Жанр: Политика
Над пропастью во лжи
... Б.Н. хотел услышать четкое одобрение разгону
Советов. Демократы хотели потрепаться вообще, вокруг и около. Нам подали
красивенькие автобусы и привезли из мэрии в какой-то отдельно взятый Кремлевский
дворец. Ласковые гэбульники на входе культурно обработали всех миноискателями -
без рук, дистанционно. Видно, наша лояльность даже у охранцев не вызвала
сомнений.
Кремль оказался очень неуютным, хотя и позолоченным. Нас привели в старинную
палату, где стояли длиннющие столы с кофе, холодными закусками (дивными
маленькими сандвичами и птифурами) и с разными лимонадами. Учтивые опять-таки
гэбульники во фраках подкладывали на тарелки и разливали кофе. Демократы
уничтожали все яства, как саранча. Борис Николаевич вышел и уселся под большую
бездарную картину в духе Васнецова (то ли Аленушка на распутье, то ли три
богатыря на сером волке). Смысл его речи был примерно такой: если вы,
драгоценные, желаете кому-то указывать путь, то сначала сами внутри разберитесь,
куда вы хотите идти. А то пока вы собачитесь друг с другом, от вас никакого
проку нет. Дальше речи держали демократы. От ДемРоссии слово досталось Илье
Заславскому. Он очень милый человек, но рассказывал исключительно об
исторической роли ДемРоссии в современной действительности, от чего Б.Н. сразу
стал зевать. Никто по делу так ничего и не сказал, кроме Марины Кудимовой от
творческой интеллигенции, потому что такие большие поэты, как Марина, пошлостей
и банальностей, как правило, не говорят. Речь Кудимовой было краткой, но веской:
на все, Борис Николаевич, Ваша царская воля, что хотите, то и делайте. Carte
blanche. А уточнить, что именно сделать, мне не дали. Больше 40 минут Б.Н.
выдержать не смог. Чувствовалось, что он не выносит пустого трепа. Он ушел из
палаты деловой походкой, а нас оставил наедине с тарелками. Здесь я впервые
близко познакомилась с Егором Гайдаром и попросила у него прощения от имени ДС
за то, что мы учили его строить капитализм. Великий экономист вблизи оказался
очень хорошо воспитанным и остроумным русским интеллигентом в лучших традициях
Чехова и Бунина, с явно пассионарным складом, но при этом хорошим товарищем и
теплым человеком, совершенно не задирающим нос. Ему хотелось не просто доверить
место премьер-министра - хотелось пойти с ним в турпоход или даже в разведку...
Начались митинги, вернее, продолжились. Егору Тимуровичу, человеку кабинетному,
интеллектуалу, было мучительно трудно выступать перед революционно настроенными
демократическими массами. Громкие крики, экстаз, ярость, аплодисменты - это не
его стихия и вообще не подходящая среда для утонченных натур. Ученым больше
приличествует университетская кафедра, чем мегафон. Я наблюдала за Гайдаром. Он
принуждал, насиловал себя, он делал это добросовестно, и это была большая жертва
с его стороны, чем либерализация цен... Он на глазах становился не только
политиком, но где-то даже революционером. Ученый, интеллигент, революционер и
хороший человек - это все совпало, на наше счастье. Я думаю, что ни в Хайеке, ни
в Лешеке Бальцеровиче, ни в самом Адаме Смите не было того, что есть в Гайдаре:
огонь, страсть, нетерпение сердца. Российская закваска даже у западников, даже у
вестернизаторов отечественного разлива: с безуминкой отваги, на все решающейся,
с готовностью идти за монетаристские идеи на виселицу... Этим Россия интересна. Мы
играем так, что заигрываемся. В России всегда было слишком мало достатка,
комфорта, закона, здравого смысла и цивилизации, но слишком много души... И эта
ноша так тяжела, что мы проливаем то, что несем, по дороге...
Меня не могли не пустить на трибуны митингов, но слово старались дать попозже,
неосознанно боясь, что я скажу что-то непоправимое насчет Советов, коммунистов,
разгона... Что накаркаю. Так все и вышло. Но события октября 1993-го не были
следствием моих слов. Слова были верным анализом событий, которые стали
неизбежными 20 марта, и на которые мало кому хотелось заранее смотреть. Народ
начинал голосить, требуя для меня слова, потому что он не боялся развязки, а
жаждал ее. И Глеб Якунин обычно давал мне слово. Вообще интеллектуальная
инициатива в ДемРоссии принадлежит Галине Старовойтовой. Моральная инициатива -
прерогатива Глеба Павловича, старого, испытанного диссидента, успевшего отсидеть
свое - и героически - а по вере, скорее, христианина из первых веков, бросаемого
львам в амфитеатре.
И еще раз мы увиделись с Ельциным. Демократов зазвали в Дом Печати, где теперь
квартирует Совет Федерации. В дверях нас чуть не придушили. По крайней мере, мы
с Гайдаром стали плоские, как камбалы. Б.Н. сидел в Президиуме с самым
несчастным видом, потому что все опять трепались, почем свет стоит. Белла
Куркова жаловалась, что демократов не пускают к Президенту. Еще бы! Если бы
заседания ОКДОРа проходили у него в кабинете, он бы просто из окошка выпрыгнул.
Был уже август, и надо полагать, Ельцин решался. Было важно именно это его
умение: спрыгнуть с моста в реку, не думая, выплывем ли. В этом суть всех
революций, откровений, искусства, научных открытий и таланта вообще. Кони должны
понести. И здесь, хотя мне выступить не дали, я, надеюсь, помогла Б.Н. Белла
Куркова сидела у его ног, внизу, под эстрадой, за столиком, и сортировала
записки. И я послала записку такого рода:
Дорогой Борис Николаевич!
Почему Вы не разгоняете Советы? Мы Вас не предадим и пойдем за Вами, если
понадобиться, на смерть.
Валерия Новодворская и ДС.
Я видела, как он ее читал, как показывал Полторанину, как положил в карман.
Я верю, что это облегчило ему прыжок в воду с моста... Это тогда он сказал про
"артподготовку" и про то, что осенью мы будем приятно удивлены. Мои статьи
вполне тянули на "Катюши" или на установку "Град". ДС сделал свою долю залпов,
даже, пожалуй, "за того парня". И когда наступил сентябрь, и когда Б.Н. со
стягом и, похоже, уже в кольчуге, стал зачитывать Указ № 1400, мы не помнили
себя от счастья. Я все лето ходила на митинги с лозунгом: "Дай Бог сгореть
Советам, провалиться депутатам", и не успел Б.Н. дочитать, как ДС уже принял
заявление, и через 2 часа Михаил Осокин по НТВ уже его зачитывал, что ДС, мол,
не только одобряет и поддерживает, но будет защищать Президента с оружием в
руках. В таких случаях ДС не колеблется.
Еще грохочет голос трубный,
А командир уже в седле...
И здесь демороссы показали себя с лучшей стороны. Им не дано быть ведущими, но
они хорошие ведомые и надежно защищают хвост. Полководцев много не требуется, а
вот храбрые ратники всегда нужны. Они не отступали, не трусили, не уговаривали
Ельцина мириться. Гайдар стоял, как скала. Писатели рвались в бой. Сломался
Святослав Федоров, очень жалко выглядел Григорий Явлинский: все уговаривал пойти
на нулевой вариант и сожительствовать с Советами. Вера без дел мертва, а ум и
знания мертвы без веры и без страсти. Это как раз случай Григория Алексеевича.
Мы издали вот такой документ:
Заявление Центрального Координационного Совета партии Демократический Союз
России
В конце XX века в столице России г.Москве совершенно открыто и абсолютно
безнаказанно действуют красно-коричневые фашисты. Они издают декреты о
расстрелах, делают заявления о переходе к массовому террору, составляют
расстрельные списки с домашними адресами, убивают сотрудников правоохранительных
органов и мирных граждан. Их ряды непрерывно множатся, пополняясь прибывающими
из различных регионов бывшего СССР бандитами.
Мы хорошо помним, как в начале перестройки абсолютно мирные и безоружные митинги
ДС разгонялись самым жестоким образом. Практически каждый их участник, державший
в руках всего лишь плакат, подвергался избиению, задержанию и административному
аресту. А сегодня на улицах города и в принадлежащих государству зданиях
бесчинствуют вооруженные холодным и огнестрельным оружием штурмовики. И мы
спрашиваем - почему бездействуют правоохранительные органы? Даже смерть
сотрудника ГАИ, пытавшегося воспрепятствовать уличным бандитам, для Прокуратуры
города является недостаточным основанием для возбуждения уголовного дела.
Некоторые представители интеллигенции и политические организации в этих условиях
не устают призывать Президента пойти фашистам на уступки и в интересах
демократии договориться с ними. Одумайтесь! С фашистами вы не сможете
договориться даже о способе вашей казни.
В этой ситуации заявляем, что если в ближайшее время Президент и правительство,
получившие на референдуме доверие большинства населения России, правительство
Москвы и правоохранительные органы не предпримут мер для ликвидации нависшей над
городом и страной угрозы, не сумеют защитить жизнь и имущество граждан от
беспредела красно-коричневых безумцев, то мы будем вынуждены самостоятельно
предпринять меры для своей защиты. Мы не собираемся спокойно ждать, пока фашисты
перейдут к массовым убийствам и поэтому будем вынуждены вооружиться и образовать
собственные боеспособные структуры. И призовем к этому все демократические
организации.
Фашизм не пройдет!
29.09.93 г.
И если меня спросят, мог ли кто-нибудь перепутать и примкнуть к стороне Белого
Дома из любви к парламентаризму и законности, я по совести отвечу: нет, не мог.
Над той стороной развевалось красное знамя, там были баркашовцы, трудороссы,
Анпилов сотоварищи, там были противники Запада, империалисты, фашисты,
реваншисты, плебс. Красные. Перепутать было нельзя. Чеченцы не пошли к чеченцу
Хасбулатову, ибо им ненавистен коммунизм.
А струна все натягивалась и натягивалась, и, наконец, лопнула. Страна поделилась
надвое: регионы, столица, партии, философы, писатели. Это была гражданская
война. Задолго до этого я поняла, что с Павкой Корчагиным не договоришься, что
честность и самоотверженность врага хуже его продажности и трусости. Когда в
Москве начались баррикадные бои, и милиция разбежалась, и инсургенты стали жечь
костры на Смоленской площади, мы поняли, что прольется кровь. Мы честно готовы
были проливать свою. Нам просто повезло. Не мы попали в комариную плешь. Но мы
сходили в Зону.
3 октября демократы должны были заседать в Доме Печати, где-то в 18 часов. Но в
17.30 меня встретил у метро неформальный генсек ДС Коля Злотник, на котором, как
на камне, стоит ДС, и который стоит и Петра, и Павла, хотя к религии относится
скептически, и сказал, что мэрию взяли, что красные берут Останкино, и что Глеб
Якунин по "Эхо Москвы" (вот она, моральная инициатива!) призвал демократов идти
на Красную площадь (поближе к Лобному месту). И мы сразу пошли, на полчаса
обогнав других демократов, которые сошлись к 18 часам в Доме Печати и
направились туда же. Нас не надо было призывать, до гайдаровского обращения
оставалось 4 часа, нам надо было просто знать место сбора! Я так и пошла в
парадной золотой кофточке и сапогах на каблуках, скрюченная артритом (лекарства
я на собрание, конечно, не взяла). Коля хоть успел переодеться. По дороге он
купил две пачки сигарет и сказал, что до конца жизни ему хватит (дома у него,
кстати, осталось двое детей). Милиция заперлась, КГБ ушел в подполье. У Ельцина
остались безоружные демократы, словно московские ополченцы 1941 года, которыми
надо было закрывать амбразуру. Мы были на Красной площади, пожалуй, раньше
Президента. У Кремлевских ворот стоял бледный штатский с автоматом, бегали
журналисты из Си-Эн-Эн и стояла маленькая кучка демократов. Они очень
обрадовались, увидев меня, и стали спрашивать, что же делать, ведь оружия нет.
На что я им честно ответила, что у каждого есть свой труп, и что в крайнем
случае этим будет защищена демократия, потому что гора трупов - это провал
путчистов; их не признают, кредитов не дадут, кормить не станут; а нам нечего
терять, лучше умереть этой ночью, чем дожить до утра, чтобы умереть в застенках
под пытками. Демократы, среди которых было 50% женщин и сильно пожилых,
жизнерадостно согласились, что лучше умереть сегодня. Покажите мне еще какуюнибудь
страну, где возможен такой диалог, кроме России, Чечни и Литвы (которые
тоже через это прошли). Я спросила у штатского с автоматом, сколько они будут
держаться. Он ответил: "До конца".
Женя Прошечкин, изобретатель термина "красно-коричневые", оказался на месте
раньше всех. Даже раньше нас с Колей. Он водил группы "боеспособны мужчин" от
Красной до Моссовета под трехцветным флагом. Группки были маленькие, по мере
поступления волонтеров на Красную. А народ все еще веселился в кафе и пиццериях,
и им дела не было ни до красных, ни до белых. Естественно, мы с Колей оказались
в группе "боеспособных мужчин". А тут еще прибыл отряд "Россия" образца 1991 г.
Для них это дело было привычным: строить баррикады. Так что его женская часть
тоже влилась в состав боевиков. Тут же оказалась Света Власова - самый умелый
демороссовский массовик-затейник, у которой идейность сочеталась с редкими
организационными способностями и с прилежанием. "Выбору России" очень повезло,
что он ее унаследовал. Я никогда не думала, что окажусь способной кричать
"Ельцин! Ельцин!" Но в эту ночь хотелось кричать погромче, чтобы услышал Руцкой.
Это слово в случае неуспеха гарантировало смерть, и экзистенциальное стремление
русской интеллигенции к баррикадам и эшафоту, наконец-то, впервые после августа
91-го, нашло себе цель, место, время, пароль. Никогда так сладко не кричится "Да
здравствует король!" - как после его падения, во времена якобинского террора.
Почему решено было защищать Моссовет? Не хватало людей для защиты Кремля. Чтобы
окружить двойным кольцом кремлевские стены, понадобилось бы 1,5-2 млн.
москвичей. А у нас даже после обращения Гайдара не было больше 30-50 тысяч. А
тогда, в 18-19 часов, больше 5 тысяч не было (минитмены, демократические
"боевики", которые приходят сами, не ожидая мобилизации). Моссовет легко
окружить немногим защитникам, у него толстые стены (без танков не пробьешь),
есть балкон для речей, средства связи правительственного уровня. Красная площадь
недалеко.
А впрочем, главное было - где-то построить баррикады. Что-то защищать. Куда-то
звать безоружное население. Чтобы армии было из чего выбирать. Чтобы она решала,
какие баррикады разносить из танков - наши или Их. Не противостояние власти и
народа, по которому стыдно из пушек стрелять, а баррикады - на баррикады. Народ
- на народ. Красные - на белых. Гражданская война. А власть где-то сбоку. Она -
не главное. Танки сами выбирали мишень. О, Гайдар в эту ночь показал себя
великим стратегом. Жанной д'Арк демократии. И что такое был по сравнению с ней
Карл VII? Только символ национальной победы, только клич, только точка
приложения сил французов, которым надо было побить англичан. А Ельцин значил
больше, чем Карл VII. Указ 1400 - это был вызов силам Ада. И мы не ошиблись, к
подворотне Советов прибились все, кого мы ненавидели: гэбисты, нацисты,
коммунисты. И они сбросили с Белого Дома трехцветный флаг. Плюнули на икону... У
Моссовета нам быстренько раздали трехцветные повязки с надписью "Дружинник". С
розовыми ленточками. Я свою храню до сих пор - а вдруг еще пригодится? ДС и
партии Гдляна поручили улицу Станкевича. Часть отряда "Россия" и Света Власова
были с нами. Мальчики быстренько поставили поперек узкой улицы несколько
строительных вагончиков. Задание было ловить депутатов Моссовета, которые были
на стороне красных, не пропускать, самых настойчивых вести в Моссовет к Лужкову
и Гончару (они уже приехали). Как выяснилось потом, депутаты собрались сдать
Моссовет белодомовцам и сделать из него форпост взятия Кремля. Одно змеиное
племя... Лужков их там арестовал и 4 октября сдал милиции. Просидели они не больше
2-3 дней (готовя 3 октября по меньшей мере расстрел для своих великодушных
противников). Еще нас предупредили, что по нашей улице будут прорываться
баркашовцы (а может, десантники) в автобусах, по 30-40 человек, с автоматами и
пулеметами. Это задание получили совершенно безоружные люди. И никто не
разбежался! Леша Борисов (ДС) пришел с кочергой. Саша Огородников (христианедемократы)
явился с газовым пистолетом. Саша Шеяфетдинов (ДС) срочно, ночью
пригнал машину с дачи, боялся, что к утру будет поздно спасать демократию. Мы
подсчитали: против баркашовцев мы продержимся 5 минут, пока всех не убьют,
против десантников-профессионалов - 1 минуту (эти стреляли бы сразу). Но отнять
автоматы у них мы бы попытались. У меня, конечно, не вышло бы, но такие, как
Коля, которых в армии все-таки чему-то научили, могли бы преуспеть. Ко всем
несчастьям в довершение у меня были скрючены руки от жуткого артрита. И ноги, и
спина. Я даже стоять могла с трудом, сидела перед баррикадой на стуле. Впрочем,
для того, чтобы умереть, особой спортивной подготовки не требуется. Итак, мы
пропустили машину с Гончаром и остановили штук 5-6 депутатов, Бабушкина в их
числе. Он прямо драться полез, утверждая, что должен быть со своими
избирателями. Никто из демократов не дал ему в ответ по шее и не поволок в
Моссовет к другим задержанным. Наша доля депутатов ночевала дома. Пусть скажут
"спасибо", что не попали в участок. Конечно, "спасибо" они не сказали. Люди
Гдляна сначала советовали всем идти домой, но потом, когда народа прибавилось,
успокоились и стали вести себя нормально. По мере подхода волонтеров баррикад
становилось больше. Впереди нас выстроились еще три-четыре линии, вплоть до
ИТАР-ТАСС. С какими-то рогатками, ежами, частоколами из ящиков. Сзади нас до
ворот на Тверскую появились две линии. Это уже было препятствие. Даже для
"Альфы". Пока всех не убьешь, тебя просто повалят и отберут оружие. В эту ночь
мы сожгли на топливо в кострах все окрестные заборы, Лужкову в убыток... К утру
Ростислав Макушенко, один из старейших дээсовцев, добрался к нам из Петербурга...
Мы не видели парада актеров и писателей по РТР, это все было для сидевших дома
обывателей. Мы не слышали речи Гайдара у Долгорукого. Мы сидели на своем боевом
посту и знали, что не имеем права отлучиться. Нам ничего не надо было объяснять.
Нас не надо было ни обнадеживать, ни агитировать.
Каких присяг я не давал,
Какие не твердил слова,
Но есть одна присяга -
Кружиться голова...
Не обойдет меня беда,
Найду свою беду,
А вот присягу эту
Не выдам и в бреду...
(Б.Окуджава)
Уже после полуночи за мной пришел журналист с "Эха Москвы" и повел выступать в
студию на Никольской. Боже, как преобразилась Тверская! Через каждые 40 м -
баррикады, линии обороны, демократы с палками и гитарами. Даже деревья в кадках,
украшавшие фасад Моссовета, пошли на то, чтобы перегородить улицу. Линии
оцепления доходили до Красной площади; не пускали никого. Удостоверение "Эха"
насилу помогло; все ожидали увидеть вражеских лазутчиков и шпионов. Этих людей
стоило вооружить, они разнесли бы Белый Дом по кирпичикам. Еще позднее, уже днем
появились тяжелые самосвалы с песком; Тверская стала полностью непроходимой. Уже
где-то к трем часам ночи за мной пришли из Моссовета и дали выступить с балкона.
В первый раз мне дал слово Лев Пономарев. В эту ночь его было не узнать: он
говорил об оружии и взятии Моссовета силами демократов. Моего экстремизма он не
боялся. У него в ту ночь хватало своего... Гайдар очень хорошо все рассчитал. Он
призвал демократов пойти и умереть под знаменем. У нас не Штаты, не Франция и не
Англия. Приличные люди не спросили: "А где же ваша полиция?" Они поступили поцветаевски:
А зорю заслышу - отец ты мой родный!
Хоть райские - штурмом - врата!
Недаром, недаром для сумки походной
Раскинутых плеч широта...
Жаль, что Гайдар ждал утра и войска. Надо было раздать автоматы. Половина из
нас, может 2/3, такие, как я, как Света Власова, глубоко штатские гуманитарии,
легли бы у Белого Дома. Но такие, как Коля, как Ростислав, как Женя Прошечкин,
более приспособленные к войне, ворвались бы в Белый Дом, и я не думаю, что ктонибудь
из врагов уцелел бы, что было бы кого вести в Лефортово или
амнистировать. Разве что он бросил бы оружие и попросил пощады... Не думаю, что я
попала бы в кого-нибудь: я стрелять не умею, зрение -14, пальцы так сведены
артритом, что на курок не нажать... Но я бы взяла автомат в руки хотя бы для вида,
чтобы с ним умереть. Это была бы моя доля участия в боевых действиях. Мы ждали
добровольцев, а красные требовали, чтобы на их стороне была вся страна - под
страхом смертной казни. Вот какой Указ изготовили Бабурин и Руцкой:
Закон Российской Федерации О внесении изменений и дополнений в УК РСФСР
Статья 1. Дополнить УК РСФСР статьями 64 и 70 следующего содержания:
Статья 64. "Действия, направленные на насильственное изменение конституционного
строя.
Действия, направленные на насильственное изменение конституционного строя
Российской Федерации, наказываются лишением свободы на срок от 6 до 12 лет с
конфискацией имущества или без таковой.
Те же действия, повлекшие тяжкие последствия, а равно совершенные должностным
лицом, наказываются лишением свободы на срок от 10 до 15 лет с конфискацией
имущества или без таковой или смертной казнью с конфискацией имущества или без
таковой".
Статья 70. "Воспрепятствование деятельности законных органов государственной
власти.
Воспрепятствование деятельности предусмотренных законом органов государственной
власти Российской Федерации наказывается лишением свободы на срок до 5 лет или
исправительными работами на срок до 2 лет.
Те же действия, повлекшие тяжкие последствия, а равно совершенные должностным
лицом, наказываются лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией
имущества или без таковой".
Статья 2. Ввести в действие настоящий закон со дня его подписания.
Исполняющий обязанности Президента Российской Федерации.
Интеллигенция отвыкла от диктата. При Брежневе и Андропове она роптала тихо,
давясь академическими заказами, Литфондом, поездками за кордон под конвоем: ведь
за каждую премию, за каждый кусок семги надо было платить унижениями, лизать
кормящую руку и похваливать. Надо было врать. А Борис Ельцин, перестав кормить
бездарных писак, кучкующихся вокруг газеты "Завтра", не снял с довольствия
талантливых, да и не просто талантливых и не только талантливых, а хоть кому-то
интересных. Искусство отправили "в люди", и оно не пропало, а нашло себе кучу
грантов, спонсоров, поездок на халяву за кордон. И за все это не надо было
благодарить, и можно было всласть кусаться, и плеваться, и царапаться, и фыркать
на власть, и резать правду-матку, и быть верным идеалам. Неудивительно, что
искусство оказалось на стороне Ельцина. Впервые за долгие десятилетия не окно
прорубили в Европу, а стенку вышибли пинком. Правда, на голову стала падать
крыша, но зато какой открылся вид! А из дома все равно надо было уходить и
строить себе другой. Как там говорит Маргарита в "Мастере и Маргарите"
Булгакова? "Гори, прежняя жизнь! Гори, страдание!"
Даже легкий и невесомый от старости и слабости Смоктуновский дошел под утро до
нашей баррикады. В отличие от Гамлета, он нашел правильный ответ с ходу. В эту
ночь Егор Гайдар обрел свое величие (а правота была у него и раньше). Эта ночь
была вне закона для всех. Григорий Явлинский примкнул к нам слишком поздно. Он
просил с экрана у Президента защиты, а Гайдар - защищал. После Г.Явлинский от
этой ночи отречется и начнет нас с Ельциным ею попрекать. Может быть, он и будет
когда-нибудь Президентом. Но ему никогда не стать героем, кумиром, вождем, как
стали ими Егор Гайдар, Константин Боровой (это он, собственно, организовал
"вечорку", вернее, "ночное" в Яме на TV и сам сказал с экрана Ельцину: "Возьмите
нашу жизнь"), Глеб Якунин.
Из Моссовета передавали новости, говорили, что идут войска, но к кому - к ним
или к нам - неизвестно. В конце ночи Лужков, коммерсанты и западные посольства
просто завалили баррикады едой (шикарной импортной колбасой, иностранными
сырами, какими-то деликатесными консервами) и соками. Ни одной капли спиртного
на баррикадах не было. Из соседних домов приносили воду, чай, кофе, теплую
картошку. Как панфиловцам. Интеллигенты ставили свои потрепанные "Жигули" и
"Москвичи" в баррикады. Было ясно, что если они пройдут, машины никому не
понадобятся. Гайдар знал, что делает. Если бы они пошли на Моссовет, в центре
Москвы лежали бы 50 000 трупов. Руцкой, Бабурин и К( получили бы отверженный
режим в кольце блокады, за железным занавесом. На это у организаторов путча-2 из
КГБ расчета не было. И они, вздохнув, сдали Руцкого и Баранникова. И самолеты к
"Сашке Отрепьеву" не прилетели. Победил тот, кто больше хотел умереть в случае
поражения. Демократы пришли, чтобы умереть под знаменем и вместе с ним. До того,
как его спустят. Мы не хотели видеть, как спустят наш флаг. Не хотели это
пережить. А Они пережили 1991 г., и Беловежье, и спуск серпастого-молоткастого
со Спасской башни Кремля. Они согласились жить после поражения. Мы согласиться
не могли. Вот и смысл формулы: "Смертию смерть поправ". Мы выжили потому, что
пришли умирать. Эта ночь сделала нашу связь с Ельциным нерасторжимой. Даже Чечня
не смогла нас поссорить окончательно. Фронтовое братство стоит дорого. Мы -
однополчане 91-го и 93-го, апрельского референдума и президентских выборов 96го.
А Григорий Явлинский еще удивляется, что все демократы ко второму туру
перешли в электорат Ельцина!
Всю ночь мы готовились к смерти, а в 7 утра раздалась канонада. Для нас это была
музыка сфер. О, мы только тогда поняли Высоцкого:
Вот шесть ноль-ноль. Сейчас и артобстрел.
Ну, Бог войны, давай без передышки!
Всего лишь час для самых главных дел:
Кому до ордена, а большинству - до вышки.
Мы убили, чтобы жить. На войне нет другого выхода. Кто-то должен был умереть
наутро. Те, кто у Белого Дома, или те, кто у Моссовета. Ни один солдат не осудит
нас. Ельцин должен был обречь на смерть или нас, или их. Теперь я знаю, как
могут убивать гуманисты, демократы, христиане. В решительный час приходит
благодетельный шок, и ты решаешь оруэлловскую дилемму с крысами в свою пользу:
должен умереть другой. Не твои друзья, а твои враги. Не ты, а они. Те, кого ты
ненавидишь. И ты ничего не чувствуеш
...Закладка в соц.сетях
