Жанр: Политика
Потерянный разум
... бы либеральная
доктрина была хороша для условий Запада (хороша ли она для них, это особый
вопрос), она совершенно не могла привести к успеху в России, какие бы законы ни
принимали Верховный Совет РСФСР или Госдума РФ. Это странное идолопоклонство,
слепая вера в Закон, которую проявили наши интеллигенты, просто пугает.
Дж. Грей пишет о приверженцах неолиберализма: "Его сторонники либо не понимают
роли культуры в поддержании политического порядка и обеспечения легитимности
рыночных институтов, либо отвергают ее как нечто иррациональное. Они убеждены,
что только система общих, обязательных для всех законов, якобы воплощающих
общепринятые представления о правах, - это единственное, что требуется для
стабильности рыночных институтов и либерального гражданского общества. Такая
разновидность либерального легализма не учитывает или отрицает, что рыночные
институты не станут стабильными, - во всяком случае в своем сочетании с
демократическими институтами, - пока они будут расходиться с преобладающими
понятиями о справедливости, нарушать иные важные культурные нормы или оказывать
слишком разрушительное воздействие на привычные ожидания граждан. Короче говоря,
этот либерализм отрицает очевидный факт, что абсолютно свободный рынок
несовместим с социальной и политической стабильностью, в то же время
стабильность самих рыночных институтов с гораздо большей мере зависит от того,
насколько они приемлемы в политическом и культурном отношении, чем от
совокупности правовых норм, призванных определять их рамки и защищать их" (Грей,
с. 201-202).
Идолопоклонством отдает и слепое убеждение в том, что России (СССР) следовало
копировать Запад - сначала в соревновании с ним, потом в имитации его. И эта
тяга к имитации, к отказу от творчества и синтеза, от широкого сравнения разных
вариантов, испытанных в различных культурах, вдруг проявилась с тупой силой
именно в интеллигенции! Ее символом веры стал давно, казалось бы, изжитый в
просвещенном сознании примитивный евроцентристский миф о том, что Запад через
свои институты и образ жизни выражает некий универсальный закон развития в его
наиболее чистом виде. Этот миф используется в западной пропаганде и
психологических войнах - а у нас его носителем стала интеллигенция!
Либеральный философ Дж.Грей пишет: "Вместо того, чтобы упорствовать в своей
приверженности несостоятельному проекту апологетического либерального
фундаментализма, следует признать, что либеральные формы жизни сообщества
принимают по воле случая и сохраняют благодаря идентичности, сформировавшейся у
индивидов в силу того же исторически случайного стечения обстоятельств, причем
своим случайным характером и идентичность, и судьба либеральных сообществ ничем
не отличаются от всех других. Тем самым мы признаем, что либеральные убеждения и
либеральные культуры - это конкретные социальные формы, которым не положено
никаких особых привилегий ни со стороны истории, ни со стороны человеческой
природы" (Грей, с. 167).
Выбор за образец для построения нового общества именно Соединенных Штатов
Америки - страны, искусственно созданной на совершенно иной, нежели в России,
культурной матрице - не находит никаких рациональных объяснений. Трудно сказать,
какие беды нам пришлось бы еще испытать, если бы у реформаторов действительно
хватило сил загнать нас в этот коридор.
Этот выбор поражает западных либералов. Дж. Грей пишет: "Значение американского
примера для обществ, имеющих более глубокие исторические и культурные корни,
фактически сводится к предупреждению о том, чего им следует опасаться; это не
идеал, к которому они должны стремиться. Ибо принятие американской модели
экономической политики непременно повлечет для них куда более тяжелые культурные
потери при весьма небольших, чисто теоретических или абсолютно иллюзорных
экономических достижениях" (Грей, с. 192).
И ведь в этом сходятся и английский либерал Дж. Грей, и основоположники
современной русской культуры! Гоголь в своих размышлениях о Западе страдал не
только от страха за судьбу России, но и при виде угрозы душе европейца. А
поскольку уже было ясно, что США стали наиболее полным выразителем нового духа
Запада, о них он и сказал, перефразируя Пушкина: "Что такое Соединенные Штаты?
Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не
стоит"370.
Надо к тому же вспомнить, что, в отличие от образованного слоя, массовое
сознание СССР вовсе не было так жестко привязано к ориентации на США - люди без
высшего образования разумно считали, что для нашей страны гораздо полезнее было
бы поучиться реформам у стран Юго-Восточной Азии. Это показали широкие опросы
1989-1990 гг. Ориентация на зарубежный опыт расщепляется так резко, что можно
даже говорить о двух противоположных векторах. В "общем" опросе населения СССР в
1989-1990 гг. (опрос в "выборке") опыт Японии назвали самым ценным 51,5%, а в
опросе через "Литературную газету" (пресс-опрос), то есть среди интеллигенции, -
только 4%! При этом социологи уточняют: "Те, кто назвал ценным для нашей страны
опыт США, в пресс-опросе чаще называют в ряду главных событий года (в сравнении
с упомянувшими другие страны) возвращение доброго имени академику Сахарову (31%,
в аналогичной группе по выборке - 6%), возникновение народных фронтов (14%, в
подобной же группе по выборке - 3%). Иначе говоря, ориентация на достижения США
предполагает более активную заинтересованность в процессах демократизации,
политического обновления страны. Япония же крайне редко называется сторонниками
политических реформ"371.
Однако несмотря на явную ориентацию массового сознания на опыт Азии (Япония и
Китай в сумме набрали 63,5% высших оценок в общей выборке) наши реформаторы,
начиная с Явлинского и кончая нынешними, пошли за "чикагскими мальчиками", как
за крысоловом с его дудочкой. Никаких интеллектуальных ресурсов не было
направлено на изучение, обсуждение и освоение опыта модернизации и рыночных
реформ в азиатских странах, никаких усилий не было сделано для сохранения там
тех прочных позиций, которые кропотливо создавались в советское время. Ценным
для нас опытом Японии, Китая, Кореи просто пренебрегли. Американские эксперты
пишут: "За пренебрежение восточно-азиатской моделью постсоциалистические страны
уплатили очень высокую цену. Ведь по крайней мере два краеугольных камня
восточно-азиатского "чуда" имелись также в России и Восточной Европе: высокий
уровень образования и равномерность распределения доходов" (Эмсден, с. 76).
Тотальная ориентация российских реформаторов на Запад была вдвойне неразумной
оттого, что тот Запад, утопический образ которого создавался в пропагандистских
целях во время холодной войны и перестройки, разрушается вместе с советской
системой, ибо он, как ее антагонист, в большой мере и был порождением холодной
войны. Куда собирались и собираются "входить" наши режимы от Горбачева до
Путина? Уже в 1990 г. обнаружился глубокий кризис всех западных институтов,
симптомом которого стали "странные войны" и еще более странные рассуждения
политиков. Образец растаял в воздухе, а за ним все равно тянутся, поощряемые
западными политиками параноидального типа, хотя и внешне разными, вроде Клинтона
и Буша.
Дж.Грей пишет об этом провале в логике: "Те, кто формирует общественное мнение и
делает политику на Западе, говоря о посткоммунистических государствах в
переходный период, практически единодушно предполагают, что перестройка этих
государств происходит по западному образцу, и их интеграция в целостный
международный порядок опирается на власть и институты Запада. В основе этой
почти универсальной модели лежат анахроничные и абсолютно изжившие себя
допущения... Подобного рода допущения игнорируют обусловленность этих институтов
особой стратегической ситуацией времен холодной войны, а также тот факт, что по
мере дезинтеграции послевоенного мироустройства они все больше утрачивают для
нас привлекательность... Сегодня ситуация такова, что на Западе нет ни одной
достаточно стабильной системы институтов, куда на практике могли бы
интегрироваться бывшие коммунистические государства. Реальной перспективой
здесь, скорее всего, является прямо противоположная тенденция, ведущая к
распространению экономического и военного хаоса постсоветского мира на Запад"
(Грей, с. 75-77).
Более того, на исходе неолиберальной волны обнаружилась глубина того кризиса
западной экономической системы, который был не создан, но усугублен
неолибералами. Холодная война, которая сплачивала Запад как цивилизацию и как
общество, после ее внезапного прекращения создала вакуум, который было нечем
заполнить. Запад болен - как же можно было нашей огромной стране брать его в
этот момент за образец!
Дж.Грей продолжает высказанную выше мысль: "Поистине самая изощренная и жестокая
ирония истории заключается в том, что кризис легитимности институтов западного
рынка, которого неомарксистские теоретики вроде Хабермаса напрасно ждали в
течение десятилетий экономического процветания и холодной войны, по-видимому,
наступает теперь, в новом историческом контексте, уже в отсутствие враждебного
соседства Советов" (Грей, с. 80). В другом месте он развивает эту мысль так:
"Саморазрушение либерального индивидуализма, которое Йозеф Шумпетер предвидел
еще в 40-х годах ХХ века, скорее всего, произойдет быстро, особенно теперь,
когда крах Советского Союза лишил западные институты легитимности, придаваемой
им соперничеством с системой-антагонистом, и когда восточно-азиатские общества
более не связаны ограничениями послевоенного устройства и могут идти собственным
путем развития, все меньше заимствуя западный опыт" (Грей, с. 170).
И уж совсем глупо (если отбросить версию о злом умысле) было для политиков
ориентироваться в своих реформах на Запад в условиях спада производства и
ухудшения жизни большинства населения. Ибо Западный образ жизни если и терпим,
то только при росте благосостояния. Любое снижение уровня жизни, даже по нашим
меркам вообще незаметное, Запад переживает исключительно болезненно. Вот тогда
здесь верх берет иррациональность, вплоть до безумия - и появляются бесноватые
фюреры, скинхеды или неолибералы. Дж. Грей пишет: "Именно смутное или негласное
признание факта, что перед рыночными институтами в пору низкой эффективности
экономики всегда встает проблема легитимности, и привело многих
фундаменталистски настроенных идеологов экономического либерализма к
необходимости поступиться рационалистической чистотой доктрины и соединить ее с
определенными разновидностями морального или культурного фундаментализма" (Грей,
с. 202).
Заметим, что в болезненной форме, с отходом от рациональности произошло в среде
интеллигенции и крушение западнической иллюзии. Уже летом 1994 г. социологи
ВЦИОМ пишут: "На протяжении последних лет почвеннические сантименты
характеризовали прежде всего необразованную публику. Теперь наиболее яростными
антизападниками выступили обладатели вузовских дипломов, в первую очередь
немолодые. (Респондент этой категории ныне обнаруживает врагов российского
народа на Западе вдвое чаще, чем даже такая, преимущественно немолодая и
традиционно консервативная среда, как неквалифицированные рабочие).
Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим
энтузиазмом горбачевскую политику "нового мышления" и оказала ей наибольшую
поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние
образованные люди более молодого возраста"372. Здесь интересна именно
неустойчивость сознания интеллигенции "перестроечного" времени. А по сути
проблемы молодежь вскоре подтянулась к старшим. В январе 1995 г. 59% опрошенных
(в "общем" опросе) согласились с утверждением "Западные государства хотят
превратить Россию в колонию" и 55% - что "Запад пытается привести Россию к
обнищанию и распаду". Но уже и 48% молодых людей с высшим образованием высказали
это недоверие Западу373.
Однако можно сказать, что перечисленные выше ошибочные шаги к принятию общей
доктрины реформ имели все же преходящий характер. Да, Запад сейчас болен. Да, у
Японии многому можно было бы научиться. Но все же главный вектор - к буржуазному
обществу, к рыночной экономике, от этого под сомнение не ставится! Чем же он
плох для нашей Святой Руси?
В действительности именно в ответе на этот фундаментальный вопрос наши
реформаторы совершили самые грубые нарушения норм рациональности. То
меньшинство, которое рвалось и дорвалось к собственности и надеется влиться в
ряды "золотого миллиарда", действовало вполне рационально, хотя и
недобросовестно. Удивительно то, что в буржуазный энтузиазм впала интеллигенция,
которая всегда претендовала на то, чтобы быть нашей духовной аристократией,
хранительницей культурных ценностей России. Как получилось, что она вдруг
оказалась охвачена тупым, неразумным мировоззрением мещанства и стала более
буржуазной, нежели российская буржуазия начала ХХ века? Еще более удивительно,
что при этом в ней усилились и утопические, мессианские черты мышления. Быть
мещанином и в то же время совершенно непрактичным - ведь это болезнь сознания
почти смертельная.
Как представляла себе интеллигенция свое собственное бытие в буржуазном
обществе, если бы его действительно удалось построить в России? Ведь сам этот
культурный тип там никому не нужен. Й.Шумпетер писал: "Буржуазное общество
выступает исключительно в экономическом обличье ; как его фундаментальные черты,
так и его поверхностные признаки - все они сотканы из экономического
материала"374. Напротив, русская интеллигенция - явление исключительно
внеэкономическое. Она могла и может существовать только в "культуре с символами"
(Гегель), то есть в обществе в основном небуржуазном. Она может жить только в
идеократическом государстве, пусть и под гнетом этого государства и с постоянной
фигой в кармане. Ну уродился на нашей земле такой странный культурный тип,
интеллигенция, все над ним подшучивали, и в то же время лелеяли. Если бы
интеллигенция, бурно поддержав Горбачева и Ельцина, сознательно желала бы своего
уничтожения и растворения в массе ларечников и нищих - куда ни шло. В этом
социальном самоубийстве было бы даже нечто героическое. Но ведь все было не так!
Наши интеллектуалы так и мечтали остаться аристократией, при государственной
кормушке, так же служить "инженерами человеческих душ" - но чтобы вне их круга
экономика была бы рыночной, а общество буржуазным. Чему только их учили в
университетах и аспирантурах?
Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой
несовместима. Лэш пишет: "[Рынок] оказывает почти непреодолимое давление на
любую деятельность с тем, чтобы она оправдывала себя на единственно понятном ему
языке: становилась деловым предприятием, сама себя окупала, подводила
бухгалтерский баланс с прибылью. Он обращает новости в развлечение, ученые
занятия в профессиональный карьеризм, социальную работу в научное управление
нищетой. Любое установление он неминуемо превращает в свои образ и подобие"375.
Более того, в главном все это растолковал уже Адам Смит, который предупреждал об
опасности трагического обеднения всей общественной жизни под воздействием рынка.
Дж.Грей цитирует такое резюме этих рассуждений Адама Смита: "Таковы недостатки
духа коммерции. Умы людей сужаются и становятся более неспособными к возвышенным
мыслям, образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум
незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет. Исправление
таких недостатков было бы целью, достойной самого серьезного внимания" (Грей, с.
194).
Надо отдать должное - Запад приложил огромные усилия, чтобы компенсировать эти
недостатки "духа коммерции". Но ведь российские реформаторы не просто
пренебрегли опытом этих усилий Запада, они проявили к этим усилиям и стоящим за
ними культурным и политическим течениям поразительную ненависть и агрессивность.
Надо было очень постараться, чтобы в обществе с высоким уровнем массовой
культуры, как СССР, привести к рычагам и явной, и теневой власти самые темные и
злобные слои и субкультуры - все то, что в нашем обществе олицетворяло антиПросвещение.
Реформаторы и стоящие за ними социальные группы сумели перенять у Запада именно
то, что сегодня и там разрушает их духовные, в том числе либеральные, ценности и
установления. Дж.Грей отмечает важнейший для нашей темы процесс: "Существуют и
возможности выбора ценностей, и истинные блага, и подлинные формы процветания
человека, основанные на социальных структурах нелиберальных обществ. Из
либеральных обществ такие ценности вытесняются или вышибаются, или они
существуют лишь как слабые тени самих себя, - стоит лишь разрушиться социальным
структурам, на которых они основаны... Чего стоит интеллектуальная свобода, если
обладающие ею граждане живут в условиях городского окружения, вернувшегося в
"естественное состояние"? Какова ценность выбора, если этот выбор осуществляется
в социальной среде, близкой, как в некоторых городах США, к состоянию "войны
всех против всех" по Гоббсу, - ведь там почти нет достойного выбора?... Из моих
рассуждений следует, что западные либеральные формы жизни, в сущности, не всегда
достойны лояльности: не обязательно именно они наилучшим образом соответствуют
требованиям универсального минимума нравственных принципов, и их принятие иногда
влечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры" (Грей, с. 164,
169, 172).
Вот чем оборачивается для нас ошибка интеллигенции. Мало того, что она
поддержала и на время легитимировала проект, который закончится неминуемым
крахом со страшными последствиями для населения. До того, как это произойдет,
бесплодное "принятие либеральных форм жизни" с большой вероятностью "повлечет за
собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры". Каких трудов и жертв нам
будет стоить возрождение этих форм культуры, да и все ли мы сможем восстановить!
В ухудшенном виде повторился интеллектуальный и духовный дефект мировоззрения
российской либеральной интеллигенции, который уже и в начале ХХ века привел к
катастрофическим последствиям - непонимание культурного аспекта имитации Запада.
А ведь об этом предупреждали русские философы. Вот что писал в 1926 г. философ
("евразиец") Г.В.Флоровский об интеллигентах-западниках той формации: "Духовное
углубление и изощрение им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно
вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих
себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Им кажется, что в годину
испытаний надо все духовные, религиозные и метафизические проблемы на время
оставить в стороне, как ненужную и никчемную роскошь. Они со странным
спокойствием предсказывают и ожидают будущее понижение духовного уровня России,
когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия. Они
даже радуются такому прекращению беспочвенного идеализма" ("Вопpосы философии",
1990, № 10)376. Ну не о сегодняшних ли интеллектуалах-реформаторах это сказано?
Сами же российские либералы признают, почти со скрежетом зубовным, что по своим
фундаментальным чертам наше общество относилось к типу традиционных обществ,
причем за советский период эти его черты еще усилились, несмотря на быструю
модернизацию производства и быта. Для такого общества важнейшим условием его
здоровья и самой жизни является историческая память, задающая культурные и
нравственные нормы. Как же можно было избрать для РФ неолиберальную программу
реформ, если именно разрушение исторической памяти является самым очевидным
следствием этой программы! Ведь это покушение на убийство российского общества,
пусть и по халатности и незнанию.
Дж.Грей пишет о последствиях неолиберальной волны на Западе: "Приняв
неолиберальную программу непрерывной институциональной революции за основу своей
деятельности, современные консерваторы не только отказались от любых претензий
на роль гарантов преемственности национальной жизни, они еще и связали свои
судьбы с политическим проектом, вне всякого сомнения обреченным на поражение"
(Грей, с. 174).
А вот его вывод более общего характера: "Навязывая людям режим непрерывных
преобразований и вечной революции, не знающие пределов в своем развитии рыночные
институты истощают запасы исторической памяти, от которых зависит культурная
идентичность... Утрата исторической памяти, вызванная глобальным развитием
рыночных сил, с любых истинно консервативных, да и осмысленно либеральных
позиций, будет расценена как своего рода культурное обнищание, а вовсе не одна
из стадий пути к единой цивилизации" (Грей, с. 210).
Разрушение системы нравственных ориентиров наряду с социальным бедствием
повлекло за собой в РФ взрыв массовой преступности. Ее жертвы, включая саму
вовлеченную в преступность молодежь, ежегодно исчисляются миллионами - и это
только начало нашего страшного пути. Ведь раскручивается маховик наркомании,
который скоро сам создаст для себя двигатель - и остановить его будет очень
трудно. Но ведь ко всему этому приложили свою честную руку наши интеллигенты -
врачи и инженеры, научные работники и учителя. Благодаря их поддержке преступное
сознание заняло господствующие высоты в экономике, искусстве, на телевидении.
Рынок, господа! Культ денег и силы! И ничего в этом не было неизвестного -
просто не хотели знать и слушать.
Дж.Грей пишет: "Только проявив героическую волю к самообману или просто
банальную нечестность, британские консерваторы могли не разглядеть связи между
невиданным доселе уровнем преступности и реализуемыми с 1979 года рыночными
мерами, которые явились грубым попранием интересов сложившихся общностей и
привычных ценностей. И только не менее усердный самообман или нежелание знать
всю правду до конца не позволили консерваторам увидеть связь между
экономическими переменами, которые были усилены и ускорены их собственной
политикой, и ростом многочисленных проявлений нищеты, различных групп бедности,
огульно и бездушно объединенных рыночниками в броскую, но вводящую в глубокое
заблуждение категорию "низшие слои населения (underclass)" (Грей, с. 176-177).
Что же теперь заламывать руки, ужасаясь детской преступности и детскому цинизму.
Вспомните, как хотелось раскованности, плюрализма, свободы самовыражения - и как
издевались над скучным советским телевидением. Помогли порно- и наркодельцам
совершить культурную революцию, необходимую для слома советского
жизнеустройства, так имейте мужество и силу увидеть последствия - это тоже норма
рациональности. Без нее ни о каком лечении и речи быть не может.
На Западе уже в середине неолиберальной волны был сделан определенный вывод.
Американский культуролог и историк образования Кристофер Лэш пишет: "В наше
время все яснее становится видно, что цена этого вторжения рынка в семью
оплачивается детьми. При обоих родителях на рабочем месте и в бросающемся в
глаза отсутствии более старшего поколения семья теперь не способна оградить
ребенка от рынка. Телевизор, по бедности, становится главной нянькой при
ребенке. Его вторжение наносит последний удар по едва теплящейся надежде, что
семья сможет предоставить некое убежище, в котором дети могли бы воспитываться.
Сейчас дети подвергаются воздействию внешнего мира с того возраста, когда
становятся достаточно большими, чтобы без присмотра оставаться перед телеящиком.
Более того, они подвергаются его воздействию в той грубой, однако
соблазнительной форме, которая представляет ценности рынка на понятном им
простейшем языке. Самым недвусмысленным образом коммерческое телевидение ярко
высвечивает тот цинизм, который всегда косвенно подразумевался идеологией рынка"
(Лэш, с. 78-79).
Снова подчеркну, что растлевающее воздействие телевидения образует кооперативный
эффект с одновременным обеднением населения. В ходе рыночной реформы в РФ
сильнее всего обеднели именно дети (особенно семьи с двумя-тремя детьми). И
глубина их обеднения не идет ни в какое сравнении с бедностью в Великобритании
или США. А вот что там принесла неолиберальная реформа: "Самым тревожным
симптомом в каком-то смысле оказывается обращение детей в культуру преступления.
Не имея никаких видов на будущее, они глухи к требованиям благоразумия, не
говоря о совести. Они знают, чего они хотят, и хотят они этого сейчас.
Отсрочивание удовлетворения, планирование будущего, накапливание зачетов - всё
это ничего не значит для этих преждевременно ожесточившихся детей улицы.
Поскольку они считают, что умрут молодыми, уголовная мера наказания также не
производит на них впечатления. Они, конечно, живут рискованной жизнью, но в
какой-то момент риск оказывается самоцелью, альтернативой полной безнадежности,
в которой им иначе пришлось бы пребывать... В своем стремлении к немедленному
вознаграждению и его отождествлении с материальным приобретением преступные
классы лишь подражают тем, кто стоит над ними. Нам, следовательно, нужно
спросить себя, чем объясняется это массовое отступничество от норм личностного
поведения - вежливости, трудолюбия, выдержки, - когда-то считавшихся
обязательными для демократии?" (Лэш, с. 169).
Наконец, надо признать, что сам выбор неолиберальной модели реформ в РФ означал
радикальный отказ от тех демократических идеалов, которые привлекли
интеллигенцию к участию в перестройке. Как этого можно было не заметить? Мало
того, что большинство населения явно не поддержало постулаты реформы (это можно
было списать на реакционную психологию "совка", не понимающего своего счастья).
Радикальный слом привычных форм жизнеустройства, предполагаемый программой МВФ,
заведомо, теоретически, противоречил интересам большинства. Не случайно
символами политики неолиберализма были ковбой Рейган, "железная леди" и Пиночет.
Не будем приводить разумные и печальные предупреждения социал-демократов вроде
Улофа Пальме, вот что пишет либерал Дж.Грей: "Больше, чем в свободе
потребительского выбора, человек нуждается в культурной и экономическо
...Закладка в соц.сетях
