Жанр: Политика
Русская судьба, исповедь отщепенца
...именимо к ним с большой натяжкой. Таковы, например,
уборщицы, сторожа, всякого рода люди, ремонтирующие мебель и оборудование
учреждений. Миллионы рабочих такого рода оказываются растворенными в массе
прочего населения. Никакой особой психологии рабочих у них уже и в помине
нет. Скопления больших масс рабочих в одном месте постепенно уступают место
скоплениям масс людей, принадлежащих к различным социальным категориям.
Распределение жилья, снабжение населения предметами быта, организация
обучения детей, транспорта, медицинского обслуживания, отдыха, развлечений -
все это не способствует выработке особой рабочей психологии, особого
рабочего самосознания. Так что в среде рабочих по самим условиям их жизни не
вызревает потребность в особых объединениях, отличных от тех, какие
дозволены официально.
Нелепость идеи диктатуры пролетариата в применении к реальному
коммунистическому обществу была очевидна многим с первых же дней
существования этого общества. Но лишь в брежневские годы ее потихоньку
заместили столь же пустой и нелепой идеей общенародного государства.
[141]
ПРОБЛЕМА ПАРТИИ
Если положение с рабочим классом и диктатурой пролетариата мне казалось
совершенно ясным, то с партией дело обстояло сложнее. Структура системы
власти и положение в ней партийного аппарата, а также соотношение аппарата и
рядовых членов партии мне еще были очень мало известны. И проблему партии я
обсуждал с моими собеседниками в общем виде, причем с большой долей
моральных соображений. Я выработал для себя достаточно ясное и полное
понимание проблемы партии много лет спустя. Мои выводы на этот счет я изложу
дальше, в разделе о системе власти коммунистического общества. А в те годы я
обратил внимание на факты, очевидные даже малограмотным рабочим.
Это, например, относительное сокращение числа рабочих в партии. Членство
партии оказывалось нужным прежде всего начальникам, карьеристам, партийным
работникам, служащим. Высшим партийным органам приходилось прибегать к
искусственным мерам, чтобы сохранить хотя бы видимость того, что их "партия"
есть прежде всего партия рабочих. Рабочих всячески поощряли ко вступлению в
партию, а для служащих устанавливали ограничения. Кроме того, постоянно
производились "чистки" партии, в результате которых из партии исключались
многочисленные жулики из всякого рода контор.
Вопрос о партии для многих из нас точно так же приобретал актуальное
значение. Мы уже прекрасно понимали, что для успешного продвижения вверх по
служебной лестнице нужно было вступать в партию. В десятом классе у нас
произошло событие, обострившее мой интерес к этой проблеме. Два самых
посредственных в учебе, но самых активных в общественной работе ученика
сделали попытку вступить в партию. О них я уже упоминал: это Василий Е. и
Иосиф М. Первый из них собирался работать в "органах", а второй собирался
стать профессиональным партийным работником. Им отказали, так как учеников в
партию вообще не принимали. С горя Василий Е. решил повеситься. Его спасли.
А Иосиф М. испугался, что его не приняли из-за каких-то грехов
родственников, решил, что его "забе[142] рут" (арестуют), и заболел нервным
расстройством. Из-за этого они оба остались на второй год. Историю скрыли от
учеников, но слухи о ней просочились к нам. И мы довольно эмоционально
обсуждали ее. Это был первый случай в моей жизни, когда я сам мог наблюдать
стремление самых бездарных людей устраиваться в аппарат власти.
Поступив в МИФЛИ на философский факультет, я, естественно, должен был
считаться с тем, что мне со временем придется вступать в партию. Но я уже
начал вырабатывать свое понимание партии и уже начал тяготиться тем, что был
комсомольцем. Оставаться в комсомоле с моими умонастроениями стало
восприниматься мною как нечестность и приспособленчество. Андрей знал о моих
настроениях и уговаривал меня взять себя в руки. Я соглашался с ним. У меня
на самом деле не было намерения открыто выражать свои убеждения. Я понимал,
что ничего, кроме неприятностей для себя, я этим не добился бы. Я
чувствовал, что еще очень мало знал, чтобы высказываться публично, и
собирался сначала получить профессиональное образование и лишь затем браться
за исследование советского общества и пропаганду своих идей. Путь будущего
революционера в рамках нового общества, путь борца против несправедливостей
этого общества я для себя уже выбрал. И к нему я решил как следует
подготовиться. Я решил на время затаиться и не обнаруживать для окружающих
свою натуру, за исключением самых доверенных друзей.
КРИЗИС
Но не все во власти человека. Тем более для человека, не склонного
поступать в силу здравого расчета. Я превысил предел физического и
психического истощения. Сказались долгие годы полуголодного существования и
нищеты. Сказались напряженные месяцы школьных выпускных экзаменов и
вступительных экзаменов в институт. Летом мне одновременно приходилось
подрабатывать, чтобы жить. Отец перестал фактически меня содержать, а у меня
не было решимости просить о [143] деньгах. Я совсем обносился. Хотя я
тщательно штопал одежду сам и всячески изощрялся, чтобы выглядеть прилично,
я все более приобретал вид оборванца. Меня выручало то, что я отрастил
длинные волосы и лицом выглядел как одержимый вдохновением поэт или художник
(хотя на самом деле тут больше делал свое дело голод).
В институте мне должны были платить стипендию. Но я успел получить ее
лишь два раза. А главное - к этому времени во мне созрел душевный кризис.
Все то "еретическое", что по мелочам и постепенно накапливалось в моем
сознании в течение всех прожитых лет, в особенности в годы жизни в Москве,
стало суммироваться в нечто целое, проясняться и обобщаться. Два вопроса
стали завладевать мною: 1) что из себя представляет советское общество
объективно и по существу, т. е. без идеологических приукрашиваний; 2) что
такое я сам, каково мое принципиальное отношение к этому обществу и что я
должен делать? Ответить на такие вопросы мне было не так-то просто. Фактов о
советском обществе я знал уже много, но еще далеко не достаточно, чтобы
делать категорические обобщения. Кроме того, знание фактов само по себе еще
не есть понимание. Для понимания у меня не хватало специального образования,
и я это чувствовал. Потому я и пожертвовал моими интересами к архитектуре,
рисованию и математике и решил поступить на философский факультет. И в моем
отношении к советскому обществу у меня не было устойчивости и
определенности. С одной стороны, я был продукт советского воспитания, причем
в его лучших качествах. Советское общество было моим, и ни о каком другом я
не думал. Насколько я знал историю и описания жизни других стран, никакой
другой тип общества не мог служить мне идеалом. Многие идеалы утопистов в
моей стране осуществились, но почему-то их осуществление породило многое
такое, что сводило эти идеалы на нет. Состояние, в котором я оказался, я бы
назвал теперь душевным смятением.
В прошлые годы накапливались предпосылки для вопросов, породивших мое
душевное смятение. Но они не вылезали на первый план, затемнялись другими
заботами, теперь же я уже не мог их сдерживать и [144] скрывать от самого
себя. И я отдался в их власть. Это была власть, подобная власти алкоголя или
наркотиков. О власти наркотиков я знаю из описаний. Власть алкоголя мне
позднее довелось испытать на себе самом.
Разумеется, тогда я вряд ли отдавал себе отчет в причинах моего
кризисного состояния. Лишь теперь, оглядываясь назад, я могу утверждать, что
основная его причина заключалась в следующем. Я был одним из тех, кто
всерьез воспринял идеалы коммунизма как общества всеобщего равенства,
справедливости, благополучия, братства. Я слишком рано заметил, что в
реальности формируется общество, мало что общего имеющее со светлыми
идеалами, прививавшимися нам. Я уже не мог отречься от идеалов
романтического и идеалистического коммунизма, а реальный, жестокий, трезвый,
расчетливый, прозаичный, серый и лживый коммунизм вызывал у меня отвращение
и протест. Это не было разочарование в идеалах коммунизма - слово
"разочарование" тут не годится. Идеалы сами по себе гуманны и прекрасны. Это
было предчувствие того, что идеалы неосуществимы в реальности или что их
осуществление ведет к таким последствиям, которые сводят на нет все
достоинства идеалов. Рухнули мои внутренние идейные и психологические опоры.
Я оказался в растерянности. Я был на пути к выработке большой жизненной
цели, и вот вдруг обнаружилось, что такого пути вроде бы нет.
Повторяю и подчеркиваю, что суть моей жизненной драмы состояла не в том,
что я разочаровался в коммунистических идеалах. Сказать это - значит сказать
нечто совершенно бессмысленное и пустое. Суть моей жизненной драмы состояла
в том, что я необычайно рано понял следующее воплощение в жизнь самых лучших
идеалов имеет неотвратимым следствием самую мрачную реальность. Дело не в
том, что идеалы плохие или что воплощают их в жизнь плохо. Дело в том, что
есть какие-то объективные социальные законы, порождающие не предусмотренные
в идеалах явления, которые становятся главной реальностью и которые вызывали
мой протест. По всей вероятности, я был первым в истории коммунизма
человеком коммунистического [145] общества, который увидел источник зол
коммунизма в его добродетелях. И это открытие ввергло меня в состояние
отчаяния субъективно космического масштаба - в состояние отчаяния на всю
будущую историю человечества. Если недостатки нашего общества порождены его
достоинствами, то всякая борьба за создание идеального общественного
устройства лишена смысла. Как в таком случае жить? Стать таким, как
подавляющее большинство молодых людей в моем окружении, я уже не мог - это
было уже не в моей власти. Да я этого и не хотел.
В этот период я вдруг осознал одно глубокое противоречие в самом себе:
расхождение между теми выводами, к каким я приходил рационально, в
результате изучения реальности, и теми поступками, которые я совершал в силу
эмоций, в силу моральных качеств, уже ставших элементами моей личности. Я
постоянно делал теоретические выводы, которым сам мог следовать практически.
Я поступал наоборот. Теоретически я всегда понимал, что должен был бы делать
человек на моем месте, чтобы не портить себе жизнь, а улучшать ее. А
практически я поступал так, как будто имел намерение испортить себе жизнь.
У меня такого намерения не было, как не было и противоположного
намерения. Мое поведение мотивировалось факторами иного рода, чем
теоретическое понимание явлений жизни. Я обнаружил в себе наличие двух
личностей, одна - беспристрастный, беспощадно объективный исследователь;
другая - страстный правдоборец, переживающий все несправедливости мира как
свои собственные и страдающий из-за этого. Эти две личности потом боролись
во мне всю жизнь. Они влияли друг на друга, придавая моей академической
деятельности морально-подвижнический характер, а моей
морально-подвижнической жизни - характер научно-исследовательский.
В период моего первого душевного кризиса 1939 года я разумом четко
сформулировал для себя основную линию жизни: познание, познание и еще раз
познание. А нравственные эмоции толкнули меня на путь иррациональных, может
быть, даже безумных действий.
[146]
ИДЕЯ ТЕРРОРИЗМА
В состоянии отчаяния я ухватился за спасительную, как мне казалось, идею
индивидуального террора. Намерение совершить покушение на Сталина овладело
моими мыслями и чувствами. Возможности для этого у меня были ничтожными. Но
я был человеком сталинской эпохи - эпохи неслыханных контрастов между
идеалами и действительностью, между намерениями и результатами, между
возможностями и обещаниями. Чем более жалким было мое положение и чем
ничтожнее были мои возможности, тем грандиознее становились мои претензии и
намерения. Тогда мне казалось, что покушение на Сталина было бы не просто
покушением на партийного работника пусть высшего ранга, но оно было бы
покушением на символ целой эпохи, на бога новой религии, на творца нового
земного рая. Одним ударом я мог бы сделать такой вклад в историю
человечества, какой был бы сопоставим с кровопролитной борьбой
революционеров многих будущих поколений. Одна эта акция заместила бы
результаты десятков лет научных исследований. Я при этом вовсе не
рассчитывал на то, что ситуация в стране изменится к лучшему. Я вообще на
положение в стране смотрел как на природное явление, неподвластное воле
людей. Революция была самым грандиозным в истории человечества
преобразованием общества. А результат ее все равно оказался весьма далеким
от наилучших намерений наилучших людей. Я думал лишь о том, чтобы заявить о
моем отношении к советской реальности самым ярким и громким способом. Для
меня главным было (и остается до сих пор) не реформирование реальности, а
самое глубокое, полное и объективное познание ее и выражение своего
морального отношения к ней. В скорый и непосредственный эффект реформ я
никогда не верил. Никакие реформы не могли привести к состоянию, которое
удовлетворило бы меня. Мне казалось, что я достаточно хорошо понял
реальность, чтобы увидеть в ней надвигающееся новое "средневековье", и мне
стало страшно от такой перспективы.
Рациональный выход из этого состояния был бы противоестественным,
иррациональным в гораздо большей [147] мере, чем преднамеренно
иррациональный поступок. Мировому безумию могло противостоять лишь
индивидуальное безумие, так думал я тогда.
Идеями индивидуального террора я интересовался и ранее. Я восторгался
мужеством Халтурина, Желябова, Перовской, Каракозова и других народовольцев,
а также Александра Ульянова. Каким-то образом мне удалось прочитать речь
последнего на суде, и я полностью согласился с ним. Я перенес лишь эти идеи
на современную мне ситуацию. Не Владимир Ульянов (Ленин), а именно Александр
Ульянов был одним из героев моей юности. Должен сознаться, что я и теперь
симпатизирую этим людям. Следы моего интереса к ним читатель может найти в
моих книгах, в особенности в книге "Желтый дом". Этот интерес не имел
никаких практических целей. Меня просто тянуло к этим людям. Я не раз ловил
себя на том, что был бы с ними, если бы жил в то время. Что касается Ленина,
то я его никогда не отделял от Сталина и никогда не питал к нему возвышенных
чувств. Я считал и до сих пор считаю его великим историческим деятелем,
может быть, самым крупным в XX веке. Но не более того.
Сейчас, конечно, невозможно восстановить, в каких конкретно формах
выражались тогда мои чувства, мысли и планы. То, что я пишу, есть взгляд
человека, уже пережившего душевный кризис, а не взгляд этого человека в
состоянии кризиса. Различие тут такое же, как различие между переживаниями в
состоянии тяжелой болезни или смертельного сражения и переживаниями после
болезни или после сражения. И все-таки я стараюсь быть максимально близким к
переживаниям Зиновьева того периода. Эту реконструкцию мне облегчает то
обстоятельство, что тот кризис не был преодолен совсем. В ослабленной и
заглушенной форме он навечно остался со мною.
Приведу одну деталь моих умонастроений, которую я запомнил более или
менее отчетливо. Я не мог уснуть и ушел пешком в Лефортовский парк (кажется,
он тогда назывался парком Московского военного округа), который я очень
любил. Ночью при луне парк выглядел как декорации к античной или
шекспировской трагедии. Я сам был в состоянии предельного отчаяния и об[148]
реченности. Естественно, я обдумывал свое положение как участник и главный
герой воображаемой трагедии. Меня мучил не вопрос, быть или не быть, а
вопрос, кем быть - богом или червяком? Червяком я быть не хотел и не мог. А
стать богом в нашей трясине подлости и пошлости можно было, как я думал,
лишь одним путем: разрушить божество и религию нашей житейской трясины.
СМУТНЫЕ ЗАМЫСЛЫ
Само собой разумеется, я разговаривал с Борисом и Иной, а потом и с
Андреем о терроризме. Андрей мою склонность не одобрил и категорически
отверг такое для себя. Суть моей позиции сводилась, коротко говоря, к
следующему. С моральной точки зрения можно осуждать любые формы терроризма,
т. е. терроризм вообще. Но с исторической точки зрения ошибочно говорить о
терроризме вообще, сваливая тем самым в одну кучу разнородные явления. У нас
вполне официально почитаются в качестве героев многие лица, готовившие и
совершившие покушения на царей и царских чиновников. Когда большевики
отвергали индивидуальный террор, они отвергали его не из моральных, а из
политических соображений, т. е. как неэффективное средство свержения
самодержавия и захвата власти.
Без героев "Народной воли" в России широкое революционное движение было
бы вообще невозможно. История в некотором роде повторяется. Мы оказались в
самом начале нового цикла социальной борьбы. В наших условиях терроризм
снизу имеет значение не сам по себе, а как символ чего-то иного. Терроризм у
нас выражает протест против тяжелой жизни в стране. Террор снизу с этой
точки зрения подобен стихийным бунтам на заводах из-за снижения зарплаты и
трудностей с продовольствием. Это сигнал во все слои общества о реальном
положении в стране и о нежелании дольше мириться с этим. А главное - в нашем
коммунистическом обществе власть сама регулярно осуществляет террор сверху в
отношении населения. Так почему бы на террор сверху не ответить в порядке
самозащиты террором снизу? [149]
К тому же в наших условиях террор есть прежде всего и в конечном итоге
самопожертвование. Если ты действуешь бескорыстно, если ты имеешь
благородную цель служения людям, если ты при этом жертвуешь своею жизнью, то
ты имеешь полное право судить лицо или учреждение, являющееся
персонификацией зла, право выносить приговор и приводить его в исполнение. В
таком случае место принципов морали занимают принципы долга.
Не думайте, что я приписываю свои сегодняшние мысли мальчишкам и
девчонкам конца тридцатых годов. Во-первых, сегодня у меня таких мыслей уже
нет - я стал для них слишком благоразумен. А во-вторых, загляните в книги
прошлого, и вы там все эти мысли найдете. Мы много читали. Мы не были
первооткрывателями. Мы лишь сделали одно открытие для себя: в
коммунистическом обществе, как и в прошлых обществах, возникают свои причины
для протеста, бунта, борьбы. И не думайте, будто у нас были какие-то
преступные наклонности. Халтурин, Желябов, Фигнер, Каракозов, Засулич,
Перовская, Ульянов и другие народовольцы были высоконравственными
личностями. И все же они пошли на преступление.
Мы обсуждали различные "технические" возможности покушения. Наиболее
вероятным нам представлялся такой вариант.
Я с Иной присоединяюсь к колонне, в которой на демонстрацию пойдет
училище Бориса, или мы с Борисом присоединяемся к колонне, в которой пойдет
школа Ины. Тогда это было возможно сделать. При прохождении мимо Мавзолея мы
создаем суматоху, я с пистолетом и гранатами пробиваюсь к Мавзолею, бросаю
гранаты в вождей и стреляю в Сталина. Ина и Борис разбрасывают листовки,
которые мы должны написать от руки заранее. В листовках мы объясняем причины
и цель покушения: привлечь внимание к тому, что советское общество
складывается по принципам, ничего общего не имеющим с идеалами коммунизма.
Если даже покушение не удастся, мы на суде объясним свое поведение. Мы
решили начать готовиться к покушению. Надо было где-то достать пистолет и
гранаты. Надо было научиться стрелять и обращаться с гранатами. А лучше было
бы во[150] обще изготовить бомбу с большей разрушительной силой, чем
гранаты. Была даже идея начинить меня взрывчатыми веществами, чтобы я мог
наверняка взорваться около Мавзолея в случае, если бы мне не удалось
выстрелить в Сталина. Я был готов пойти на это без всяких колебаний. Эти
минуты гибели были бы для меня величайшим триумфом жизни. Прошло почти
пятьдесят лет с тех пор. Если бы было возможно такое чудо - переиграть
жизнь, и мне было бы предложено выбирать - совершить покушение на Сталина
или прожить ту жизнь, какую я прожил, я бы и сейчас выбрал первое. Пусть мое
покушение оказалось бы неудачным. Для меня само сознание того, что я пошел
на него, было бы достаточно. Это более соответствовало бы тем масштабам моих
жизненных претензий, которые Судьба вложила в меня изначально. Героем моей
юности был Демон, восстающий против Бога. В моем случае роль бунтаря Демона
была оправдана морально, ибо реальный Бог был черен, грязен, жесток, зол.
В наших замыслах было много наивного, детского. Во-первых, наш расчет на
суд, на котором можно было бы высказать мотивы и цели нашего поведения, в
сталинские годы был бессмыслен. Такой суд тогда был абсолютно невозможен.
Во-вторых, негде было достать оружие. И все же замысел не был абсолютно
безумным. Если вы посмотрите, какими были покушения до революции и кто их
совершал, вы увидите, что почти все они были детски наивными и примитивными.
Я вообще убежден в том, что на такие поступки способны лишь одержимые идеей
молодые люди. Я не хочу тем самым найти какие-то оправдания моим
умонастроениям тех лет. Но я их и не осуждаю.
КОНЕЦ ЛЮБВИ
Отца Ины перевели на работу в какой-то отдаленный район страны. В конце
сентября они уехали из Москвы. Ина навсегда исчезла из моей жизни. Это
усилило мое и без того тяжелое душевное состояние. Я потерял способность
спать. Ночами я бродил по пустынным московским улицам, ходил к дому, где
когда-то жила Ина, и [151] часами ждал чуда: вдруг она появится. Борис был
занят и не мог уделять мне столько внимания, как раньше. Идея покушения на
Сталина, казалось, заглохла.
ЗАГОВОР
Еще за год до этого я случайно познакомился с одним любопытным парнем.
Звали его Алексеем. Где он жил и чем занимался, я не знал. Он был
значительно старше меня. В Москве он жил временно, в гостях у родственников.
Мы "прощупали" друг друга. Я приоткрыл ему свои взгляды. Он признался, что
ненавидит Сталина. О покушении на Сталина речи тогда не было. Мы встречались
с ним несколько раз. Он бывал у меня дома. Потом он на какое-то время исчез.
В конце сентября он вдруг появился у меня дома. Сказал, что решил насовсем
переселиться в Москву, что у него есть замысел эпохального значения, что для
реализации его он хочет поступить работать на какой-нибудь завод на любую
должность. Пару ночей он переночевал у нас на полу на кухне. Соседей по
квартире это не удивило - к нам часто приезжали знакомые из деревни и
ночевали на полу в комнате или на кухне. Несколько раз Алексей переночевал у
Бориса в сарае. Потом он где-то "зацепился" сам.
Алексей был начитанным парнем, хорошо говорил и имел тот же "поворот
мозгов", что и я. Смутно припоминаю идеи одного из таких разговоров. В
человеческой истории постоянно происходит так. Люди стремятся к чему-то и
борются за это. Но результат их деятельности мало общего имеет с тем, к чему
они стремились. Кроме того, в результате реализации их идеалов появляется
нечто непредвиденное, что не соответствует желаниям этих людей. Результатами
их деятельности пользуются новые поколения, для которых это исходная
предпосылка, данность. Они равнодушны к прошлым жертвам. А чаще всего
результатами усилий людей пользуются их наиболее ловкие сограждане. Сколько
замечательных людей пожертвовали жизнью ради счастья будущих поколений?! А
кто воспользовался плодами их жертвы?! Такая же участь уготована и нам. Мы
будем сражаться [152] против нынешних несправедливостей, а плодами нашей
борьбы воспользуются будущие проходимцы. Но означает ли это, что борьба не
имеет смысла? Ни в коем случае. Сама борьба как образ жизни стоит того,
чтобы избрать этот путь. Сама возможность пожертвовать жизнь ради каких-то
идеалов уже есть высшая награда за жертву.
Во время одного из разговоров речь зашла о покушении на Ленина. Я
выдвинул моральную проблему: можно ли убивать вождей, игнорируя тот факт,
что они тоже люди? Алексей категорически заявил: проблема не в том, можно ли
убивать вождей, а в том, возможно ли это практически. Никакой моральной
проблемы тут вообще нет. Все поведение вождей выходит за рамки морали, так
почему же мы должны относиться к ним с моральной позиции?! После этого стена
сомнений и опасений была сломана, и мы стали обсуждать чисто "технический"
аспект проблемы: как осуществить покушение на Сталина.
Мы приняли демонстрационный вариант. Я с Алексеем присоединяемся к
училищу Бориса. Это лучше, чем присоединяться к колонне МИФЛИ, так как в
училище не такой строгий контроль, мы можем сойти за студентов-художников
или натурщиков. Борис обещал устроить нас подрабатывать натурщиками, чтобы
"примелькаться" в училище и сойти за своих. Кроме того, колонна училища
будет проходить ближе к Мавзолею. На Бориса мы возложили обязанность
разбрасывать листовки и потом объяснять наши мотивы на суде,
...Закладка в соц.сетях
