. Самсонова, Ю. Гастев и многие другие
диссиденты. Резко отрицательно отнесся к книге А. Сахаров. В интервью
какой-то французской газете (или журналу) он назвал мою книгу декадентской.
Из окружения Сахарова обо мне стали распространять слух, будто я экстремист.
Западные журналисты мне не раз говорили, будто у Сахарова их предостерегали
от посещения Зиновьева. При встрече на вечере у С. Каллистратовой Сахаров не
обмолвился со мной ни единым словом, хотя мы сидели рядом. Очень странно
отнесся к книге В. Турчин. Он лишь высказал удивление, хотя я с ним был
знаком до этого и имел дружеские отношения.
С Ю. Орловым я встретился лишь один раз. Он позвонил мне и предложил
сделать какой-нибудь доклад на его научном семинаре у него дома. Я изложил
мое [483] доказательство недосказуемости великой теоремы Ферма. Боюсь, что
мое доказательство осталось непонятым. После ареста Орлова у нас стал часто
бывать его сын Дима. Мы его принимали охотно, и он привязался к нашей семье.
Я относился и отношусь до сих пор к Ю. Орлову с огромным уважением. Я считал
и считаю его одной из самых значительных фигур в диссидентском движении
прошлого.
Однажды меня навестил А. Щаранский вместе с американским журналистом
Тодом. Поговорили о каких-то пустяках. После этой встречи Тод оказался
замешанным в какой-то истории, был задержан, дал компрометирующие Щаранского
показания и был выслан из Союза. Вскоре в США появилась статья Тода (мне
прислали ее копию), в которой было написано, будто я снабжал его секретной
социологической информацией. Когда в 1979 году я был в США и встретил Тода в
Вашингтоне, я спросил его, почему он так написал. Он сказал, что сделал это,
чтобы отвлечь внимание КГБ от лиц, снабжавших его секретной информацией. Он
якобы был уверен в том, что меня не арестуют. А между тем я тогда был весьма
близок к аресту.
После ареста Щаранского меня вызвали на допрос в Лефортовскую тюрьму КГБ.
Следователь показал мне материалы допроса Щаранского, в которых тот якобы
говорил много по моему адресу такого, что можно было мне инкриминировать как
преступление. Я отказался смотреть эти материалы, заявив, что ни к каким
секретам доступа вообще никогда не имел. Через несколько дней меня вновь
вызвали на допрос. Тогда меня доставили в Лефортово принудительным порядком,
с милицией. Там оформили мой отказ разговаривать на тему о Щаранском и
отпустили.
Мне сообщили, что мое появление в литературе резко отрицательно встретил
А. Солженицын. А ведь я был первым, кто сделал диссидентов и критиков
советского общества объектом художественной литературы. Мои литературные
персонажи очень высоко оценивали деятельность Солженицына, Сахарова,
Григоренко, Орлова, Турбина и других.
Настоящим праздником для меня была встреча с Надеждой Мандельштам. Когда
я вошел к ней в квартиру, [484] она встретила меня, обнимая "Зияющие
высоты". Она сказала, что это ее книга, что она такую книгу ждала всю жизнь.
Это была для меня самая высокая похвала. Мне было также приятно узнать, что
мою книгу очень высоко оценила Евгения Гинзбург. Она ее прочитала незадолго
до смерти. Если моя книга доставила какое-то удовольствие этим замечательным
женщинам в последние месяцы и дни их жизни, то уже одно это оправдывало в
моих глазах все те потери, которые я понес, написав ее.
Не порвала со мною дружеских отношений Е. Виноградова, автор известных
книг по востоковедению. Она помогла мне в некоторых опасных для нее в то
время делах. Ее мать Н. Завадская, работавшая много лет в журнале "Вопросы
философии", член партии со времен революции, перечитала "Зияющие высоты"
много раз. Ей было 84 года. Но она сохранила полную ясность ума. При встрече
она поражала меня тем, что помнила литературные и идейные тонкости книги.
Вообще многие пожилые люди, пережившие революцию и годы сталинизма, приняли
"Зияющие высоты" с поразительным для меня восторгом. Они звонили мне по
телефону, пока телефон не был отключен, присылали письма, навещали меня
только для того, чтобы пожать мне руку.
Появлялись у меня представители от отца Дудко. Они предупредили меня,
чтобы я не писал ничего на религиозные темы. Зато много радости мне принес
религиозный диссидент В. Бурцев. Я до сих пор храню ладанку, которую он
подарил мне перед эмиграцией.
Мы познакомились также с писателями Г. Владимовым, В. Ерофеевым и В.
Войновичем. Лишь в этот период я стал читать их сочинения. Мне особенно
понравились книги "Верный Руслан" Владимова, "Москва - Петушки" Ерофеева и
"Иванькиада" Войновича. "Москва - Петушки" произвела на меня сильнейшее
впечатление. Я до сих пор считаю эту маленькую книжечку жемчужиной русской
литературы. В это же время мой друг К. Кантор принес мне книгу молодого
сибирского писателя Г. Николаева "Плеть о двух концах", изданную официально
в Иркутске. Книга мне показалась замечательной. Я бы отнес ее, наряду с
сочинениями запрещенных писателей, к числу лучших произведений рус[485] ской
послевоенной литературы. Несколько лет спустя мне удалось издать эту книгу
по-французски.
Мы познакомились со многими западными журналистами и с некоторыми из них
подружились. Это Э. Хуттер (Австрия), П. Остеллино (Италия), Э. Севборг
(Швеция), X. Пайпер (США), Р. Эванс (Англия) и другие. Западные журналисты в
Советском Союзе в шестидесятые - семидесятые годы вообще играли огромную
роль в поддержке бунтарских настроений в стране. Для меня и моей семьи они
стали тогда основной связью с внешним миром. Они поддерживали нас морально.
Через них мы получали мои книги с Запада и пересылали туда рукописи и
информацию о своем положении. П. Остеллино переслал на Запад мою книгу
"Желтый дом" и часть моего архива. Э. Хуттер переслал мои заготовки для
книги "В преддверии рая", за что был изгнан из Советского Союза. П.
Остеллино уехал сам, так как окончился срок его контракта, иначе его
постигла бы та же участь. С этими людьми мы поддерживаем дружеские отношения
до сих пор. Став редактором газеты "Коррьера делла сера", П. Остеллино
предоставил мне возможность в течение ряда лет регулярно печатать в его
газете мои публицистические статьи.
На какие средства мы жили? Я категорически отказался получать деньги за
мои книги из-за границы, дабы меня не обвинили в том, что я получаю деньги
от ЦРУ и других западных секретных служб. Мы продавали книги из своей
библиотеки. У нас была прекрасная коллекция книг по искусству, которые
дорого стоили на черном рынке. Например, мы целый месяц жили за счет одного
альбома Сальвадора Дали, привезенного нам из-за границы нашими знакомыми.
Продавали свою одежду. Некоторую помощь нам оказывали из диссидентских
фондов. Присылали деньги читатели, обычно анонимно. Мы несколько раз
находили конверты с небольшими суммами денег прямо в почтовом ящике. Тайком
оставили деньги диссиденты П. Егидес и Т. Самсонова. Тайком не потому, что
боялись властей, а потому, что не хотели нас обидеть этим. Мы лишь случайно
узнали, что это сделали они. Вполне открыто передал нам деньги академик П.
Капица, на которые мы прожили чуть ли не целый месяц. Иногда я писал для
кого-то [486] философские статьи. Продал несколько рисунков.
"Отредактировал" одному философу докторскую диссертацию. Короче говоря, мы
могли существовать. Конечно, не на том профессорском уровне, как ранее, но
все же терпимо. Как долго мы могли бы протянуть таким образом, мы не думали.
Я еще надеялся найти какую-то подходящую работу. Начала искать работу и
Ольга. Но безрезультатно. От нас все официальные лица сторонились, как от
прокаженных, и предлагали работу в Омске и в Сыктывкаре. Но принятие таких
предложений было равносильно самоубийству. Тем более у нас подрастала дочь,
надо было подумать об ее образовании.
Мы стали получать рецензии на "Зияющие высоты" в западной прессе. Первой
в Москве появилась рецензия в русской эмигрантской газете "Новое русское
слово", издававшейся в Нью-Йорке. Рецензия была в высшей степени нелепой и
погромной. Досужие люди охотно распространяли ее по Москве. Но злорадство
моих бывших коллег, друзей и сослуживцев было недолгим. Потоком пошли такие
рецензии, о каких писатели и мечтать не смели. Одной из первых появилась
рецензия А. Некрича, автора нашумевшей книги о начале войны, эмигрировавшего
в США. Затем появились рецензии Ж. Нива, французского профессора, знатока
русской литературы, а также М. Геллера, историка, прошедшего через ГУЛАГ и
теперь жившего в Париже. Серию статей опубликовал В. Тарсис, автор книги
"Палата • 7", живший тогда в Швейцарии... Успех был очевиден, и это служило
нам основной моральной поддержкой.
Мою книгу называли первой книгой двадцать первого века. Меня сравнивали с
Рабле, Свифтом, Данте, Франсом, Салтыковым-Щедриным и многими другими
великими писателями прошлого. Я ворвался этой книгой в литературу совершенно
неожиданно для всех, как метеор, сразу войдя в число крупнейших писателей
века (так писали в газетах). Если бы книга была издана в России, мне был бы
гарантирован беспрецедентный литературный успех. Но советские власти
совместно с "либералами", контролировавшими культуру, украли у меня не
только научную, но и литературную славу в России. Сфера распространения
книги была локализована. За распространение ее преследовали, при обысках ее
отбирали. Так, [487] одно из обвинений С. Ходоровича при его аресте было то,
что у него при обыске нашли "Зияющие высоты". И даже несколько лет спустя
(уже в 1983 году) за распространение моих книг (в первую очередь "Зияющих
высот") был арестован и осужден А.
...Закладка в соц.сетях
