Жанр: Стихи
Стихотворения, Поэмы.
...еносцев и мирян, принадлежавших к Ордену, из рейтеров, то есть
кавалеристов - добровольцев или рекрутов, - а также из пехотинцев,
находившихся на жаловании и называвшихся ландскнехтами, фусскнехтами или
кнехтами.
Бронь боевая тяжко облегла // Их мощные, огромные тела... - Почти в
каждом описании битвы летописцы отмечают, что немцы превосходили литовцев
ростом и силой; ударам их копий трудно было противостоять. Кейстут,
Наримунд, а также наиболее сильные рыцари в поединках с немцами не раз
бывали выбиты из седла.
Стр. 262. Вчера на немцев шли мы в топоры... - Топоры и палицы - самое
грозное оружие древних литовцев.
Стр. 263. А если уж вползает к нам в жилшие... - Литовцы чтили ужей,
которых приручали, держали в домах и кормили; подробнее об этом Иоанн
Ласициус Полонус: "De diis Samogitarum": Nutriunt etiam, quasi deos
penates, nigri colons, obesos et quadrupedes serpentes quosdam, givoitos
vocatos" [1 "Вскармливают они еще, словно это были бы домашние божества,
каких-то жирных и четвероногих ужей черного цвета, называемых гивойтосами"
(лат.).]. Еще Стрыйковский наблюдал в свое время пережитки этого древнего
почитания ужей у латышей, а Гвагнин - в деревне Лаваришках, в четырех милях
от Вильно.
Стр. 264. Что Витовту его договора! - Вся речь Литавора - верное
изображение того, что в то время думали о Витовте литовские удельные
князья.
...варяжские болота!.. - земли, прилегающие к Варяжскому, или
Норманнскому, морю, ныне Балтийскому. Исстари политика великих князей
литовских направлена была к тому, чтобы рассаживать своих родственников в
качестве вассалов на землях, завоеванных у неприятеля. Монтвилл, Мендог,
Гедимин дали этому пример.
Стр. 265. ..от финских //Заливов бурных до хазарских вод - то есть от
Балтийского моря до Черного, которое называлось тогда Хазарским.
Но трокский или вильненский дворцы... - Троки с двумя замками, из
которых один был построен на острове посреди озера, были столицей Кейстута,
а затем перешли по наследству к Витовту.
...Под Ковно // Широкий дол открылся предо мной... - В нескольких
верстах от Ковно тянется среди гор долина, покрытая цветами и пересекаемая
ручьем. Это одно из прекраснейших мест в Литве.
Стр. 266. Его поет, как Мендога второго, // За пиршественной чашей
вайделот... - Вайделотами, сигонотами, лингустонами назывались жрецы,
обязанностью которых было при всяких торжественных случаях, особенно же на
осенних празднествах "козла", рассказывать о деяниях предков и воспевать их
подвиги.
Доказательством того, что древние литовцы любили поэзию и создавали
ее, служат старинные песни, до настоящего времени в большом количестве
сохранившиеся в народе, а также свидетельства историков. У Стрыйковского мы
читаем, что при погребении князей жрец воспевал их подвиги, что во времена
Меховиты была распространена песня о князе Зыгмунте, убитом русскими
князьями. Но самую интересную и значительную подробность мы находим в
немецком сочинении "Опыт истории великих магистров", Берлин, 1798. Автор
этого ценного труда, Беккер, цитирует древнюю хронику Винцента Майнцкого,
который был придворным капелланом у великого магистра Дусенера фон Арфберга
и описывал события своего времени (с 1346 г.). В этой хронике мы, между
прочим, читаем о том, как на пиру по случаю избрания великим магистром
Винриха фон Книпроде пел один немецкий миннезингер и был награжден
рукоплесканиями и золотым кубком. Такой радушный прием, оказанный певцу,
соблазнил присутствующего на пиру прусса, по имени Рикселюс: он попросил
разрешения спеть на родном литовском языке и прославил в своей песне
первого литовского короля Вайдевутаса. Великий магистр и крестоносцы, не
понимавшие и не любившие литовского языка, осмеяли певца и преподнесли ему
тарелку пустых орехов. (Коцебу также приводит этот рассказ, но он как будто
сомневается в существовании рукописи хроники Винцента. Однако в Щорсовской
библиотеке среди сочинений гданьских студентов имеется рукопись некоего
Ташке, помеченная 1735 г., в которой автор цитирует хронику Винцента, как
будто напечатанную во Франкфурте, но доказывает, что упомянутый Винцент был
родом не из Майнца, а из Гданьска.) Поэтому не должны вызывать у нас
недоверия утверждения Коцебу и Богуша, что литовская литература была богата
героическими и историческими поэтическими произведениями, если даже до
наших времен дошло мало образцов этой поэзии. Дело в том, что крестоносцы
запретили под угрозой смертной казни всем должностным лицам и близко
стоящим ко двору употребление литовского языка: они изгнали из страны,
равно как цыган и евреев, всех вайделотов, литовских бардов, которые одни
только и знали историю и могли ее воспевать. В Литве же, с принятием
христианства и введением польского языка, песни старых жрецов и родная речь
были постепенно преданы забвению: простой народ, поверженный в рабство и
вынужденный заниматься исключительно хлебопашеством, расставшись с оружием,
забыл и о рыцарских песнях, повторяя лишь больше соответствовавшие его
новому положению заунывные плачи и сельские идиллии. Если же и сохранились
в народной памяти некоторые из героических и исторических песен, то их
распевали только под домашним кровом или при совершении старинных,
связанных с язычеством, обрядов, да и то при соблюдении глубокой тайны.
Симон Грюнау в XVI в. попал случайно в Пруссии на празднество "козла"
и едва спас свою жизнь, клятвенно обещав крестьянам, что не выдаст никому
того, что он услышит и увидит. Тогда, после жертвоприношения, старый
вайделот начал воспевать героев древней Литвы, присоединяя к песне
нравственные поучения и молитвы. Грюнау, хорошо понимавший литовский язык,
утверждает, что не ожидал услышать что-либо подобное из уст литовца, -
такая была в этой песне красота и выразительность.
Стр. 267. С престола прочь Ольгердовича смел? - Витовт изгнал из
Вильно Скиргайло, сына Ольгерда и брата Ягеллы, и сам завладел
великокняжеским престолом.
...Как во время оно // Гонец Крывейта... - У древних литовцев
правление было отчасти теократическое. Жрецы пользовались большим влиянием.
Главный жрец назывался Крыве-Крывейто, или Кирвейто. Летописцы,
утверждавшие, что литовцы происходят от римлян или греков, усматривали и в
этом названии главного жреца греческое происхождение. Местопребывание свое
глава языческого духовенства имел неподалеку от города Ромова в Пруссии,
где потом возникло поселение Гейлигенбейль. Там под священным дубом он
принимал жертвы и оттуда рассылал по стране со своими наказами вайделотов и
сигонтов, вооруженных жезлами в знак того, что они являются гонцами
главного жреца.
Стр. 269. Верхом на жмудском боевом коне... - Жмудские кони, на
которых литовская конница одержала немало побед, вероятно, в свое время не
были такими слабыми, какими мы их видим теперь. Стоит вспомнить в связи с
этим старую литовскую песню о. коне Кейстута:
Татарских коней нет на свете быстрее,
Тевтонских мечей нет на свете острее,
И меч для Кейстута литовцы ковали,
Коня для Кейстута в Литве выбирали.
Лошадка гнедая, невзрачного роста,
А меч из железа, отделанный просто.
Чего же при виде Кейстутовой бурки
Бегут без оглядки и немцы и турки?
На княжеский меч шли с булатом тевтоны,
Булат о железо разбился со звоном,
Татарского хана от жмудской погони
Спасти не сумели и крымские кони.
Кейстутовский меч из железа хоть кован,
Но княжеской силою он заколдован,
И конь его, мчася по бранному полю, -
Кейстутову чует отважную волю.
[Перевод М. Живова]
Стр. 281. Румшишского встречая великана... - Неподалеку от местечка
Румшишек находится самая большая на Немане подводная скала, опасная для
судоходства, прозванная Великаном.
Стр. 284. У храма бога, свищущего в тучах, // И гневного владыки гроз
гремучих... - Перкунас - бог грома в Литве, и Похвист - бог ветра и дождя
на Руси. До настоящего времени в Новогрудке показывают место, где стояло
капище этих богов. Теперь на этом месте воздвигнут костел Базилианов.
Стр. 285. Да сгинет трижды Дитрих фон Книпроде! - Военнопленных,
особенно немцев, литовцы сжигали в жертву богам. Для этого обряда
предназначался вождь или выдающийся благодаря своему роду или мужеству
рыцарь; если в плен попадало несколько рыцарей, тянули жребий, кто должен
быть несчастной жертвой. Например, в своем описании победы, одержанной
литовцами над крестоносцами в 1315 г., Стрыйковский рассказывает: "Когда
Литва и Жмудь за эту победу и богатую добычу, захваченную у разбитого и
разгромленного врага, воздавали богам жертвы и возносили молитвы, они
одного знатного крестоносца Герарда Рудде, войта, или старосту, земли
Самбийской, наиболее именитого из взятых в плен, вместе с конем, на котором
он воевал, с конской сбруей и рыцарским вооружением, сожгли живым на
огромном костре и душу с дымом на небеса отправили, а тело с пеплом по
воздуху рассеяли". Лука Давид рассказывает: "В конце того же века пруссы,
уже принявшие христианство, восстав и убив 4000 немцев, схватили и сожгли
на костре Мемельского комтура".
Стр. 286. Уж тело на костре. Льют молоко, // Медовые выдавливают
соты. - Обычай сжигания тел, распространенный в древности среди многих
народов, сохранялся в Литве вплоть до принятия христианства. Летописцы и в
этом усматривали доказательство происхождения литовцев от греков или
римлян. Погребальные обряды неоднократно описывает Стрыйковский, особенно
же подробно церемонию погребения Кейстута: "Тело его (Кейстута) доставил в
Вильно со всеми княжескими почестямиСкиргайло, брат Ягеллы. Сложив огромный
костер из сухого дерева на виленском кладбище, сделали все приготовления к
сожжению тела согласно их языческим обычаям. Нарядив его в княжеское
облачение со всем его вооружением - саблей, копьем и колчаном, положили
князя на костер, а рядом с ним - верного слугу, живого, лучшего коня, тоже
живого, в сбруе, по паре гончих и легавых собак, соколов, а также рысьи и
медвежьи когти и охотничий рог. Потом, вознеся молитвы, воздав жертвы богам
и воспев подвиги, совершенные им при жизни, зажгли костер из смолистых
дров, и так все тело сгорело; затем собрали пепел и обгоревшие кости и
похоронили в гробу. Таковы были и кончина и погребение славного князя
Кейстута".
Стр. 287. Герой по духу, красотой - жена... - Характер и действия
Гражины могут показаться слишком романтическими и не соответствующими
нравам того времени, поскольку историки рисуют положение женщины в древней
Литве отнюдь не привлекательными красками. Эти несчастные жертвы насилия и
угнетения жили в презрении, обреченные почти на невольничий труд. Но, с
другой стороны, у тех же историков мы находим совершенно
противоположные свидетельства. Так, по утверждению Шютца, на прусских
знаменах и на древних монетах можно было видеть изображение женщины в
короне, из чего можно сделать вывод, что некогда женщина царствовала в этой
стране. Гораздо более достоверны доходящие до позднейших времен предания о
двух знаменитых и боготворимых жрицах Гезане и Кадыне, облачения и реликвии
которых долго еще хранились и в христианских храмах.
Я слышал от знатока древней истории Онацевича, что в рукописи
волынского летописца имеется упоминание о славном подвиге женщин одного
литовского города, которые, после того как мужья их ушли на войну, caми
защищали городские стены, а когда не были в силах противостоять неприятелю,
предпочли добровольную смерть неволе. Нечто подобное упоминает и Кромер,
рассказывая о замке Пуллен. Эти противоречия можно примирить, если учесть,
что род литовский сложился из двух издавна живших вместе, но всегда
несколько отличавшихся друг от друга племен, то есть из туземцев и
пришельцев, кажется, норманнов, и эти последние сохраняли врожденные
чувства уважения и привязанности к прекрасному полу. На основании каких-то
особых, издавна утвердившихся прав или по литовским обычаям женщины этого
племени пользовались особенным уважением со стороны своих мужей. К тому же
презрительное отношение к женщинам и их унижение имело место только в самые
древние, варварские времена. Позднее же, а именно в тот век, к которому мы
относим действие нашей повести, романтический рыцарский дух проявляется все
сильнее. Известно, как мужественный и суровый воин Кейстут любил Бируту,
которую он похитил с опасностью для своей жизни, когда она была посвящена
служению богам, и сделал ее княгиней, несмотря на то, что она была простого
происхождения. Известно также, как жена Витовта ловко и смело освободила
мужа из темницы и спасла его от угрожавшей ему смерти.
И падает в огонь на милый прах // И погибает в дымных облаках. -
Литовцы в случаях тяжелых болезней или больших несчастий имели обыкновение
сжигать себя заживо в своих домах. Первый их король и верховный жрец
Вайдевутас и его преемник кончили жизнь добровольной смертью на костре.
Такое самоубийство в их представлении было чрезвычайно почетным.
ДЗЦДЫ
ОТРЫВОК ЧАСТИ III
ДОРОГА В РОССИЮ
По диким пространствам, по снежной равнине
Летит мой возок, точно ветер в пустыне.
И взор мой вперился в метельный туман, -
Так сокол, в пустынную даль залетевший,
Застигнутый бурей, к земле не поспевший,
Глядит, как бушует под ним океан,
Не знает, где крылья на отдых он сложит,
И чует, что смерть отвратить он не может.
Ни города нет на пути, ни села.
От стужи природа сама умерла.
И зов твой в пустыне звучит без ответа,
Как будто вчера лишь возникла планета.
Но мамонт, из этой земли извлечен,
Скиталец, погибший в потопе великом,
Порой, непонятные новым языкам,
Приносит нам были минувших времен -
Тех дней, когда был этот край обитаем
И с Индией он торговал и с Китаем. -
Но краденый томик из дальних сторон,
Быть может, добытый на Западе силой,
Расскажет, что много могучих племен
Сменилось на этой равнине унылой.
Всё - в прошлом. Стремнины потопа ушли,
Их русла теперь не найдешь на равнине.
Грозою народы по ней протекли -
И где же следы их владычества ныне?
Лишь в Альпах утесов холодный гранит
Минувших веков отпечатки хранит,
Лишь в Риме развалин замшелая груда
Расскажет о варварах, шедших одсюда.
Чужая, глухая, нагая страна -
Бела, как пустая страница, она.
И божий ли перст начертает на ней
Рассказ о деяниях добрых людей,
Поведает правду о вере священной,
О жертвах для общего блага, о том,
Что свет и любовь управляют вселенной?
Иль бога завистник и враг дерзновенный
На этой странице напишет клинком,
Что люди умнеют в цепях да в остроге,
Что плети ведут их по верной дороге?
Беснуется вихрь, и свистит в вышине,
И воет поземкой, безлюдье тревожа.
И не на чем взор задержать в белизне.
Вот снежное море подъемлется с ложа,
Взметнулось - и рушится вновь тяжело, -
Огромно, безжизненно, пусто, бело.
Вот, с полюса вырвавшись вдруг, по равнине
Стремит ураган свой безудержный бег
И, злобный, бушует уже на Эвксине,
Столбами крутя развороченный снег,
И путников губит, - так ветер песчаный
Заносит в пустынных степях караваны.
И снова равнина пуста и мертва,
И только местами снега почернели.
То в белой пучине видны острова -
Из снега торчащие сосны да ели.
А вот - что-то странное: кучи стволов,
Свезли их сюда, топором обтесали,
Сложили, как стены, приладили кров,
И стали в них жить, и домами назвали.
Домов этих тысячи в поле пустом,
И все - как по мерке. А ветер свистящий
Над трубами дым завивает винтом,
Подобно султану на каске блестящей.
Рядами иль кругом - то реже, то чаще -
Стоят эти срубы, и в каждом живут,
И все это городом важно зовут.
Но вот наконец повстречались мне люди,
Их шеи крепки, и могучи их груди.
Как зверь, как природа полночных краев,
Тут каждый и свеж, и силен, и здоров.
И только их лица подобны доныне
Земле их - пустынной и дикой равнине.
И пламя до глаз их еще не дошло
Из темных-сердец, из подземных вулканов,
Чтоб, вольности факелом ярким воспрянув,
Той дивной печатью отметить чело,
Которой отмечены люди Восхода
И люди Заката, вкусившие яд
Падений и взлетов, надежд и утрат,
Чьи лица - как летопись жизни народа.
Здесь очи людей - точно их города, ,
Огромны и чисты. И, чуждый смятенью,
Их взор не покроется влажною тенью,
В нем грусть состраданья мелькнет без следа.
Глядишь на них издали - ярки и чудны,
А в глубь их заглянешь - пусты и безлюдны.
И тело людей этих - грубый кокон,
Хранит несозревшую бабочку он,
Чьи крылья еще не покрылись узором,
Не могут взлететь над цветущим простором.
Когда же свободы заря заблестит, -
Дневная ли бабочка к солнцу взлетит,
В бескрайную даль свой полет устремляя,
Иль мрака создание - совка ночная?
Дороги по голым полям пролегли.
Но кто протоптал их? Возов вереницы?
Купцы ль, караваны ли этой земли?
Царь - пальцем по карте - провел их в
столице.
И в Польше, куда бы тот перст ни попал,
Встречался ли замок, иль дом, или хата -
Их лом разбивал, их сносила лопата,
И царь по развалинам путь пролагал.
В полях не увидишь дорог под снегами,
Но тотчас приметишь их в чаще лесной.
На север уводят они по прямой,
Светлы в полутьме, как река меж скалами.
Кто ездит по ним? Вот выходят полки,
То конница скачет, за нею пехота
Змеей растянулась, за ротою рота,
А там артиллерия - пушки, возки.
И все они посланы царским указом -
Тех гонят с восточных окраин сюда,
Те с Запада вышли, на битву с Кавказом, -
Не знают, зачем, почему и куда,
Не спросят о том. Ты увидишь монгола -
Скуласт, косоглаз, отбивает он шаг,
А далее бледный, больной, невеселый,
Плетется литовский крестьянин-бедняк.
Там ружья английские блещут, там луки,
И дышит калмык на озябшие руки.
Кто их офицеры? Немецкий барон.
В карете ездой наслаждается он,
Чувствительно Шиллера песнь напевает.
И плеткою встречных солдат наставляет.
Француз либеральную песню свистит -
Бродячий философ, чиновный бандит
С начальником занят беседой невинной:
Где можно достать по дешевке фураж?
Пускай перемрет солдатни половина -
Деньгам не ущерб. Если маху не дашь,
Рассудят, что это - казны сбереженье,
Царь орден пришлет и в чинах повышенье.
Но мчится кибитка - и все перед ней
Шарахнулось в сторону: пушки, лафеты,
Пехота и полк кирасир-усачей,
Начальство свои повернуло кареты.
Кибитка несется. Жандарм кулаком
Дубасит возницу. Возница кнутом
Стегает наотмашь солдат, свирепея.
Беги или кони сшибут ротозея!
Кто едет в кибитке? Не смеют спросить.
Жандармы сидят в ней, и путь их - в столицу.
То царь приказал им кого-то схватить.
"Наверное, взят кто-нибудь за границей?
Кто б мог это быть? - говорит генерал. -
Французский король то, саксонский иль прусский?
Кого самодержец не милует русский,
Кого он в тюрьму заточить приказал?
А может быть, в жертву и свой предназначен?
Быть может, Ермолов жандармами схвачен?
Кто знает! Бесстрашен и горд его взгляд.
Хоть он на соломе сидит, как в темнице.
Из крупных, как видно! За ним вереницей
Возки, точна свита в них едет, летят.
Но кто ж эти люди? Как держатся смело!
Сверкают их очи, отвагой горя.
Вельможи ль они? Камергеры царя?
Нет, мальчики, дети! Так в чем же тут дело?
Иль принцы они и король, их отец,
Дерзнул покуситься на русский венец?" -
Так, строя догадки, начальство дивилось;
Кибитка меж тем в Петербург уносилась.
ПРИГОРОДЫ СТОЛИЦЫ
И вот уже слышно столицы дыханье.
Дорога отлична - ровна, широка.
Дворцы по бокам. Точно сена стога,
В соломе, под снегом, стоят изваянья.
Большая часовня с крестом золотым,
Античного стиля портал, и за ним -
Дворец итальянский под кровлею плоской,
А рядом японский, китайский киоски.
Екатерины классический век
Воздвиг и руины в классическом стиле.
На южных развалинах - северный снег.
Решеткой дома, как зверей, оградили,
Дома всех размеров и стилей любых,
Строения всякого вида и рода.
Но где же свое, самобытное, в них,
Где нации гений, где сердце народа?
А зданья чудесны! Искусной рукой
Взнесен на болоте их каменный строй.
Для цезарей цирк воздвигали когда-то,
И золото в Риме струилось рекой,
А в этих снегах, чтоб дворцы и палаты
Воздвиглись на радость холопам царя,
Лились наших слез, нашей крови моря.
И сколько измыслить пришлось преступлений,
Чтоб камня набрать для огромных строений,
И сколько невинных убить иль сослать,
И сколько подвластных земель обобрать!
Слезами Украины они оплатили
И кровью литовской и польской земли
Все то, что сюда из Парижа ввезли,
Чем в Лондоне их магазины прельстили.
И моют в их замках шампанским паркет,
И модный его залоснил менуэт.
Но зданья пусты. Двор в столице зимой.
И мухи придворные радостным роем
Во след ему ринулись, к царским помоям.
В домах только ветер танцует шальной:
В столице вельможи, и царь их в столице.
В столицу стремит и кибитка свой бег.
Бьет полдень. Морозно, и падает снег.
А солнце уж к западу стало клониться.
Безжизненно светел и чист небосклон,
Ни тучки, ни облачка в бездне пустынной.
Все бледно и тускло, ни краски единой, -
Так взор замерзающих жизни лишен.
Но вот уже город. И в высь небосклона
Над ним воздымается город другой,
Подобье висячих садов Вавилона,
Порталов и башен сверкающий строй:
.. То дым из бесчисленных труб. Он летит,
Он пляшет и вьется, пронизанный светом,
Подобен каррарскому мрамору цветом,
Узором из темных рубинов покрыт.
Верхушки столбов изгибаются в своды,
Рисуются кровли, зубцы, переходы,
Как в городе том, что, из марева свит,
Громадою призрачной к небу воспрянув,
В лазурь Средиземного моря глядит
Иль зыблется в зное ливийских туманов
И взор пилигримов усталых влечет,
Всегда недвижим и всегда убегает...
Но цепь загремела. Жандарм у ворот.
Трясет, обыскал, допросил - пропускает.
ПЕТЕРБУРГ
С рожденья Рима, с древних дней Эллады
Народ селился близ жилья богов -
В лесах священных, у ручья наяды
Иль на горах, чтоб отражать врагов.
Так Рим, Афины, Спарта возникала.
Века промчались, готика пришла,
И замок стал защитою села,
Лачуги жались к башням феодала
Иль по теченью судоходных рек
Медлительно росли за веком век.
Бог, ремесло иль некий покровитель,
Вот кто был древних городов зиждитель.
А кто столицу русскую воздвиг,
И славянин, в воинственном напоре,
Зачем в пределы чуждые проник,
Где жил чухонец, где царило море?
Не зреет хлеб на той земле сырой,
Здесь ветер, мгла и слякоть постоянно,
И небо шлет лишь холод или зной,
Неверное, как дикий нрав тирана.
Не люди, нет, то царь среди болот
Стал и сказал: "Тут строиться мы будем!"
И заложил империи оплот,
Себе столицу, но не город людям.
Вогнать велел он в недра плывунов
Сто тысяч бревен - целый лес дубовый,
Втоптал тела ста тысяч мужиков,
И стала кровь столицы той основой.
Затем в воза, в подводы, в корабли
Он впряг другие тысячи и сотни,
Чтоб в этот край со всех концов земли
Свозили лес и камень подобротней.
В Париже был - парижских площадей
Подобья сделал. Пожил в Амстердаме -
Велел плотины строить. От людей
Он услыхал, что славен Рим дворцами, -
Дворцы воздвиг. Венеция пред ним
Сиреной Адриатики предстала -
И царь велит строителям своим
Прорыть в столице Севера каналы,
Пустить гондолы и взметнуть мосты, -
И вот встают Париж и Лондон новый,
Лишенные, увы! - лишь красоты
И славы той и мудрости торговой.
У зодчих поговорка есть одна;
Рим создан человеческой рукою,
Венеция богами создана;
Но каждый согласился бы со мною,
Что Петербург построил сатана.
Все улицы ведут вас по прямой,
Все мрачны, словно горные теснины,
Дома - кирпич и камень, а порой -
Соединенье мрамора и глины.
Все равно: крыши, стены, парапет,
Как батальон, что заново одет.
Языков и письмен столпотворенье
Вам быстро утомляет слух и зренье,
Афишам и таблицам счета нет:
"Сенатор и начальник управленья
При комитете польских дел, Ахмет,
Киргизский хан". А рядом, не хотите ль:
"Monsieur Жоко, начальных школ смотритель,
Придворный повар, сборщик податей,
Играл в оркестре. Взрослых и детей
Парижскому акценту обучает".
Другая надпись миру сообщает:
"Миланец Джокко, поставщик колбас
Для царских служб, уведомляет вас,
Что в этом доме он откроет вскоре
Девичий пансион". А на заборе
Афиша: "Пастор господин Динер,
Трех орденов имперских кавалер,
С амвона проповедует сегодня,
Что царь - наш папа волею господней,
И совести и веры господин -
Вас призывает, братья кальвинисты,
Социниане и анабаптисты,
Признать закон всевышнего един
И, как велит вам император русский
И верный брат его - владыка прусский,
Отныне веру новую приняв,
Единой церкви соблюдать устав".
Вот вам "Игрушки", "Дамские наряды",
"Кнуты".
- Мелькают магазины, склады,
А на полозьях, быстры и легки,
Как призраки в волшебной панораме;
Проносятся бесшумно перед вами
Кареты, колымаги и возки.
Сидит на козлах бородач-возница,
Все в инее: армяк, усы, ресницы.
Кнут щелканет. А впереди возка
Несутся на конях два казачка
И гикают, дорогу расчищая.
Как от фрегата - белых уток стая,
Испуганный шарахается люд.
От стужи здесь не ходят, а бегут.
Охоты нет взглянуть, остановиться.
Зажмурены глаза, бледнеют лица.
Дрожат, стучат зубами, руки трут,
И пар валит из бледных губ столбами
И белыми расходится клубами.
Глядишь на них, и, право, мысль придет,
Что это ходят печи, не народ.
А по бокам толпящегося стада
Идут другие в два ши
...Поділитися у соцмережах
