Жанр: Политика
Материалы о революции (сборник)
...родом и деревней, между пролетариатом, крестьянством и вышедшей из
крестьянства армией.
Но необходимость революционной смычки уже остро чувствовалась массами - не
только пролетарскими, но и крестьянскими. Поистине замечательно, что
деревня 1905 - 1906 годов называла революцию не иначе как забастовкой... Мы
уже забыли об этом: прошло немало годов, и каждый из них оставил в нашей
памяти немало рубцов. Но этот факт надо припомнить, ибо он глубоко
знаменателен. Крестьяне говорили: "мы забастовали помещичий скот, мы
забастовали помещичий хлеб, мы забастовали помещичью землю", а в иных
случаях выражались и так: "мы забастовали помещика". Последнее означало,
что крестьяне, применяя "собственным средствием" красный террор, вывели
ближайшего врага в расход. Этим словоупотреблением крестьянство ярко
знаменовало свою политическую зависимость от рабочего руководства. И если
все же не произошло и не могло произойти надлежащей смычки сразу, при
первом подъеме революции, так это потому, что массы учатся не по книгам, и
революции совершаются не по плану. В основе понимания лежит опыт, а в
основе опыта - действие. Именно тем прежде всего велик 1905 год, что он
впервые поставил все вопросы нашего развития не на бумаге, а в гигантских
революционных столкновениях; что он все социальные противоречия показал в
их взаимодействии; что он все классы сопоставил и противопоставил друг
другу, взвесив их на весах революции. В этой борьбе пролетарский авангард
нашел свой путь, - на этом опыте окончательно сложился большевизм.
После того как был арестован Петербургский Совет; после того как
Семеновский полк разгромил пролетарскую Москву, и Дубасов снова оказался
хозяином города; после того как началась расправа по линиям железных дорог,
- аграрные волнения, хотя бы численно и возросшие, не могли уже опрокинуть
царизм. Здесь причина поражения.
Но было ли это поражение полным? Нет. Как 17 октября 1905 года мы говорили,
что победы еще нет, а есть полупобеда, так в конце декабря 1905 года мы
говорили, что поражения нет, а есть полупоражение: царизм удержался, но это
был надломленный царизм. Правда, в эпоху реакции он еще бросал наглые
вызовы народу. Столыпин, наиболее "великолепный" из представителей
третье-июньской монархии*107, кричал в Думе: "не запугаете!". Однако,
пришло время - и запугали (аплодисменты), запугали - насмерть.
(Аплодисменты.) Третьеиюньский царизм, вышедший из боев 1905 года, еще
очень и очень храбрился, но в позвоночнике его крепко сидела пуля со
штемпелем, с клеймом: "Красная Пресня 1905 года". (Аплодисменты.)
И эта полупобедоносная, полупобежденная революция 1905 года потрясла основы
старого общества в Европе и Азии. Об этом тоже надо напомнить в двадцатую
годовщину.
Народы Австрии из рук петербургских и московских рабочих получили тогда
всеобщее избирательное право: Габсбургская монархия*108 дрогнула перед
революционной забастовкой.
В Германии социал-демократия, уже тогда разъедаемая оппортунизмом, под
давлением рабочих масс оказалась вынужденной официально включить в число
мер борьбы всеобщую политическую стачку, и если вожди лицемерили, то
молодое поколение немецких рабочих брало оружие всеобщей стачки всерьез, и
на этом, на уроках 1905 года, воспитались кадры будущих спартаковцев*109.
Во Франции непосредственно под влиянием могучих боев 1905 года родился
революционный синдикализм*110, который подготовил почву для нынешней
коммунистической партии.
В Англии мы были за тот же период свидетелями могущественных стачек,
которые расшатали старые консервативные трэд-юнионы и явились первым
предзнаменованием тех гигантских гражданских боев, которым Англия идет
навстречу.
В Азии, которая охватывает большую половину человечества и которая совсем
недавно казалась материком вечного застоя, 1905 год вызвал три революции: в
Персии, в Турции, в Китае*111.
Нет, 1905 год не прошел бесследно в истории человечества. Он не прошел бы
бесследно даже и в том случае, если б из него не родился 1917 год. Но
непосредственной своей задачи - разгрома самодержавия, уничтожения
крепостничества - наша первая революция не разрешила. Сам пролетариат
только в декабре 1905 года понял по-настоящему, что значит революция, что
значит борьба за власть, - уразумел до конца, с каким неистовством, с какой
беспощадностью имущие классы отстаивают и будут отстаивать свое господство.
Слова Маркса о том, что революция обращает оружие критики в критику оружием
были по-настоящему усвоены авангардом рабочего класса лишь после
октябрьского манифеста, когда реакция стала переходить в контр-наступление.
Мне вспоминаются в связи с этим две сцены из жизни Петербургского Совета
того времени. Одна - 29 октября, когда город был полон тревожных слухов о
погроме, подготовляемом черной сотней, а Совет готовил отпор. Рабочие
депутаты, придя непосредственно со своих заводов на заседание Совета,
демонстрировали с трибуны образцы оружия, главным образом холодного,
которое изготовлялось рабочими против черной сотни. Они показывали финские
ножи, кастеты, кинжалы, проволочные плети, потрясали ими в воздухе, но все
это скорее весело, чем угрюмо, еще с шуткой и прибауткой. Они как будто
думали, что одна их готовность дать отпор сама по себе разрешает задачу.
Они в большинстве своем еще не прониклись насквозь той мыслью, что дело
идет не на жизнь, а на смерть, и что только беспощадная критика оружием
способна нанести решающий удар государству и обществу привилегированных. И
вот этому научили их декабрьские дни.
3 декабря Петербургский Совет был окружен гвардейцами всех родов оружия.
Лозунг был брошен Исполнительным Комитетом с хор вниз, в зал заседания, где
толпились уже сотни депутатов: "сопротивления не оказывать, оружия врагу не
сдавать". Оружие было ручное, вернее - карманное: револьверы, браунинги,
маузеры... И вот в зале заседаний, уже окруженном со всех сторон отрядами
гвардейской пехоты, кавалерии и артиллерии, рабочие депутаты стали портить
свое оружие, били умелой рукой маузером по браунингу и браунингом по
маузеру, чтобы сделать их негодными. И это уже не звучало шуткой и
прибауткой, как 29 октября. В этом звоне и лязге, в этом скрежете
разрушаемого металла слышался зубовный скрежет пролетариата, который
впервые почувствовал до конца, что нужно иное, более могучее усилие, иное,
более могучее оружие, чтобы сокрушить твердыни векового рабства. А в
ближайшие затем дни Мины и Дубасовы дали пролетариату дополнительный
страшный урок - с 9 декабря до 19-го, - когда последние героические усилия
рабочих Москвы были потоплены в крови.
А затем начались годы отлива, свертывания рядов, преследований, ссылки,
каторги, эмиграции, с одной стороны, отступничества, ренегатства,
глумления, с другой, черные и глухие годы контр-революции. Над лозунгами,
методами и надеждами 1905 года - сколько было тогда издевательств,
официальных и официозных, оппозиционных и лже-революционных! Можно было бы
все ярусы этого зала заполнить литературой годов реакции, которая пыталась
вытравить самую память о великом годе, навсегда втоптать знамя революции в
грязь третье-июньской реакции. Лже-революционеры, вслед за либералами,
подхалимски издевались над памятью 1905 года, над его "бессмысленными
мечтаниями", над его невыполненными обещаниями. Неправда! Сегодня, в 20-ю
годовщину 1905 года, оглядываясь назад и заглядывая вперед, мы говорим
народу нашей страны и народам всего мира: 1905-й никого не обманул: - все,
что он обещал, выполнил 1917-й! (аплодисменты.)
Впервые в 1905 году была брошена в сознание масс идея власти Советов.
Суворинцы всех мастей издевались над раздавленным "рабочим правительством"
в течение всех годов третье-июньского режима. Но хорошо смеется тот, кто
смеется последним: лозунг власти Советов, провозглашенный в 1905 году, не
только стал ныне могущественнейшим фактом в России, но и открыл новую эпоху
в истории всего человечества.
1905 год бросил лозунг "земли и воли". Его называли романтическим и
фантастическим; в нем было и впрямь немало романтики, но лозунг этот,
сбросив с себя романтическую шелуху, превратился в железную реальность
конфискации помещичьих земель и уничтожения дворянского сословия, веками
угнетавшего Россию.
Восьмичасовой рабочий день, как и власть Советов, истоком своим имеет
революцию 1905 года, когда рабочие пытались ввести его захватным путем.
Сколько мудрецов, сколько пошляков и в то время и после того издевались над
этой революционной попыткой как над безумием, которое-де оттолкнуло
буржуазию от борьбы за власть и свободу. Эти мудрецы и пошляки думали, - а
иные думают и до сего дня, - что пролетариату политическая свобода нужна,
как абстракция, - нет, пятый год показал, что пролетариату нужна
материальная возможность пользоваться свободой. Реальная свобода начиналась
для рабочего с того часа и с той минуты, когда он высвобождал свои мышцы и
свой мозг из-под фабричной кабалы, когда он урезывал свой труд и увеличивал
свой досуг, чтобы принять участие в общественной жизни страны. Поэтому для
него борьба за восьмичасовой рабочий день была важнейшей составной частью
его борьбы за свободу. 1905 год обещал и попытался, а 1917 год на деле ввел
восьмичасовой рабочий день, и ввел незыблемо - до тех пор, пока техника не
позволит нам заменить его семи, шести и пятичасовым. (Аплодисменты).
А республика? Сколько было разглагольствований по поводу утопичности этого
лозунга. Сколько написано было статей, сколько произнесено речей,
доказывавших, что в сознании крестьянских масс монархия имеет глубокие
корни, и что доктринерством является идея российской республики. Это
говорилось и писалось не только до 9-го января, но и после кровавой встречи
царя с народом, после того как петербургский пролетариат послал угрожающее
проклятье романовской шайке: "смерть кровавому царю и его змеиному
отродью!" В годы реакции эти слова казались угрозой бессилия.
Третье-июньская монархия воспрянула, каторга и виселица отмечали ее путь.
Царизм торжествовал, и казалось, что лозунг республики стал поистине
бессмысленным мечтанием. Но пробил час - и 16 июля 1918 года уральский
пролетарий Белобородов*112 выполнил суровый приговор рабочего класса!
(Аплодисменты.)
Братание Петербургского Совета и Крестьянского Союза началось в дни октября
1905 года*112а. Либералы и меньшевики не поняли смысла того, что
происходило на их глазах. В те дни события залагали начало союза рабочего
класса и крестьянства, этой основы советского могущества.
2 декабря Совет Петербурга вместе с Крестьянским Союзом и другими
революционными организациями издал финансовый манифест. Этот манифест
заключал в своих строках предсказание и обязательство. Он предсказывал
неизбежное крушение царских финансов и провозглашал отказ от уплаты царских
долгов. И что же? Этот манифест, появившийся накануне разгрома
Петербургского Совета, оказался могущественнее всех министров и
финансистов. Крушение царского рубля мы наблюдали во время
империалистической войны; его агония прокатилась через весь режим
Керенского, и еще при Советской власти догорал царский рубль, пока на смену
ему не явился рабоче-крестьянский червонец. Таким путем основное
предсказание манифеста 2 декабря исполнилось с точностью. Но не только
предсказание, а и обязательство! Биржевые дельцы, дипломаты и буржуазные
газетчики обвиняют нас, наш режим, наше правительство в том, что мы не
выполняем будто бы наших обязательств. Неправда! Мы их выполняем на все 100
процентов. 2 декабря 1905 года за подписью депутатов рабочего класса и
крестьянства мы предупредили, что за царские долги наш народ не отвечает. А
10 февраля 1918 года декрет Советского правительства объявил начисто
аннулированными все царские долги. Вот как выполняет свои обязательства
революция! (Аплодисменты.)
Летом 1905 года по волнам Черного моря под красным вымпелом прошел мятежный
броненосец Потемкин. Во многих городах присоединялись к рабочим воинские
отряды под красными знаменами. В наших глазах это было предзнаменованием
того, что революционный класс может стать победоносной силой, что
пролетариат может создать государство, опирающееся на собственную армию.
Броненосец Потемкин сдался. Солдаты, шедшие под красными знаменами, были
перебиты или отправлены на каторгу. Казалось, что мысль трудящихся о
собственной вооруженной силе - утопическая мечта. Но мощно повернулось
историческое колесо, - и все, что осталось от царского флота, стало под
красный вымпел. Из недр трудящихся поднялась небывалая армия, которая стоит
под красным знаменем мировой революции. (Аплодисменты.)
Что в 1905 году было намеком, предчувствием, надеждой, то в 1917 году стало
победоносной реальностью. Вот почему мы имеем полное право сказать: да,
были, конечно, и иллюзии; но иллюзии касались форм, сроков, отчасти
методов; а то, что составляло сердцевину 1905 года, - революционный натиск
пролетариата, сплачивающего вокруг себя все угнетенные массы, - то не
обмануло. 1917 год выполнил то, что обещал 1905.
Но история не остановилась. 1917 год, в свою очередь, развернет гигантскую
программу, которая еще только ждет своего воплощения. Сможем ли? Сумеем ли?
Умудренные опытом этих двух десятилетий, мы можем и обязаны еще бдительнее
и настойчивее заглядывать в будущее, чем глядели в 1905 году. Велики
задачи. История за нас. Но весь вопрос в том, чтобы дождаться зрелых сроков
истории; чтобы устоять, не отступить, не сдать того, что было завоевано
железом и кровью; укрепить завоевания, развить и обогатить их. А трудностей
много, и иные трудности открываются как раз в наши дни и открываются там,
где их многие не ждали, и враг скалит злорадно зубы в надежде потрясений.
Надо иметь масштаб, проверенный в делах прошлого, чтобы правильно измерять
дорогу будущего; надо иметь правильный критерий, чтобы трезво оценивать
завтрашний день. Ибо и сегодня, на этом юбилейном собрании, мы предаемся
воспоминаниям не платонически, а с тем чтобы лучше вооружиться для
завтрашнего дня.
Спросим же себя еще раз: нет ли опасности того, что буржуазный мир одолеет
нас? Ведь капитализм неизмеримо богаче, а значит, и сильнее нас. Да, богаче
и сильнее; но он разделен, и одна часть его - Америка, не дает жить другой
части - Европе. Колонии подрывают хозяйственные основы метрополий. Китай -
главная масса Азии - сотрясается конвульсиями освободительной борьбы.
Недостатка в злой воле у Европы нет. Но у нее нехватает силы. Европа в
упадке. Европа меж двух огней. У буржуазной Европы выхода нет, как не было
ранее выхода у царизма.
Старая Европа - очаг всей капиталистической культуры. От этого старого
ствола в разные стороны пошли два ответвления: Америка и наша
европейско-азиатская Россия, ныне Советский Союз. И Европа ныне меж этих
двух огней.
Европа не только открыла Америку, но и подняла ее на своих дрожжах. В ряде
религиозных движений и революций Европа выбрасывала за океан наиболее
активных и предприимчивых своих детей, вернее - пасынков.
Эмигранты-земледельцы, пастухи, лесорубы, плотники и слесаря пробудили
дремлющие силы нового мира. Деловой дух, дисциплину труда, пуританскую
страсть к накоплению, - вот эти семена посеяла на американской почве
Европа, и они дали пышные всходы. Вырвавшись из узких перегородок и тесных
клеток Европы на простор американских пространств, техническая мысль
получила поистине потрясающее развитие. Уже до войны Соединенные Штаты
оставили далеко позади себя свою прежнюю метрополию - Англию, и свою более
широкую метрополию - Европу. Когда после войны и после попытки жить
военными методами захвата и грабежа, после оккупации Рура и после
тягчайшего в истории отступления немецкого пролетариата - осенью 1923 года,
Европа сделала попытку перехода на мирное положение и оглянулась на себя,
она с ужасом убедилась, что она выглядит экономическим пигмеем по сравнению
с заокеанским колоссом. Европа породила Америку: без Европы не было бы
нью-йоркских небоскребов, ниагарской гидростанции, автомобилей Форда и
тракторов. Но, запутавшаяся в сетях собственного консерватизма, Европа
оказалась бессильна пред Америкой. Доллар давит на нее с чудовищной силой.
Шаг за шагом Америка сдвигает европейские страны на подчиненные позиции,
загоняет их в тупой угол, создает для них невыносимые условия
существования. Европе выхода нет.
А с другой стороны, Советский Союз, который живет, борется и растет девятый
год, является для Европы источником революционных опасностей.
С Европой у нас двойные счеты. Официальная Европа эксплоатировала нас через
посредство займов: она питала царизм, она вооружала его, выжимая из народа
проценты и, понижая тем наше хозяйство и нашу культуру. Под страшной
чугунной крышкой самодержавия - по закону: сила противодействия равна силе
действия - накоплялись пары, закалялась революционная воля передовых
отрядов. И тут другая, неофициальная Европа приходила на помощь, идейно
вооружая их.
Декабристы были первой попыткой дворянской интеллигенции, приобщившейся к
историкам Великой Французской Революции, дать царизму отпор и пробить окно
в Европу. На смену дворянской интеллигенции пришла разночинная, вооруженная
теорией народничества, - и эта новая, более широкая волна подняла на своем
гребне группу народовольцев, героические образы которых навсегда вошли в
наш железный инвентарь. (Аплодисменты.) На смену народовольцам пришло
первое поколение марксистов, - сперва интеллигентов, затем рабочих. От
кружков - до 1905 года. И от поражения в декабре 1905 года - до
несравненной победы в октябре 1917 года. Чтобы совершить эту работу, чтобы
дать революции тот размах, какой она у нас получила, революционному
авангарду необходимо было совсем особое первоклассное идейное вооружение.
Откуда он получил его? Из Европы.
Весь общественный опыт веков, все накопления обобщающей мысли понадобились
нашему пролетарскому авангарду для выполнения его общественной миссии. Три
могущественных европейских источника: английская политическая экономия,
опыт классовых боев Франции и немецкая классическая философия, - три
источника соединились в системе марксизма. И эту систему, и самое в ней
драгоценное - метод, дала нам Европа. Но нужно уметь взять то, что дается.
Марксизм - не пассивная, не созерцательная доктрина. Недостаточно протянуть
руку, чтобы взять его. Марксизм есть доктрина волевая. Он истолковывает
мир, чтобы переделать его. Если марксизм дала нам Европа, то мы сумели
взять его. Мы сумели взять его, благодаря волевому закалу революционного
авангарда. С декабристов началась суровая работа, которая целью своей имела
из рыхлой, расползающейся общественной массы создать когорту железных
борцов. Единоборство террористической интеллигенции с царизмом не дало
победы. Но оно было необходимым этапом в развитии революционных идей и
методов борьбы. Без Радищева*113 не было бы Пестеля*114. Без Пестеля не
явился бы Желябов*115. Без Желябова мы не имели бы Александра Ульянова*116.
А без Александра не было бы Владимира. Этим сказано все. Наша суровая и
славная революционная история - история ссылки, эмиграции, каторги,
виселицы - была необходимой подготовительной школой к подлинному восприятию
марксизма как доктрины, которая последними выводами обобщающей мысли
вооружает волю самого революционного класса. В ленинизме живут декабристы,
просветители-шестидесятники, народники и народовольцы. В ленинизме наша
национальная героическая революционная традиция полностью и окончательно
сливается с рабочим классом во всеоружии наиболее высокой научной мысли,
какую только создала Европа.
Сгорая в огне войны, Европа давала новые толчки технической мощи Америки,
как она давала новые толчки революционной мысли России. Америка своих даров
не промотала, она довела технику до величайших высот. Но и мы полученный
нами от Европы дар - революционную мысль - не принизили, не издержали:
наоборот, мы ее обогатили опытом 1905 и 1917 годов и готовы теперь, с этим
огромным наращением, поделиться ею с европейским пролетариатом.
(Аплодисменты.)
И вот буржуазная Европа стоит сегодня меж двух огней: между Америкой,
которая давит Европу долларом (а доллар, это - страшная сила, когда его
много), и между Советским Союзом, который стремится социалистическую форму
государства сочетать с американской техникой.
Товарищи! Каковы бы ни были те трудности, среди которых мы живем, как и
трудности завтрашнего дня, они - ничто перед теми трудностями, навстречу
которым идет буржуазная Европа. Мы, марксисты, задолго до 1905 года
предсказывали его. Враги издевались, маловеры сомневались, а он пришел.
Враги разгромили нас и думали, что навсегда. А мы после 3 июня 1907 года
предсказывали 1917 год. И он пришел и пришел навсегда. (Аплодисменты.) Да,
и сегодня мы все еще остаемся в кольце капиталистических врагов. Находятся
пошляки и тупицы, которые издеваются над "несбывшимися надеждами" 1917 года
на мировую революцию. Хорошо посмеется тот, кто посмеется последним. Еще в
этом зале соберутся многие из нас, надеюсь, большинство из нас, чтобы
встречать торжество Октября за границами нашей страны. (Аплодисменты.)
1917 год - не последний металлический год в летописях истории. Нет, на
Европу, на мир надвигается пока еще не обозначенный цифрами, но неизбежный,
неотвратимый новый великий год пролетарской революции. Он пробьет. Мы ждем
его с уверенностью, с дисциплинированным напряжением. Он придет. Мы,
собравшиеся здесь каторжане и поселенцы, ветераны двух революций, этому
новому, еще в цифрах не выраженному, великому году, который идет и придет,
мы, вместе со всем коммунистическим авангардом пролетариата, бросаем
уверенно навстречу: гряди, встретим тебя во всеоружии! (Аплодисменты.
"Интернационал".)
"1905. Через двадцать лет".
ИТОГИ 1905 Г.*117
Товарищи, мы предаемся воспоминаниям не из простого любопытства, а для того
чтоб, ясно поняв пройденный нами путь, лучше видеть тот, по которому нам
еще только предстоит итти. Мы учимся у прошлого, чтобы лучше понимать
настоящее и готовиться к будущему. И на вечерах наших воспоминаний мы
остаемся поэтому революционерами.
Если мы теперь, в двадцатую годовщину первой нашей революции, оглядываемся
назад, - а тут много молодежи, которая в 1905 году еще не собиралась
заниматься политикой, - то какие главные выводы, какие главные уроки мы
извлекаем из опыта 1905 года? Чтобы понять уроки, надо знать факты, надо
знать, что было в 1905 году.
Это был приступ к 1917 году. В 1905 году мы шли к 1917 году, но не дошли и
были отброшены назад. Если молодое поколение, которое еще бегало тогда
пешком под стол, ознакомится с фактами 1905 года, оно найдет много общего с
тем, что мы переживали в 1917 года. Самым выдающимся в 1905 году было
создание советов рабочих депутатов. В тогдашнем Петербурге образовался
Совет Рабочих Депутатов. Как он образовался - этого в точности определить
невозможно. Я очень хорошо помню первое заседание первого Совета Рабочих
Депутатов. Он родился из массы. Стачка, могущественная стачка, захватила
всех тогдашних петербургских рабочих. Потребность у рабочих как-то
сговориться между собой была колоссальна, а партийные организации тогда
были неизмеримо слабее не только чем теперь, но и по сравнению с 1917
годом. Партия была подпольной организацией, состояла из небольшой группки,
которая из подполья руководила движением и бросала лозунги. Рабочей массе
эти подпольные корешки партии не были видны, и потому эта потребность
сговориться между собой вылилась в создание советов рабочих депутатов. В
это время сверху была создана комиссия сенатора Шидловского, куда были
выбраны 500 человек рабочих. Эта комиссия была создана с целью допросить
рабочих, чего они бунтуют. Эта бюрократическая, сенаторская, царская
комиссия подсказала рабочим, что они могут выбрать свою организацию. И из
случайного примера комиссии Шидловского и вырос первый Совет Рабочих
Депутатов. Я рассказываю о Ленинграде, тогдашнем Петербурге, потому что я
работал тогда там. В Москве шли по тому же пути. Через две-три недели после
образования Совета, если выходило недоразумение с хозяином или была обида
со стороны городового, говорили - надо итти в Совет. Даже если рабочий
дурно поступит с женой, прибьет ее, - для разрешения конфликта отправлялись
в Совет. Мало-помалу рабочие стали называть Совет "нашим правительством".
Создалось такое положение, что при старом правительстве, которое еще
существовало и у которого еще были гвардейские полки, армия, образовалось
правительство рабочих. С мест, из глухой провинции стали обращаться в
Совет. Новое правительство намечалось само собой. Либералы говорили, что у
нас есть манифест, данный царем насчет свободы; а под покровом этого
манифеста происходило собрание сил, с одной стороны, черной сотни,
гвардейских полков, а с другой стороны, всех угнетенных вокруг Питерского и
Московского Советов Рабочих Депутатов. В декабре месяце нас разогнали,
вернее сказать, не разогнали, а забрали. Мы заседали 3 октября в Вольном
Экономическом Обществе. На хорах заседал Исполнительный Комитет, а внизу
собрались депутаты. Прибежали с улицы к нам и говорят: через полчаса-час
вас окружат. Потом мы услышали топот - пришел Измайловский полк, конные
отряды и артиллерия. Окружили нас со всех сторон. Поднялись к нам и
арестовали. В ответ на это в Москве, как и в Питере, была объявлена
всеобщая стачка. В Москве дело дошло до баррикадных боев. Много тогда
погибло лучших людей, пролетариата. Дубасов, тогдашний сухопутный адмирал
утопил революционное движение рабочих и оказался хозяином Москвы. По
железным дорогам шла стачка. Революционное движение задушили, а потом
начались казни, ссылки, эмиграция... Десятки, сотни тысяч людей были
перебиты, заточены. Сидели мы тогда в Крестах, в предварилке, в
Петропавловской крепости и спрашивали себя, почему нас разбили. Казалось,
все шло к победе. Разбила нас армия, - гвардейские полки в первую голову,
но и конные полки. Пехотные полки тоже поддерживали самодержавие.
...Закладка в соц.сетях
