Жанр: Политика
Добыча
...ны:
более низкую для саудовцев и их союзника, Объединенных Арабских Эмиратов, и
более
высокую для одиннадцати других членов организации. Когда же другие экспортеры
выдвигали
обоснования для повышения цен, саудовцы в знак протеста увеличивали добычу,
добиваясь тем
самым понижения цен. Однако в ходе этой борьбы они сделали одно обескураживающее
открытие: их способность к устойчивому увеличении производства оказалась не так
высока, как
это ранее предполагалось.
ЯМАНИ
Во всех маневрах саудовцев всеобщее внимание привлекал один человек - Ахмед
Заки
Ямани. Для мировой нефтяной промышленности, политиков и государственных
деятелей, для
журналистов и вообще для всего мира Ямани стал представителем и, по сути дела,
символом
новой эры - эры нефти. Его лицо с огромными ясными, казалось, немигающими
глазами,
подстриженной, слегка вьющейся ван-дейковской бородкой было знакомо всему миру.
Но
мировое общественное мнение, стремясь к упрощению и постоянному поиску главных
действующих лиц, а также не зная непрозрачную политическую структуру Саудовской
Аравии,
не всегда понимало его роль и приписывало ему большую власть, чем у него в
действительности была. Ведь в конечном счете он был лишь представителем
Саудовской
Аравии, хотя и чрезвычайно значительным. У него не было власти диктовать или
единолично
определять саудовскую политику, онмог лишь ее оформлять. Его стиль в дипломатии,
блестящие способности аналитика и искусство вести переговоры, умение общаться с
прессой
- все это давало ему огромное влияние. Его силу укрепляло и время, тот простой
факт, что он
находился у истоков власти более длительный период, чем кто-либо другой.
Хотя Ямани часто называли "шейхом", в данном случае этот титул был
почетным, данью
уважения к выдающимся деятелям незнатного происхождения, одним из которых он
был. По
происхождению Ямани был хиджази, горожанин из района более светского торгового
побережья Красного моря в провинции Хид-жаз. Северная часть Саудовской Аравии,
провинция Неджд, в отличие от Хиджа-за была более изолированной от мира и
состояла из
разбросанных в пустыне княжеств, которые в свое время обеспечили поддержку Ибн
Сауду и
которые считали своим центром Эр-Рияд. Ямани родился в Мекке в 1930 году, в том
самом
году, когда Сент-Джон Филби убедил короля Ибн Сауда, что единственный выход из
тяжелейшего финансового положения королевства - дать разрешение на разведку
нефти и
других полезных ископаемых. В детстве Ямани по улицам Мекки ходили верблюды, а
вечерами
читать он мог либо дома при свете керосиновой лампы, либо отправляясь в мечеть,
где было
проведено электричество.
И его дед, и его отец были религиозными проповедниками и исламскими
учеными-правоведами. Одно время отец Ямани был великим муфтием в Голландской
Ост-Индии и Малайе. Такое сочетание знаний и религиозного рвения определило
мировоззрение Ямани и его интеллектуальное развитие. После возвращения отца в
Саудовскую
Аравию дом семьи в Мекке стал местом сбора его учеников. "Это были в основном
известные
правоведы, они обсуждали с отцом законы и различные случаи в юридической
практике, -
позднее говорил Ямани. - Я начал прислушиваться к их спорам и после того, как
они уходили,
мы с отцом часто засиживались допоздна - он наставлял меня и критиковал мои
высказывания".
Способности Ямани были отмечены еще в школе. Он уехал учиться в Каирский
университет, а затем поступил на юридический факультет Нью-йоркского
университета.
Окончив его, он провел год, изучая международное право, в Гарвардской школе
права. У него
выработалось интуитивное понимание психологии Запада, он научился общаться с
американцами и чувствовать себя при этом совершенно свободно. Вернувшись в
Саудовскую
Аравию, он основал первую в стране юридическую контору. Выполняя обязанности
советника
в различных правительственных учреждениях, он подготовил контракт на
предоставление в
1957 году концессии японскому консорциуму "Арабиан ойл", который вклинился в
ряды
нефтяных монополий, действующих в Саудовской Аравии.
Ямани выступал также с комментариями по юридическим вопросам в различных
газетах.
Именно это и привлекло к нему внимание такого важного патрона как молодой принц
Фейсал,
второй сын короля Ибн Сауда. Фейсал предложил Ямани стать его советником по
юридическим
вопросам. В 1962 году, когда Фейсал вышел победителем в борьбе за власть со
своим братом
Саудом, одним из его первых действий было увольнение нефтяного министра,
националиста
Абдуллы Тарики и назначение на этот пост тридцатидвухлетнего Ямани. Ямани в свою
очередь, первым делом положил конец конфронтации Тарики с "Арамко" и приступил к
достижению тех же самых конечных целей - только с большей тонкостью и
искусством, а
также эффективностью. "Верните нам Тарики, с его демагогией и неистовством, -
восклицал
один из директоров "Арамко". - Ямани своей мягкостью и аргументированными
доводами
прижимает нас к стенке".
Ко времени объявления в 1973 году нефтяного эмбарго Ямани уже в течение
одиннадцати
лет был министром нефтяной промышленности и приобрел огромный опыт и мастерство
в
дипломатии, к тому же он обладал исключительным талантом вести переговоры.
Говорил он
спокойно, вполголоса, что заставляло оппонентов прислушиваться, стараясь не
пропустить ни
одного его слова. Он почти никогда не терял самообладания: чем сильнее был его
гнев, тем
спокойнее он становился. Высокая риторика не была в его стиле. Говоря о чемлибо,
он всегда
следовал законам логики, переходя от одного положения к другому, останавливаясь
на каждом
ровно столько, сколько было необходимо, чтобы выделить его суть, связи,
императивы и
последствия. Все сказанное становилось настолько просто и предельно убедительно,
настолько
поразительно очевидно и неоспоримо, что только сумасшедший или полный идиот мог
с ним не
согласиться. Такой метод изложения своей позиции действовал гипнотически,
зачаровывая и
обезоруживая одних и бессильную ярость вызывая у остальных.
Ямани с большим мастерством пользовался своей почти мистической силой,
умением
выжидать и своим немигающим взглядом. В нужных случаях он просто смотрел на
собеседника, не произнося ни слова и лишь перебирал свои неизменные четки, пока
собеседник, осознав свое поражение, не переходил к другой теме. Играя в шахматы,
он всегда
тщательно обдумывал положение противника и просчитывал свои ходы, которые должны
были
вывести его на желаемую позицию. Будучи искусным тактиком, мастером
маневрирования, как
того требовали краткосрочные задачи внутренней и внешней политики Саудовской
Аравии, он
тем не менее всегда стремился учитывать и долгосрочные перспективы, как это
подобало
представителю страны с небольшим населением, на долю которой приходилась одна
треть всех
мировых запасов нефти. "Как в общественной, так и в личной жизни, во всем, что я
делаю, я
всегда руководствуюсь долгосрочными перспективами, - сказал он однажды. - Как
только
вы начинаете думать категориями краткосрочных задач, вы уже в беде. Такое
мышление - это
тактика для достижения лишь ближайших результатов". На западном мире, по его
мнению,
лежало проклятие - концентрация мышления на сиюминутных задачах, что являлось
неизбежным результатом демократии. По природе Ямани был человеком осторожным,
тщательно взвешивавшим каждый свой шаг. "Я не выношу азартных игр, - сказал он в
1976
году, находясь на вершине славы. - Да, я ненавижу их. Игры губят душу. Я никогда
не был
игроком. Никогда". В нефтяной политике, утверждал Ямани, он никогда не делал
ставку на
игру. "Она всегда преднамеренный риск. Я всегда хорошо все просчитываю. И если
уж я и иду
на риск, это означает, что я предпринял все необходимое для сведения его до
минимума.
Практически до нуля".
Личность Ямани вызывала бурную и не всегда однозначную реакцию. Большинство
считало, что это блестящий государственный деятель, дипломат высшего класса,
прекрасно
разбирающийся во всем, что касается нефти, экономики и политики. "Он был
превосходным
стратегом, - сказал о нем один из тех, с кем он имел дело в течение двадцати
пяти лет. - Он
никогда не шел напролом к цели. Но никогда и не терял ее из виду". На Западе
Ямани стал
воплощением власти ОПЕК и вообще всей той власти, которую дает нефть. Для многих
западных лидеров он был разумным и влиятельным партнером в диалоге и притом
самым
знающим. Для многих представителей общественного мнения он был самым заметным, и
поэтому подвергался критике и насмешкам больше всех других представителей
стран-экспортеров. В самой ОПЕК и в арабском мире некоторые ненавидели его, либо
завидуя
его известности и славе, либо считая, что он слишком близко стоит к Западу, либо
же просто
думая, что ему оказывают слишком большое внимание и уважение. Завистливые
соперники и
критики говорили, что его "переоценивают". Одного из директоров" Арамко", часто
имевшего
с ним дело, больше всего другого поражала в нем способность сохранять "нарочитое
спокойствие".
В высказывании Киссинджера, который также часто встречался с Ямани,
сквозили
скрытое оскорбление и явная неприязнь: "Он казался мне исключительно
сообразительным и
знающим; он мог говорить со знанием дела на многие темы, в том числе и из
области
социологии и психологии. По своему происхождению он не мог в то время занять в
своей
стране место политического лидера - это была прерогатива принцев - а по своему
таланту -
вести жизнь рядового чиновника. Он выдвинулся на посту настолько существенном,
насколько
он был периферийным в осуществлении реальной политической власти в самом
королевстве.
Он стал преимущественно техническим исполнителем".
Ямани был во всем человеком Фейсала, преданным королю, выбравшему его из
всех
остальных. Король в свою очередь относился к нему как к любимому протеже и
награждал
огромными земельными владениями, стоимость которых во время нефтяного бума
колоссально
возросла и которые являлись основой личного состояния Ямани. Близкие и
доверительные
отношения с королем обеспечивали Ямани полную свободу действий, хотя в конечном
счете
всегда под контролем Фейсала и всегда в пределах, определенных королевской
семьей, в
которой наиболее важным членом, после самого короля, когда речь шла о нефтяной
политике,
был его сводный брат, принц Фахд.
В марте 1975 года Ямани сопровождал нефтяного министра Кувейта на аудиенцию
с
королем Фейсалом. Вместе со всеми в небольшой тронный зал вошел и один из
племянников
Фейсала, и когда кувейтянин склонился перед королем, он выступил вперед и
выстрелил
несколько раз Фейсалу в голову, убив его практически мгновенно. Одни говорили,
что это была
месть за брата, который десять лет назад в знак протеста против введения в
стране телевидения
возглавил нападение фундаменталистов на телестудию и был убит. Другие считали,
что этот
молодой человек попал под пагубное влияние крайне левых. Третьи, что он был
просто
психически ненормален, что еще студентом в штате Колорадо, в США он обвинялся в
продаже
ЛСД и в момент убийства находился под влиянием наркотиков.
А в декабре того же года международный террорист Карлос, хорошо известный
фанатик-марксист из Венесуэлы, во главе группы из пяти человек совершил
террористический
акт в здании на Карл Люгер-Ринг, где проходило совещание министров стран ОПЕК. В
первые
же минуты три человека были убиты, а остальные взяты в заложники. Террористы
вывезли их
сначала в Алжир, затем переправили в Триполи, затем снова в Алжир, ни на минуту
не
прекращая угроз покончить с ними. Снова и снова они повторяли, что двое из
нихуже давно
приговорены к смерти: иранский нефтяной министр Джамшид Аму-зегар и Ямани - их
главная цель и добыча. Во время перелетов Ямани в ожидании смерти лишь перебирал
свои
четки, произнося про себя суры Корана. Через сорок восемь часов после нападения
в Вене
испытание смертью закончилось, исполнение смертного приговора было отложено -
заложников освободили, в том числе и Ямани. Некоторые считали, что какая-то
группировка
одного из арабских правительств помогала террористам и, возможно, даже обещала
им
крупную сумму в качестве награды.
После событий 1975 года Ямани по вполне понятным причинам стали
преследовать
вопросы обеспечения безопасности. После убийства Фейсала у него уже не было той
свободы
действий, которой он пользовался прежде. Преемником Фейсала стал его сводный
брат Халид,
не производивший впечатление сильного короля и к тому же у него было больное
сердце. Фахд
стал наследным принцем и заместителем премьер-министра. Он был главным лицом,
определявшим нефтяную политику, и теперь ему подчинялся Ямани. Для внешнего мира
Ямани
по-прежнему оставался фигурой номер один, но в Саудовской Аравии такой фигурой
был
осторожный и предусмотрительный принц Фахд - ему принадлежало последнее слово в
политике. В своих официальных выступлениях Фахд давал ясно понять, что
несогласие с
повышением цен на нефть было позицией не только одного Ямани, а всей саудовской
политики. Дальнейшее повышение цен, заявлял он, приведет к "экономическому
бедствию". В
1977 году на официальной встрече с президентом Картером в Вашингтоне Фахд пошел
настолько далеко, что настойчиво убеждал американского президента оказать
давление на две
другие страны ОПЕК - Иран и Венесуэлу - чтобы не допустить дальнейшего повышения
цен.
Временами политика саудовцев вызывала ярость других экспортеров и град
злобных
нападок, которые осторожно направлялись в адрес Ямани и не затрагивали
королевскую семью.
"Если вы послушаете иранское радио или почитаете иранские газеты, вы узнаете,
что я - это
сам дьявол", - вздыхая, говорил Ямани. Одна из ведущих газет в Тегеране называла
Ямани
"марионеткой в руках капиталистических кругов и предателем не только своего
короля и своей
страны, но и всего "третьего мира", в том числе и арабского". А министр нефтяной
промышленности Ирака заявил, что Ямани состоит "на службе у империализма и
сионизма".
На такие высказывания невозмутимый Ямани обычно отвечал своей загадочной улыбкой
и
пристальным взглядом немигающих глаз.
АМЕРИКАНСКАЯ СТРАТЕГИЯ
Независимо от борьбы внутри ОПЕК, позиции Эр-Рияда и Вашингтона по ценовому
вопросу были одинаковы. При администрациях Никсона, Форда и Картера США
последовательно выступали против повышения цен, считая, что с каждым разом оно
еще более
обостряет положение в мировой экономике. Но добиваясь снижения цен, Вашингтон не
хотел
прибегать к насильственным мерам. "Единственный путь радикально снизить цены -
это
начать широкомасштабную политическую войну против таких стран, как Саудовская
Аравия и
Иран, что в случае их отказа от сотрудничества заставит их рисковать своей
политической
стабильностью и, возможно, безопасностью, - пояснял в 1975 году Киссинджер,
бывший во
время администрации Форда государственным секретарем. - Это слишком дорогая
цена, даже
и для непосредственного снижения цен на нефть. Если в Саудовской Аравии это
приведет с
падению существующего строя и к власти придет новый Каддафи, или же будет
разрушен
имидж Ирана, как страны, способной противостоять давлению извне, то откроется
путь для
политических тенденций, которые похоронят все экономические задачи". К тому же
были
некоторые опасения, что экспортеры нефти внезапно сами резко снизят цены и таким
образом
подорвут работы над дорогостоящими новыми проектами, как, например, в Северном
море. В
результате в Международном энергетическом агентстве обсуждался вопрос об
установлении
"минимальной безопасной цены", которая обеспечила бы защиту дорогостоящих
инвестиций
по развитию энергетики в западном мире от резкого, возможно, вызванного
политическими
мотивами снижения мировых цен
Главной задачей Вашингтона было обеспечение стабильности, и он решительно
выступал
против дальнейшего повышения цен, опасаясь, что оно поддержит инфляцию, нанесет
урон
мировой системе платежей и торговли и замедлит темпы экономического роста. Перед
каждым
совещанием стран ОПЕК Соединенные Штаты засылали к заинтересованным сторонам
многочисленных эмиссаров. Вооруженные кипами телеграмм с последними
статистическими
данными по инфляции и энергопотреблению, они вели энергичную работу против
дальнейших
повышений. Конечно, иногда из огромных соперничавших ведомств, формировавших и
внешнюю, и внутреннюю политику США, поступали и крайне противоречивые указания.
Временами саудовцы даже подозревали, что Соединенные Штаты, тайно договорившись
с
шахом о повышении цен, намеренно вводят их в заблуждение. На деле же Никсон,
Форд и
Киссинджер, учитывая присутствие других стратегических соображений, не хотели
слишком
сильно давить на шаха. Более того, в американской внутренней политике не было не
только
консенсуса, но и шла ожесточенная борьба, в результате которой в середине
семидесятых годов
энергетика стала политическим вопросом первого плана. Однако на международной
арене
главной задачей политики США было вернуть ценам стабильность и позволить
инфляции
снижать их. В погоне за такой стабильностью Вашингтон использовал все словесные
средства
убеждения, от умасливания и лести до осуждения и открытых угроз.
Использовались и другие, менее явные подходы. Стремясь установить предел
росту цен и
обеспечить дополнительные поставки, Вашингтон подумывал и о партнерстве в
нефтяном
бизнесе ни более, ни менее как с Советским Союзом. И Киссинджер занялся
заключением
сделки "баррель за бушель", согласно которой Соединенные Штаты в обмен на свою
пшеницу
будут импортировать советскую нефть. В октябре 1975 года в Москве были подписаны
предварительные договоренности. Вскоре после этого в Вашингтон прибыли советские
официальные представители для проведения, как оказалось, весьма напряженных
переговоров.
Это был шанс Киссинджера одержать "победу" в его политике американо-советской
разрядки,
которая встречала все большую критику внутри страны и нуждалась в некоторых
победах. К
тому же это означало бы "поражение" ОПЕК, несмотря на всю иронию использования
советской нефти, чтобы вырваться из-под ее власти.
После нескольких дней продолжительных обсуждений, в Вашингтоне наступил
уик-энд, и
русские оказались без каких-либо определенных дел. Для небольшой разрядки "Галф
ойл", у
которой имелись сделки по нефти с СССР, на корпоративном самолете перебросила их
в "Уолт
Дисней уорлд". Во время перелета во Флориду глава советской делегации рассказал,
почему
переговоры идут так трудно: Киссинджер настаивает на максимальном придании им
гласности,
желая поставить ОПЕК в затруднительное положение. Русские с удовольствием бы
продали
свою нефть, они были бы рады не тратить твердую валюту на покупку пшеницы, но
сделка
должна остаться если не секретной, то уже по крайней мере полностью незамеченной
- они не
могут позволить себе у всех на глазах подрывать позиции ОПЕК и национальные
интересы
стран "третьего мира". Существовала также и проблема расчетов. Киссинджер
настаивал,
чтобы американская пшеница оценивалась по мировым ценам, тогда как советская
нефть - на
двенадцать или даже более процентов ниже мировых нефтяных цен. На вопрос о
причине
такого неравенства американцы ответили, что их пшеница имеет уже
сформировавшийся
рынок, а у советской нефти такого рынка нет и чтобы его завоевать, СССР должен
идти на
скидки. В итоге сделка не состоялась. Зато советские представители прекрасно
провели время в
"Диснейленде"4.
Стремление к стабильности цен ставило американцев на путь столкновения с
Ираном.
Ведь именно шах был самым громогласным и влиятельным из ценовых ястребов, и
Соединенные Штаты периодически убеждали его изменить свою ценовую политику.
Однако
стоило президенту Форду выступить с критикой повышения цен, как шах не замедлил
с
ответным ударом. "Никто не может диктовать нам. Никто не смеет грозить нам
пальцем - в
ответ мы сделаем то же самое". Конечно, Иран не менее, чем Саудовская Аравия был
политически и экономически привязан к Соединенным Штатам. Тем не менее, когда
государственные министры, бизнесмены и торговцы оружием толпами прибывали в
Тегеран, и
когда шах продолжал отчитывать западное общество за его слабости и пороки и
грозить ему
всяческими бедами, некоторые в Вашингтоне задавались вопросом, кто был чьим
клиентом.
В начале семидесятых годов Никсон и Киссинджер дали шаху "карт-бланш" в
покупке
американских систем вооружений, даже самых новейших, правда, за исключением
ядерных.
Это входило в "стратегию двух атлантов", принятую в целях обеспечения
региональной
безопасности после ухода Великобритании из Персидского залива. Атлантами были
Иран и
Саудовская Аравия, но Иран, как заметил один американский политик, был явно
"главной
опорой", и к середине семидесятых годово на его долю приходилась половина всех
продаж
американского оружия за границей. Неограниченная свобода закупок оружия вызывала
тревогу
в министерстве обороны - с его точки зрения, Ирану нужна была сильная армия, с
обычными
видами вооружений, а отнюдь не с ультрасовременными системами, которые ему
трудно
освоить и которые могут оказаться в руках у русских. Министр обороны Джеймс
Шлесинджер
лично предупредил шаха, что у Ирана нет технических возможностей освоить такое
огромное
число новых и сложных систем. "В Ф-15 он был просто влюблен", - сказал
Шлесинджер. И
если шах обычно отмахивался от всех предупреждений, то в отношении Ф-15 он
послушался
совета и отказался от его покупки.
Резкая критика шла и со стороны министра финансов Уильяма Саймона. "Шах, -
сказал
он однажды, - просто помешан". Неудивительно, что шах воспринял это как
оскорбление, и
Саймон быстро извинился: его слова были выр ваны из контекста, он говорил
"помешан на
нефтяных ценах", имея в виду "был влюблен", как, например, иногда говорят "быть
помешанным на теннисе или гольфе". В это время американский посол в Тегеране был
в
отъезде, и неприятная миссия объяснять значение слов Саймона досталась
временному
поверенному. Он повторил извинения Саймона министру двора, на что тот ответил,
что
"Саймон, возможно, и хороший торговец облигациями, но в нефти он ничего не
смыслит". А
шах, как говорят, сказал, что он знает английский язык не хуже министра финансов
и отлично
понимает "что именно имел в виду мистер Саймон".
Все же при всех интригах и критике во время президентства Никсона и Форда
удерживался определенный консенсус. Иран был необходимым союзником, игравшим
главную
роль в обеспечении безопасности на Ближнем и Среднем Востоке, и престиж и
влияние шаха
никоим образом не следовало подрывать. Помимо личного расположения к шаху, у
Никсона,
Форда и Киссинджера имелись и стратегические расчеты. В 1973 году он не ввел
нефтяное
эмбарго для Соединенных Штатов, а теперь мог сыграть ключевую роль в
геополитической
стратегии. Саудовцы, говорил Киссинджер коллегам, это - "кошечки". А с шахом
можно
обсуждать вопросы геополитики: ведь у Ирана и Советского Союза общая граница.
В 1977 году с приходом в Белый дом Джимми Картера у шаха возникли основания
для
беспокойства. По словам британского посла в Тегеране, "расчетливый оппортунизм
Никсона и
Киссинджера гораздо больше устраивал шаха"; теперь же два главных направления
политики
Картера - соблюдение прав человека и ограничение на продажу оружия -
непосредственно
угрожали шаху. Однако новая администрация сохранила прошаховскую ориентацию
своих
предшественников. Как позднее писал Гари Сик, бывший при Картере советником по
ближневосточным вопросам в Совете национальной безопасности, "у Соединенных
Штатов не
было готовой стратегической альтернативы сохранению близких отношений с Ираном".
Сближению способствовало и изменение позиции шаха в вопросе о ценах на
нефть. К
тому времени, когда Картер обосновался в Белом доме, шах уже сомневался в
необходимости
дальнейшего повышения цен. Фанатичность и эйфория, поток нефтедолларов и сам
нефтяной
бум разрушали структуру иранской экономики и всего иранского общества.
Результаты были
уже налицо: хаос, расточительство, инфляция, коррупция, а также усиление
политической и
социальной напряженности, расширявшее ряды растущей оппозиции. Росло и число
противников насаждавшейся шахом Великой цивилизации.
В конце 1976 года шах удрученно подвел итоги: "Мы получили деньги, которые
не можем
потратить". Деньги, теперь он был вынужден признать, не являются лекарством, а
скорее
причиной бедствий страны. Повышение цен ему не поможет, так что зачем затевать
конфликт с
Соединенными Штатами, особенно теперь, когда с приходом Картера ему более, чем
когда-либо, необходимо укреплять отношения с Америкой?! На первых порах
администрация
Картера решила следовать "наступательной тактике замораживания цен", как
основной линии в
политике США. Но после визита в Тегеран в мае 1977 года госсекретаря Сайруса
Вэнса,
заверившего шаха, что Соединенные Штаты вовсе не намерены отказаться от
поддержки
Ирана, иранское правительство, к удивлению всех экспортеров и даже собственных
политиков,
выступило за сохранение умеренности цен на нефть. А во время неофициальной
встречи с
министром финансов Майклом Блюменталем шах даже сказал, что Иран "не хочет,
чтобы его
считали ястребом в политике цен". Понял ли шах тенденции наметившихся на рынке
перемен?
И действительно ли главный "ценовой ястреб" стал "голубем"?
В ноябре 1977 года шах отправился в Вашингтон для встречи с Картером. В тот
самый
момент, когда шах прибыл в Белый дом, за оградой возникло настоящее сражение
между
сторонниками и противниками шаха, главным образом обучавшимися в США студентами.
Полиция, применив слезоточивый газ, разогнала демонстрантов. Но пары
слезоточивого газа
дошли и до Южной лужайки, где президент приветствовал шаха. Картер начал моргать
и тереть
глаза, а шах носовым платком вытирал бежавшие по щекам слезы. Этот эпизод был
показан во
всех выпусках последних известий не только по американскому телевидению.
Благодаря новой
либерализации иранцы увидели своего монарха не в столь величественном виде, что
ранее было
абсолютно исключено. Плачущий шах, а также сам факт демонстраций убедили
некоторых
иранцев в том, что Соединенные Штаты предпол
...Закладка в соц.сетях
