Жанр: Политика
Русская судьба, исповедь отщепенца
...апрещал это делать. Я был
избран в экспертную комиссию по утверждению диссертаций, но вскоре был
исключен из нее, поскольку мое поведение не понравилось министру Елютину. Я
был избран в редколлегию журнала "Вопросы философии", но был вынужден уйти
из нее, не желая вместе со всеми холуйствовать перед Брежневым. Забавно, что
составители всяких сборников боялись включать в них мои публичные доклады,
боясь последствий. В частности, один из таких составителей, изображающий
сейчас из себя жертву брежневизма и приветствующий "перестройку", выбросил
мой доклад на его семинаре из сборника докладов, хотя доклад мой не содержал
в себе ничего криминального. Интересно, что своим полупризнанием я обязан
главным образом "консерваторам", а полузапретом - "либералам". На защиту
докторской диссертации меня выпустил А. Окулов, бывший сталинист. Он тогда
временно исполнял обязанности директора института. Он же потом настаивал на
избрании меня в Академию наук, причем прямо в академики. Титул профессора я
получил в Институте имени Плеханова благодаря усилиям В. Карпушина,
считавшегося реакционером. Кстати сказать, у этого "реакционера" Карпушина
защитили диссертации такие люди, как Б. Шрагин, П. Гайденко, Г. Шедровицкий
и многие другие, считавшиеся тогда одиозными фигурами.
ПРОБЛЕМА СОУЧАСТИЯ
Особенность моего положения заключалась в том, что мои личные жизненные
проблемы были также предметом моего теоретического внимания. Эти два аспекта
тесно переплетались. Порою их было невозможно разделить. Во многих случаях я
шел к теоретическим выводам через мой личный жизненный опыт и через
самоанализ. Рассмотрю эту тему подробнее на примере проблемы соучастия.
Проблема эта встала передо мною как практически, так и теоретически в такой
форме: возможно ли создать свое суверенное личное государство, не вступая в
[428] компромиссы с окружающим обществом и не соучаствуя в его делах,
противоречащих принципам твоего государства? Иначе говоря, можно ли остаться
чистым и непорочным, будучи так или иначе погруженным в житейскую помойку и
трясину?
Возьмем, например, членство партии. Что такое КПСС с социологической
точки зрения - это один аспект проблемы. О нем речь пойдет в дальнейшем, при
изложении моей социологической концепции. Но для меня лично проблема
партийности заявила о себе совсем в ином плане. Я был исключен из комсомола,
был принципиально беспартийным до смерти Сталина. Я вступил в партию не с
целью карьеры, а, казалось, с благородным намерением вести борьбу против
сталинизма. Никакой сознательной концепции личной жизни у меня еще не было.
Пребывание в партии не давало мне ничего в смысле улучшения положения в
обществе. Я его никак не использовал в личных интересах. Того, чего я достиг
в смысле жизненного успеха, я достиг бы, оставаясь беспартийным. Я не
собирался делать служебную карьеру. А карьера научная (т. е. получение
каких-то результатов в науке и завоевание какого-то признания) могла в те
годы совершаться и вне партии даже в рамках идеологических учреждений.
Некоторые из моих знакомых достигли гораздо большего служебного успеха, чем
я, оставаясь беспартийными. Отчасти это даже поощрялось, нужны были
беспартийные для "блока коммунистов и беспартийных" и для создания
видимости, будто беспартийность не препятствует карьере. Я сам в течение
многих лет был философом немарксистом, допущенным в этой роли для показа
иностранцам и для создания видимости свободы в нашей философии.
И все же я вступил в партию далеко не с чистой совестью. В какой-то мере
это было отступление от моих прежних установок на беспартийность. Это был,
конечно, компромисс с обществом, против которого я внутренне продолжал
бунтовать. Когда я выработал свою концепцию суверенного государства,
пребывание в партии стало тяготить меня. Хотя я вел себя так, как будто
членом партии не был, числясь в партии лишь формально и даже не скрывая
того, что я не считал себя марксистом, это все-таки не было решением
мучившей меня проблемы. [429]
Я все-таки числился в партии, ходил иногда на собрания, выполнял
партийные поручения, читая публичные лекции и участвуя в выпуске стенных
газет, вместе со всеми одобрял решения высших партийных инстанций. Одобрял
формально, но одобрял. Хотя я и считал все это ничего не значащей суетой, но
все-таки это была суета, к которой я относился с презрением, но участвовал в
ней без видимого протеста.
Вступление в партию было ошибкой. Но как теперь исправить ее? Если бы
теперь я вышел из партии, это был бы конец всему, чего я достиг. Я оказался
бы в таком положении, из которого вряд ли смог бы выкарабкаться к более или
менее нормальной жизни. Если у меня из-за добровольного выхода из
редколлегии журнала "Вопросы философии" произошел разрыв с "либералами" с
тяжелыми для меня последствиями, то из-за добровольного выхода из партии я
бы потерял все, не сделав ничего позитивного своим бунтом. Это была бы
пассивная капитуляция. Это было бы социальное самоубийство. А я уже встал на
путь, имеющий далеко идущие цели. Так что пришлось пойти на компромисс с
совестью.
Должен сказать, что пребывание в партии расширило мои возможности
наблюдения жизни, что я впоследствии использовал в моей научной и
литературной деятельности. Но это впоследствии. А тогда я еще не помышлял об
уходе в литературу и в открытую критику коммунистического общества и его
идеологии. Если я и критиковал их как-то, это оставалось в рамках внутренних
разговоров (в основном шуток) и в завуалированной форме (в логических
работах). Так что членство партии все-таки было больным местом для меня. Я,
повторяю, стремился внутри партии вести себя так, как будто я был
беспартийным. Так поступали многие другие. Это, конечно, приносило мне
какой-то ущерб. Но, несмотря ни на что, это было все-таки соучастие во
власти.
Проблема партийности разрослась для меня до масштабов более общей
проблемы, а именно проблемы соучастия в том виде, как я ее сформулировал
выше. Я не был марксистом и писал немарксистские книги, а работал в самом
центре советской, марксистсколенинской идеологии. Мои книги так или иначе
использовались в [430] интересах презиравшейся мною советской философии. Я
дал согласие быть членом редколлегии журнала "Вопросы философии". Я шел на
это ради того, чтобы усилить логическую линию в философии. Но ведь это была
деятельность в пользу все той же философии. Да и в этом ли только было дело?
Если быть до конца откровенным перед самим собою, членство редколлегии
укрепляло мои позиции в сопротивлении атакам на меня со стороны моих коллег
и сослуживцев. Так что это тоже был шаг в борьбе за выживание. И тоже
компромисс. В журнале постоянно печатались холуйские статьи по адресу
Брежнева, и я какое-то время это терпел, оправдываясь перед собою тем, что
"проталкивал" в печать "прогрессивные" статьи моих коллег-логиков.
На все нужно время. Лишь в 1968 году я сделал для себя вывод, что
бескомпромиссное следование моим жизненным принципам возможно лишь в том
случае, если ты вступаешь в открытый конфликт со своим окружением и идешь на
жертвы. Но тогда ты вообще теряешь возможность сохранить свое суверенное
государство. Выход из этого противоречия я увидел в том, чтобы обеспечить
свою безопасность за счет профессиональных успехов. Такая возможность у меня
к этому времени открылась. Я опубликовал много книг и приобрел международную
известность. Меня уже не так-то просто было раздавить. В эти годы я вышел из
редколлегии журнала "Вопросы философии", потерял кафедру логики и был
исключен из экспертной комиссии Министерства высшего образования. И несмотря
на это, я все еще сохранял прочное положение за счет репутации в философских
и научных кругах в стране, а также за счет репутации в странах советского
блока и на Западе. Для стран советского блока я был своего рода образцом
свободы творчества: многие могли там делать нечто аналогичное, ссылаясь на
то, что это дозволено в Москве. В ГДР у меня даже сложилась солидная
логическая группа из моих бывших аспирантов. Там издавались мои
многочисленные книги, издававшиеся затем и в ФРГ. В 1971 году мне с женой
разрешили поездку в ГДР по личному приглашению моего бывшего ученика, друга
и соавтора Хорста Весселя, ставшего заведующим кафедрой логики в
университете.
[431]
ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ
Принимая решение пробиваться за счет науки, я не думал о том, что тем
самым я вынуждаюсь на конфликт с самым сильным, самым неуязвимым, самым
замаскированным под благородство и самым беспощадным для меня врагом, - с
моей профессиональной средой. Я не думал о том, что, какие бы
сверхгениальные открытия я ни делал, без поддержки группы, кафедры, сектора,
института, учеников, соратников, государства я не смогу добиться признания
их в качестве моих открытий. Гений-одиночка, идущий в наше время против
многих тысяч своих коллег, организованных в группы, и так или иначе
устроившийся в данной области науки, не имеет никаких шансов на признание.
Это я особенно остро почувствовал уже после эмиграции, когда я лишился даже
видимой защиты в качестве гражданина великой державы. Это стало одним из
самых сильных разочарований в моей жизни. Но тогда, в шестидесятые годы, я
начал пробиваться в науке, игнорируя реальные социальные возможности. Кто
знает, стал бы я это делать или нет, если бы предвидел заранее тщетность
всех усилий в этом направлении. Эти усилия, однако, были оправданы хотя бы
уже тем, что я испытал радость творческого труда и творческих открытий.
Кроме того, я встал на путь, который привел меня к полному согласию с моими
жизненными принципами, - на путь открытого бунта против всего того, что
вызывало у меня нравственный и идейный протест в течение всей жизни.
Мой конфликт с коллегами начался не в силу моих идеологических воззрений
и не в силу черт моего характера. Я помогал им устраиваться на работу и в
аспирантуру, помогал им печатать их работы, писать статьи, в которых высоко
оценивал их вклад в науку (хотя на самом деле они не заслуживали этого). Я
никому из них не причинял зла, никому не помешал ни в чем. И все же я стал
для многих из них предметом ненависти. И все они приложили усилия к тому,
чтобы дискредитировать меня, распускать сплетни, клеветать, сочинять тайные
и явные доносы. Это произошло помимо моей воли и желания. Просто сам факт
моей деятельности и ее содержание вызвали такую реакцию. Сыграло роль [432]
также то, что я приобрел лестную репутацию в широких философских кругах, на
мои работы ссылались, мои статьи и книги издавались на Западе, мои студенты
и аспиранты были лучшими, печатались и добивались успехов. Назову наиболее
значительных из них: А. Ивин стал доктором, профессором, автором многих книг
и статей; X. Вессель стал профессором, заведующим кафедрой в университете в
Берлине (ГДР); Г. Смирнов; А. Федина; Л. Боброва; Г. Щеголькова; Е.
Сидоренко; Г. Кузнецов; В. Штельцнер (ГДР), К. Вуттих (ГДР). Их работы
печатались в многочисленных логических сборниках. Мой случай оказался
классической иллюстрацией для тех социальных закономерностей, которые я сам
обнаруживал в нашем обществе. Скоро я убедился в том, что эти законы
универсальны, имеют силу для аналогичных ситуаций и на Западе. Но из этого,
однако, не следовало то, что я должен был примириться с советским обществом.
Мои коллеги с особенным остервенением набросились на меня, когда я сразу
потерял три важные позиции и лишился поддержки в президиуме Академии наук и
в ЦК. Масла в огонь подлили публикации моих работ в странах советского блока
и приглашения на международные конгрессы и конференции. Анонимные и явные
доносы посыпались пачками во все учреждения, от которых что-то зависело по
отношению ко мне. Моим студентам и аспирантам стали чинить препятствия. Мои
ученики и соратники начали демонстративно меня предавать, боясь
неприятностей и думая выгадать от этого. Мне потом сотрудники КГБ
рассказывали, какие подлости в отношении меня делали те, кто прикидывался
доброжелателем. Мне еще никогда до сих пор не приходилось погружаться в
такую помойку подлостей, злобы, клеветы и прочих нормальных мерзостей
нормальной советской жизни, как в эти годы, причем благодаря усилиям людей,
считавшихся моральной и интеллектуальной элитой советской философии. Меня
перестали допускать даже на профессиональные встречи в моем институте и по
моей теме. В 1974 году меня избрали в Академию наук Финляндии, что в логике
было высоким признанием. Это вызвало бурю злобы в наших кругах. В результате
советского давления в Финскую академию немедленно избра[433] ли
вице-президента АН СССР Федосеева. В советской прессе сообщили, что Федосеев
был первым советским ученым, избранным в Финскую академию. Чтобы
опубликовать мою последнюю книгу по логике ("Логическая физика"), мне
пришлось пожертвовать гонораром и прибегнуть к трюку подмены рукописи.
Узнав, что написаны доносы, в которых книга оценивалась как враждебная
марксизму, я отказался даже от исправления бесчисленных опечаток в верстке,
лишь бы книга вышла в свет. Указание приостановить ее печатание вышло тогда,
когда книга уже была в продаже. И мне этого тоже не могли простить. Тем
более сразу же поступило предложение издать книгу по-английски. А немецкий
перевод (в ГДР) вышел уже через несколько месяцев. В 1974 году, как мне
передали знакомые из ЦК, там было принято решение "не создавать культа
Зиновьева" и прекратить публикацию моих работ.
Нападки на меня моих коллег, людей, в общем, трусливых и ничтожных, не
были бы такими явными и настойчивыми, если бы они не имели поддержки в
высших инстанциях власти. Фактически органы власти и власти в сфере
идеологии и философии предоставили моим коллегам свободу действий,
уполномочили их осуществить расправу надо мной. На Западе этот аспект
взаимоотношений власти и подвластного общества, а также взаимоотношений
индивида и общества совершенно незнаком или игнорируется. Непомерно
преувеличивается роль КГБ. А между тем инициатива расправы с непокорным
индивидом далеко не всегда исходит из КГБ и даже из ЦК. КГБ есть
исполнительный орган ЦК, а ЦК получает информацию о людях из их окружения,
из их коллективов, из их профессиональной среды. ЦК и КГБ лишь организуют и
направляют ту инициативу, которая исходит из окружения данного индивида,
подвергаемого давлению и наказанию. Я это испытал на собственном опыте и
видел это, наблюдая аналогичную ситуацию в отношении многих других. Мой
теоретический анализ фундаментальных социальных отношений показал
закономерность такого рода явлений.
Я десятки лет работал в области логики. Работал на виду. Тысячи людей
видели и понимали, что я делал значительное дело. Многие понимали ценность
делае[434] мого мною. Многие следовали за мною явно и многие заимствовали
без ссылок на меня. Многие кипели черной завистью. Но я имел официальную
защиту сверху и поддержку общественного мнения. Этого было мало для
официального взлета, но было достаточно, чтобы как-то жить и продолжать
дело. Но вот я потерял защиту сверху. И небольшая группа завистников,
отчасти сговариваясь и отчасти не сговариваясь, начала разрушать и
дискредитировать все то, что я сделал. На виду у всех. И безнаказанно. Никто
не вступился в мою защиту. Причем не из страха перед властями. Бояться было
нечего. А в силу своего положения, своей натуры. Друзья и ученики охотно и
молниеносно предали меня. Множество людей, понимавших значительность
сделанного мною, позволили небольшой инициативной кучке уничтожить в течение
кратчайшего срока результаты трудов десятков лет. И это без Сталина, без
ГУЛАГа, без распоряжений свыше, без реальных политических и идеологических
причин. Достаточно было лишить минимальной защиты человека, который делал
большое дело, выходящее за рамки способностей массы, как масса немедленно
приводила в действие свои рычаги расправы.
В моем конфликте с советским обществом самым удручающим было не то, что
мои усилия пошли прахом, - я привык мужественно переносить потери, - а то,
что мои усилия разбились из-за ничтожных обстоятельств и ничтожных людей.
Мои замыслы и результаты оказались в вопиющем несоответствии с теми силами,
которые им помешали. Удары мне наносили не грозные силы природы и общества,
не великаны-злодеи, а ничтожные житейские отношения и социальные карлики,
объединившие свои мелкие укусы. Я делал, как мне казалось, огромное дело. А
враг был незрим и ничтожен, но непобедим именно благодаря своей ничтожности
и неуловимости. На Западе я оказался в той же коммунальной среде и в том же
положении. Если все же я в чем-то и как-то "пророс", то это лишь благодаря
раздробленности и неоднородности Запада, а также благодаря тому, что интерес
к моему творчеству проявили люди, для которых я не был профессиональной
угрозой и конкуренцией. Об общей закономерности на этот счет все
предпочитают лицемерно помалкивать. Но, увы, она действу[435] ет с
неумолимой силой. Если бы только писатели решали, кого считать хорошим и
кого плохим писателем, кого печатать и кого нет, то в мире не было бы
Шекспира, Данте, Рабле, Бальзака, Толстого и вообще всех признанных ныне
гениев литературы. Если бы музыканты сами решали, кому быть признанным в
музыке, в мире не было бы Моцарта, Бетховена, Верди и вообще всех ныне
признанных гениев музыки. И так во всех сферах культуры. В наше время эта
закономерность действует с особой силой, так как мир оказался перенасыщенным
учеными, писателями, художниками, артистами и прочими представителями
культуры, и они в силу массовости приобрели большую власть над судьбой
собратьев по творчеству.
Складывается противоречивая ситуация. С одной стороны, чтобы власти
допустили твое существование, нужна какая-то поддержка со стороны
специалистов в твоей сфере деятельности, их мнение как экспертов, с которым
власти считаются. Но с другой стороны, нужно покровительство со стороны
властей, чтобы защитить тебя от твоих коллег, которые начинают чинить тебе
препятствия, если твоя деятельность выходит за рамки их контроля и
терпимости. Выход из этого противоречия зависит от твоей изворотливости.
Твое положение оказывается неустойчивым. Достаточно пустякового повода,
чтобы лишиться поддержки как со стороны коллег, так и со стороны властей.
Если власти и коллеги объединяются в своем намерении поставить предел твоей
активности, тебя не защитит никто и ничто.
РАДИ ЧЕГО
Вспоминать о судьбе моих логических исследований мне особенно больно.
Больше двадцати лет каторжного труда и творческих усилий пошли впустую. Как
будто этого вообще не было. Россия на мне продемонстрировала одно из самых
гнусных ее качеств: она готова пожертвовать интересами своей национальной
культуры, лишь бы раздавить своего верного и самоотверженного сына, который
дерзнул без ведома начальства и холуйствующего перед ним народа стать не
таким, как все. [436]
Может быть, случится так, что пройдут многие годы, появятся умные и
справедливые люди, которые будут в состоянии беспристрастно оценить, что
сделал я в логике сравнительно с предшественниками и современниками, и
сделают это. Они будут поражены тем, как мои современники обошлись с моими
логическими исследованиями. Наверное, перед ними встанет вопрос: как могло
случиться такое, что в мире, в котором были десятки тысяч специалистов в
логике и прилегающих к ней областях культуры, не просто игнорировали мой
вклад в логику, но приложили усилия к тому, чтобы этот вклад остался
незамеченным? Ответ на этот вопрос очень прост: это произошло именно потому,
что в мире были десятки тысяч образованных, но бездарных специалистов,
объединенных в группы и так или иначе пристроившихся к средствам жизни и
славы, а я оказался одиночкой, потерявшим даже слабую защиту со стороны
советских органов власти и учеников.
Для меня такая реакция на мои исследования не была чем-то совершенно
неожиданным. Я уже говорил выше о том, как была встречена моя попытка начать
разработку методов диалектики в рамках логики. Должен заметить, что эту
попытку встретили враждебно не только марксистские философы, но и формальные
логики. Я вспоминаю, как буквально пришла в ужас профессор Яновская, когда я
ей рассказал о своем замысле начать логическую обработку совокупности
понятий, относящихся к пространству, времени, движению, связям, процессам,
системам. Она призывала меня бросить это и заниматься проблемами
математической логики, уже тогда казавшимися мне и на самом деле ставшими
банальными по существу. Мой бывший ученик, друг и соавтор X. Вессель (ГДР)
мне не раз говорил еще задолго до того, как я оказался в творческой
изоляции, что мои идеи в логике слишком радикальны и что они будут оценены
не раньше, чем через пятьдесят лет. Так что не только я сам, но и другие
отдавали отчет в том, что я делал. Если бы я делал чепуху и пустяки, такого
раздражения не было бы. Моя ученическая работа по многозначной логике (1960)
имела большой успех именно потому, что она была еще ученической. Причем
основные уже неученические ее идеи, направленные про[437] тив всякого рода
спекуляций за счет идей многозначности, остались незамеченными.
Возникает вопрос: почему же я все-таки много лет упорно шел своим путем,
если реакцию на это чувствовал постоянно и предвидел заранее? Читатель
должен вспомнить о том, что я уже писал ранее о моей жизни и жизненной
установке. Это могло бы выглядеть странным, если бы движущим мотивом моей
деятельности было желание славы и благополучия. Но это было не так, хотя я
не имел ничего против известности и благополучия. Дело в том, что я
обнаружил в себе способности работать именно в логике. Сама эта работа, как
таковая, приносила мне удовлетворение. Я мог изо дня в день в течение многих
часов трудиться над сложнейшими вычислениями. Мне стоило усилий отрываться
от них. Кроме того, это была моя рутинная работа, за которую я в моем
учреждении получал средства существования.
Я читал лекции, имел студентов и аспирантов, и эта деятельность меня
вполне устраивала. Именно в логике я завоевал независимое положение и делал
то, что хотел. Эта моя независимость тоже вызывала у многих раздражение.
Других громили за малейшие отступления от текстов марксизма, а мне позволяли
на виду у всех развивать явно немарксистские идеи. Меня выручало, между
прочим, и то, что я не маскировался под марксиста. Наконец, в логике и через
логику я открыл для себя такой взгляд на мышление, мир и познание, какой сам
по себе стоил потраченных усилий. Я вырвался из паутины бесчисленных
заблуждений и предрассудков, которыми опутали человечество гении и шарлатаны
в наш сверхнаучный век. Я создал для моего суверенного государства абсолютно
честное и трезвое мировоззрение, выработал для него метод понимания, не
оставляющий никакого места для иллюзий и предрассудков. И если бы мне
пришлось выбирать одно из двух - сделать в десять раз меньше, но стать
мировой знаменитостью за счет пустяков и мистификаций, или сделать в десять
раз больше, но остаться вообще никому не известным, - то я предпочел бы
второе. Какой бы ни была судьба того, что я сделал в логике, я сам знаю, что
именно я сделал и что это сделал я. Я увидел мир, [438] освещенным светом
разума. А за такое видение можно уплатить и более высокую цену, чем та,
которую пришлось уплатить мне.
ОТЩЕПЕНЕЦ
Процесс выталкивания индивида в отщепенцы происходит постепенно. У меня
он растянулся на десятки лет. Фактически он завершился лишь в 1976 году. Я
еще сохранял какие-то позиции. Еще сохранял работу. Еще имел курс лекций в
университете. Даже иногда премии получал. Получил, например, премию за книгу
"Логическая физика". Был даже награжден медалью в связи с юбилеем Академии
наук. Был представлен к ордену, но степень награды снизили в ЦК. Тоже
характерный случай: уже решено не допускать человека на уровень, какого он
заслуживал, но еще на всякий случай решили удержать на уровне более низком.
Еще нет полного отторжения, еще есть некоторое признание, но признание
такое, что лучше бы его вообще не было. Для меня эта медаль была
оскорбительной, и я от нее хотел отказаться. Меня отговорил И. Герасимов, о
котором я уже упоминал выше. Он был в то время секретарем партбюро
института. Медаль я сразу же выбросил в мусорную урну. Но даже и эта жалкая
подачка вызвала зависть и злобу - я был одним из немногих, получивших
награду.
Процесс выталкивания в отщепенцы имеет свои закономерности и проходит ряд
этапов. Сначала окружение будущего отщепенца проявляет в отношении его
настороженность. Затем принимаются предупредительные меры. Одновременно
стараются как-то задобрить, приобщить к коллективу. Если это не действует,
принимаются ограничительные и затем карательные меры. Масса людей, как-то
связанных с кандидатом в отщепенцы, поощряемая властями, обру
...Закладка в соц.сетях
