Жанр: Стихи
Стихотворения, Поэмы.
...г стало теплым и синим!
Запах Италии хлынул жасмином,
Веяло розами над Палатином.
И Ева предстала
Под белизной своего покрывала,
Та, что в Альбано меня чаровала, -
И среди бабочек, в дымке весенней,
Было лицо ее как Вознесенье,
Словно в полете, уже неземная,
Глянула в озеро, взгляд окуная,
И загляделась, не дрогнут ресницы,
Смотрит, как будто сама себе снится,
И, отраженная той синевою,
Трогает розу рукой снеговою.
Силюсь шагнуть - и не чувствую тела,
Речь на раскрытых губах онемела,
Сонное счастье, отрада ночная!
Кто о ней скажет и есть ли иная
Слаще и слезней? От яви палящей
Сон исцеляет, как месяц над чащей...
Молча приблизился, взял ее руку,
И поглядели мы в очи друг другу -
И не видал я печальнее взгляда.
Молвил: "Сестра моя! Что за отрада
Снится во взгляде твоем невеселом -
Словно иду полутемным костелом!"
Оборотилась с улыбкою детской:
"Прочит меня за другого отец мой,
Но ведь недаром я ласточкой стала -
Видел бы только, куда я летала!
А полечу еще дальше, к восходу,
В Немане крыльями вспенивать воду;
Встречу друзей твоих - тяжек был хмель их:
Все по костелам лежат в подземельях.
В гости слетаю к лесам и озерам,
Травы спрошу, побеседую с бором:
Крепко хранит тебя память лесная. -
Все, что творил, где бывал, разузнаю".
Тихо я слушал - и, полный загадок,
Был ее голос понятен и сладок.
Слушал - и сам себя видел крылатым
И умолял ее взять меня братом.
Но защемило от давней тревоги,
Что же расскажут лесные дороги.
И, вспоминая свой путь легковерный
С буйством порывов и пятнами скверны,
Знала душа, разрываясь на части,
Что недостойна ни неба, ни счастья.
И увидал я - летит над водою
Белая ласточка с черной ордою:
Сосны и липы явились за мною,
Ветка за веткой - вина за виною...
К небу лицом я проснулся от муки -
Как у покойника, сложены руки.
Сон мой был тихим. И в рани белесой
Все еще пахли Италией слезы,
Все еще теплили запах жасмина,
И гор Албанских, и роз Палатина.
Стихи эти писались, как приходили, без замысла и поправок.
К ОДИНОЧЕСТВУ
К тебе, одиночество, словно к затонам,
Бегу от житейского зноя -
Упасть и очнуться в холодном, бездонном,
Омыться твоей глубиною!
И мысли текут, ни конца им, ни краю -
Как будто с волнами играю,
Пока изнуренного, хоть на мгновенье,
Меня не поглотит забвенье.
Стихия родная! Зачем же я трушу.
Лишь только твой холод почувствую жгучий,
Зачем тороплюсь я рвануться наружу,
На свет, наподобие рыбы летучей?
Здесь нечем согреться - там нету покоя,
И обе стихии карают изгоя.
[Весна 1832 г.]
Расцвели деревья снова,
Ароматом дышат ночи;
Соловьи гремят в дуброве,.
И кузнечики стрекочут.
Что ж, задумавшись глубоко,
Я стою, понурив плечи?
Сердце стонет одиноко:
С кем пойду весне навстречу?
Перед домом, в свете лунном,
Музыканта тень маячит;
Слыша песнь и отзвук струнный,
Распахнул окно и плачу.
Это стоны менестреля -
В честь любимой серенада;
Но душа моя не рада:
С кем ту песнь она разделит?
Столько муки пережил я,
Что уж не вернуться к дому;
Не доверить дум другому,
Только лишь немой могиле.
Стиснув руки, тихо сядем
Пред свечою одинокой;
То ли песню в мыслях сладим,
То ль перу доверим строки.
Думы-дети, думы-птицы!
Что ж невесело поете?
Ты, душа моя, - вдовица,.
От детей своих в заботе.
Минут весны, минут зимы,
Зной, снега сменяя, схлынет;
Лишь одна, неизменима,
Грусть скитальца не покинет.
[Весна 1832 г.]
СМЕРТЬ ПОЛКОВНИКА
Ночевала зеленая рота
У избы лесника на опушке.
Часовые стояли в воротах,
Умирал их полковник в избушке,
Шли крестьяне толпой из поместий:
Был он славным начальником, значит,
Если люди простые так плачут
И о жизни его ловят вести.
Приказал он коня боевого
Оседлать, привести к нему в хату:
Хочет он повидать его снова -
Послужившего в битвах солдату.
Приказал принести ему пояс,
И тесак, и мундир ему нужен, -
Старый воин, он хочет, покоясь,
Как Чарнецкий, проститься с оружьем.
Когда вывели лошадь из хаты,
Ксендз вошел туда с именем бога.
Побледнели от горя солдаты,
Люд молился, склонясь у порога.
И солдаты Костюшки, что в битве
Много пролили вражеской крови
И своей, но не слез, - морща брови,
Повторяли за ксендзом молитвы.
Утром рано в селе зазвонили.
Часовых уже нет на поляне,
Так как русские тут уже были.
К телу рыцаря шли поселяне.
Он на лавке покоился в мире, -
Крест в руке, в изголовье седёлко,
Рядом сабля его и двустволка.
Но у воина в строгом мундире
Облик нежный, - ему бы косынка.
Грудь девичья... Ах, это литвинка,
Это девушка в воинском платье -
Вождь повстанцев, Эмилия Плятер!
[1832]
РЕДУТ ОРДОНА
Рассказ адъютанта
Нам велели не стрелять. Чтоб виднее было,
Я поднялся на лафет. Двести пушек било.
Бесконечные ряды батарей России
Прямо вдаль, как- берега, тянулись, морские.
Прибежал их офицер. Меч его искрится.
Он одним крылом полка повел, будто птица.
И потек из-под крыла сомкнутый пехотный
Строй, как медленный поток слякоти болотной,
В частых искорках штыков. Как коршуны, к бою
Стяги черные ведут роты за собою.
Перед ними, как утес, белый, заостренный,
Словно из морских глубин, - встал редут Ордона.
Тут всего орудий шесть. Дымить и сверкать им!
Столько не срывалось с губ криков и проклятий,
Сколько ран отчаянья не горело в душах,
Сколько ядер и гранат летело из пушек.
Вот граната ворвалась в средину колонны,
Точно так кипит в воде камень раскаленный.
Взрыв! - и вот взлетает вверх шеренга отряда,
И в колонне - пустота, не хватает ряда.
Бомба - издали летит, угрожает, воет.
Словно перед боем бык - злится, землю роет.
Извиваясь, как змея, мчась между рядами,
Грудью бьет, дыханьем жжет, мясо рвет зубами.
Но сама - невидима, чувствуется - в стуке
Наземь падающих тел, в стонах, в смертной муке.
А когда она прожжет все ряды до края -
Ангел смерти будто здесь проходил, карая!
Где же царь, который в бой полчища направил?
Может, он под выстрелы и себя подставил?
Нет, за сотни верст сидит он в своей порфире -
Самодержец, властелин половины мира.
Сдвинул брови - мчатся вдаль тысячи кибиток;
Подписал - и слезы льют матери убитых;
Глянул - хлещет царский кнут, - что Хива, что Неман!
Царь, ты всемогущ, как бог, и жесток, как демон!
Когда, штык твой увидав, турок еще дышит,
А посольство Франции стопы твои лижет, -
Лишь Варшава на тебя смотрит непреклонно
И грозит стащить с твоей головы корону -
Ту, в которой Казимир по наследству правил,
Ту, что ты, Василья сын, украв, окровавил.
Глянет царь - у подданных поджилки трясутся,
В гневе царь - придворные испуганно жмутся.
А полки все сыплются. Вера их и слава -
Царь. Не в духе он: умрем ему на забаву!
С гор Кавказских генерал с армией отправлен,
Он, как палка палача, верен, прям, исправен.
Вот они - ура! ура! - во рвах появились,
На фашины вот уже грудью навалились.
Вот чернеют на валу, лезут к палисадам,
Еще светится редут под огненным градом -
Красный в черном. Точно так в муравьиной куче
Бьется бабочка, - вокруг муравьи, как тучи;
Ей конец. Так и редут. Смолкнул. Или это
Смолк последней пушки ствол, сорванный с лафета?
Смолк последний бомбардир? Порох кровью залит?..
Все погасло. Русские - загражденья валят,
Ружья где? На них пришлось в этот день работы
Больше, чем на всех смотрах в княжеские годы.
Ясно, почему молчат. Мне не раз встречалась
Горстка наших, что с толпой москалей сражалась,
Когда "пли" и "заряжай" сутки не смолкало,
Когда горло дым душил, рука отекала,
Когда слышали стрелки команду часами
И уже вели огонь без команды, сами.
Наконец, без памяти, без соображенья,
Словно мельница, солдат делает движенья:
. К глазу от ноги - ружье и к ноге от глаза.
Вот он хочет взять патрон и не ждет отказа,
Но солдатский патронташ пуст. Солдат бледнеет:
Что теперь с пустым ружьем сделать он сумеет?
Руку жжет ему оно. Выходов других нет,
Выпустил ружье, упал. Не добьют - сам стихнет.
Так я думал, а враги лезли по окопам,
Как ползут на свежий труп черви плотным скопом.
Свет померк в моих глазах. Слезы утирая,
Слышал я - мой генерал шепчет мне, взирая
Вдаль в подзорную трубу с моего оплечья
На редут, где близилась роковая встреча.
Наконец он молвил: - Все! - Из-под трубки зоркой
Несколько упало слез. - Друг! - он молвил горько; -
Зорче стекол юный взор, посмотри, там - с краю -
Не Ордон ли? Ведь его знаешь ты? - О, знаю!
Среди пушек он стоял, командуя ими.
Пусть он скрыт - я разыщу спрятанного в дыме.
В дымных клубах видел я, как мелькала часто
Смелая его рука, поднятая властно.
Вот, как молния из туч вырваться стремится,
Ею машет он, грозит, в ней фитиль дымится.
Вот он схвачен, нет, в окоп прыгнул, чтоб не сдаться...~ -
Генерал сказал: - Добро! Он живым не дастся!
Вдруг сверкнуло. Тишина... И - раскат стогромый!
Гору вырванной земли поднял взрыв огромный.
Пунцси подскочили вверх и, как после залпа,
Откатились. Фитили от толчков внезапных
Не попали по местам. Хлынул дым кипучий
Прямо к нам и окружил нас тяжелой тучей.
Вкруг не видно ничего. Только вспышки взрывов...
Дождь песка опал. Редел дым неторопливо.
На редут я посмотрел: валы, палисады,
Пушки, горсточки солдат и врагов отряды -
Все исчезло, словно сон. Всех похоронила
Эта груда праха, как братская могила.
Защищавшиеся там с нападавшим вместе
Заключили вечный мир, в первый раз - по чести.
И пускай московский царь мертвым встать прикажет -
Души русские царю наотрез откажут.
Сколько там имен и тел, взрывом погребенных!
Где их души? Знаю лишь, где душа Ордона.
Он - окопный праведник! Подвиг разрушенья
В правом деле свят, как свят подвиг сотворенья!
Бог сказал: "Да будет!", бог скажет и: "Да сгинет!"
Если вера с вольностью этот мир покинет,
Если землю деспотизм и гордыня злая,
Как редут Ордона, всю займут, затопляя,
Победителей казня, их мольбам не внемля, -
Бог, как свой редут Ордон, взорвет свою землю.
[23 июня 1832 г.]
[ПЕСНЬ СОЛДАТА]
Дай-ка горницу другую, -
В той не спится до зари!
В окна видно мостовую,
Мимо скачут почтари;
Режет по сердцу, не скрою,
Звук рожка в тиши ночной,
Как сигнал: "По коням! К бою!.."
До утра я сам не свой.
Чуть сомкнутся веки, снова
Снятся кони у костров,
Знамя, крики часового,
Песни наших храбрецов.
Сразу сон с меня сгоняет
Мой капрал. Уже заря.
Он в плечо меня толкает:
"Встать! К оружью! На царя!"
Встал. Эх, прусская граница!..
Лучше б холод, голод, грязь,
Спать, в трясину погрузясь,
Только б в Польше очутиться!
Там я не проспал бы ночи, -
Лишь бы поскорей капрал,
В спину стукнув что есть мочи,
"Встать! К оружью!" - закричал.
[Лето 1832 г.]
ЛИСА И КОЗЕЛ
Уже с гусыней поздоровалась лиса,
Но - бедная - прыжка не рассчитала
И в сруб колодезный упала...
Что говорить - прыжок не удался!
Хоть сруб - сооружение простое,
Не выскочить оттуда ни за что ей -
Для лисьих ног
Весьма высок порог!
Так отшлифован он - до полного скольженья!
Безвыходное, скажем, положенье!
Другой бы зверь, не столь смышленый,
Метался бы, как в клетке, разъяренный,
И стал о стенки головою биться.
Но, как известно всем, не такова лисица
И на других зверей нисколько не похожа!
Отчаянье - всегда источник зла.
Лиса взглянула вверх и - что же? -
Увидела почтенного козла,
Недвижно, с любопытством грубым
Стоящего над срубом.
Тотчас же, морду опустив на дно,
Зачмокала лиса с притворным наслажденьем:
"Водица - упоение одно!
Такой - клянусь - я не пила с рожденья!
И так чиста, что жаль к ней прикоснуться!
Ах, так и тянет всю ополоснуться,
Да вот печаль -
Мутить такую воду жаль!
Ну, и вода!"
Козел, пришедший за водой сюда,
"Эй! - крикнул сверху, - рыжая ты шуба!
Подальше прочь от сруба!"
И прыгнул вниз... Лисица - на козла,
С рогов - на сруб, - и ноги унесла!
[1832]
ТРОЙКА
Антоний - наш поэт, в Литве весьма известный,
Владел когда-то тройкою чудесной.
Тех добрых лошадей запомнил наш Парнас,
Я вмиг нарисовать сумел бы тройку эту.
И вот недавно за столом,
Ведя беседу о былом,
Вопрос я задал моему поэту:
- Что с ними сталось? Где они сейчас? -
Он мне в ответ:
- И сам я не пойму,
Какая тайна тут сокрыта.
Их всех держали на одном корму,
Конюшня не узка, приличное корыто.
Чего бы им еще? Но через год они
Дошли между собой до форменной грызни...
Что делать? И вздохнувши тяжко,
Решил я врозь продать их всех,
Но угодили, как на грех,
Они в одну кацапскую упряжку!
И вот лишь тройка в путь - у них раздор опять.
- Эй, ваше хохлородие! Молчать! -
Так говорит хохлу потомок гордый Леха.
Мазур примерно отвечает так:
- Ты, мол, хоть шляхтич, а дурак.
Огрею, будет не до смеха! -
Ну, а козацкий конь, от ног до головы
Весь в мыле, так им ржет:
- Эй, вы!
Ты, шляхтич, ты, мужичья кляча,
Когда приедем мы и станем по местам,
Я и тому и этому задам! - А те в ответ:
- Получишь сдачи! -
Кацапу-ямщику их ссоры нипочем,
Он стеганул хохловича бичом,
Мазура он огрел, и Леха шлепнул люто,,
И дело повернул так круто,
Что тройка к станции пришла в одну минуту!
А сам Кацап, добром закончив путь,
Засыпал им овса и дал им отдохнуть.
Какой же вывод здесь? Нетрудно разобраться:
Дерутся за едой, а под кнутом мирятся.
1832
ХОРЕК НА ВЫБОРАХ
Однажды после пораженья
В зверином войске началось смятенье.
Совет собрался в штабе. На совете -
Скандал, какой и не бывал на свете.
Поднялся там неугомонный вой,
Доволен каждый лишь самим собой,
Других, а не себя, считая бед виною.
Лишь одного хорька оставили в покое.
В правительстве хорек не заседал
И сроду никогда не воевал,
Так что политикой себя не запятнал.
И, этим горд, он записался в пренья:
"Позвольте высказать свои соображенья!
Чем объяснить нам бедствия такие?
Не тем ли, что вождя у нас доселе нет?
Мы до сих пор в тисках проклятой тирании,
Больны пороками
Далеких древних лет.
Не тем, кого достойными считаем,
Не тем, друзья, мы булаву вручаем!
А тем вручаем мы бразды правленья,
Кто хищного происхожденья
Иль у кого прославленные предки.
Такие случаи у нас, увы, нередки.
Смотрите - кто у нас у руководства встал!
Лев - председатель наш - пророков идеал,
Советник зубр - старик, чуть двигает рогами,
А наш медведь-ворчун что скажет пред войсками?
Годился б леопард - да неумен.
Полковник волк? Грабитель он!
А квартирмейстер лис? Сказал бы я, да лучше
Тут промолчать на всякий случай,
Чем заглянуть в его расчетные тетрадки, -
На взятки исстари лисицы падки!
Прекрасно знают все, что делает.кабан, -
Накопит желудей и дрыхнет, важный пан!
Ему милее грязь, чем слава боевая...
Осел же... Я шута глупей, чем он, не знаю!.."
На этом речь свою хорек кончает,
Его собрание овацией встречает -
Вот кто страну спасет в короткий срок!
Единый вопль звучит: "За здравствует хорек!"
А тот смутился вдруг, и сразу стало ясно,
Что криками зверей напуган он ужасно.
И вновь собрание подняло дикий вой:
"Он трус - хорек! В нору его! Долой!"
Под общий хохот юркнул наш хорек
В ближайшую нору, рыл, не жалея ног!
Когда же был на сажень под двором,
Сказал себе, совсем не ради шутки:
"Не знатен я. У нас живучи предрассудки,
И был бы я вождем, не будь хорьком!"
Дом вырастал на поле - светлый, красивый, новый.
Рядом лягушки жили, ночью кричали совы.
Сказала сова спросонья: "Мне этот новый дом!"
А жаба, зевнув, прошипела: "Я поселюся в нем!"
Сказал человек: "Известно, в развалинах совы живут,
А жабы в гнилье и в скважинах свой находят приют!
В доме моем высоком, светлом, красивом, новом
Не приютиться жабам и не поселиться совам!"
[1833]
EXEGI MUNIMENTUM AEKE PERENNIUS...
[Я воздвиг крепость прочнее бронзы... (лат.)]
Из Горация
Встал памятник мой над пулавских крыш стеклом.
Переживет он склеп Костюшки, Пацов дом,
Его ни Виртемберг не сможет бомбой сбить,
Ни австрияк-подлец немецкой штукой срыть.
Ведь от Понарских гор до ближних к Ковно вод,
За берег Припяти слух обо мне идет,
Меня читает Минск и Новогрудок чтит,
Переписать меня вся молодежь спешит.
В фольварках оценил меня привратниц вкус,
Пока нет лучших книг - в поместьях я ценюсь.
И стражникам назло, сквозь царской кары гром -
В Литву везет еврей моих творений том.
Париж, 12 марта 1833 г.
Стихотворение, навеянное визитом Францишка Гжималы
[ЭПИЛОГ К ПОЭМЕ "ПАН ТАДЕУШ"]
Так думал я на улицах парижских,
В шумихе, в хаосе обманов низких,
Утраченных надежд, проклятий, споров,
И сожалений поздних, и укоров.
О, горе нам? бежавшим на чужбину
В суровый час, кляня свою судьбину.
Тревога неотступно шла за нами,
Все встречные казались нам врагами.
Все туже сдавливали нас оковы,
Еще.чуть-чуть - и задушить готовы.
Когда и к жалобам все были глухи,
Когда из Полыни доносились слухи,
Как похоронный звон, как плач надгробный,
Когда притворный друг и недруг злобный
Старались сжить нас поскорей со света
И даже в небе не было просвета,
То дива нет, что нам постыло это,
Что, потеряв от долгой муки разум,
Накинулись мы друг на друга разом.
Хотел бы малой птицей пролететь я
Сквозь бури, грозы, ливни, лихолетье
И вновь вернуть безоблачность погоды.
Отцовский дом, младенческие годы.
Одна утеха в тяжкую годину -
С приятелями ближе сесть к камину,
От шума европейского замкнуться,
К счастливым временам душой вернуться,
Мечтать о родине, забыв чужбину.
Зато о крови, льющейся рекою,
О родине, охваченной тоскою,
О славе, что еще не отгремела, -
О них помыслить и душа не смела!
Народ перетерпел такие муки,
Что мужество заламывает руки!
Там в горьком трауре мои собратья,
Там воздух тяжелеет от проклятья,
В ту сферу страшную лететь боится
И буревестник - грозовая птица.
Мать-Польша! Так недавно в гроб сошла ты,
Что слов нет выразить всю боль утраты!
Ах! Чьи уста похвастаться готовы,
Что ими найдено такое слово,
Которое вернет надежды снова,
Развеет мрак отчаянья былого,
Поднимет сердца каменное веко,
Чтоб горе выплакать. Не хватит века
Такое слово отыскать на свете,
Придется ждать его тысячелетье.
Когда же наконец с рычаньем гордым
Ударят мщенья львы по вражьим ордам
И смолкший крик врагов всему народу
Вдруг возвестит желанную свободу,
Когда орлы родные с громом славы
Домчатся до границы Болеслава,
Врагов в тяжелой битве уничтожат,
Упьются кровью всласть и крылья сложат, -
Тогда, увенчанны листвой дубовой,
Уже без снаряженья боевого,
Герои к песням возвратятся снова:
Им в доле их высокой и завидной
О прошлом слушать будет не обидно,
Над судьбами отцов заплачут сами
Печальными, но чистыми слезами.
Сегодня нам, непрошеным, незваным,
Во всем былом и будущем туманном
Еще остался мирный край, однако
В котором счастье есть и для поляка:
Край детства, с нами неразрывно слитый,
Как первая любовь не позабытый.
Он не отравлен горьким заблужденьем,
Не омрачен бесплодным сожаленьем,
Не затуманен времени теченьем.
О, если б сердце улететь могло бы
Туда, где я не знал ни слез, ни злобы,
Где, как по лугу пестрому, по свету
Бродили, радовались первоцвету,
Топтали белену, а трав целебных
Не избегали на лугах волшебных.
Тот край счастливый, небогатый, скромный
Был только наш, как божий мир - огромный.
Все в том краю лишь нам принадлежало,
Все помню, что тогда нас окружало,
От липы той. что на холме росла там
И зеленью дарила тень ребятам,
До ручейка, бегущего по скатам,
Все было близко нам и все знакомо
Вплоть до границы, до другого дома.
Те земляки, покинутые нами,
Одни еще остались нам друзьями -
Союзниками верными навечно.
Кто жил там? Мать, сестра, еще, конечно,
Приятели; когда мы их теряли,
Как долго предавались мы печали!
И не было конца слезам, рассказам...
Там к пану крепче был слуга привязан,
Чем муж к жене в иных краях. Там, в Польше,
Солдат о сабле сокрушался дольше,
Чем брат о брате здесь. Там горше втрое
Оплакивали пса, чем здесь героя.
Друзья мои, лишь в руки взял перо я, -
За словом слово в песню мне бросали,
Как в сказке журавли, что услыхали
Над диким островом в стране тумана
Крик заколдованного мальчугана,
По перышку бросали, по другому, -
Он, сделав крылья, долетел до дому.
Дожить бы мне до радостного мига,
Когда войдет под стрехи эта книга,
Чтоб девушки за пряжею кудели
Не только бы родные песни пели
Про девочку, что скрипку так любила,
Что и гусей для скрипки позабыла,
Про сиротинку зорьку-заряницу,
Что на ночь глядя загоняла птицу, -
Чтоб взяли девушки ту книгу в руки,
Простую, как народных песен звуки.
Бывало, предавались мы забаве -
Под липою валялись на отаве,
Читая о Юстине и Веславе,
Садился эконом за столик рядом,
А то и пан, коль проходил он садом,
И не мешали чтению, порою
Нам объясняли то или другое,
Хваля хорошее, простив дурное.
И ревновали мы поэтов к славе,
Еще гремящей там, в лесу и в поле, -
Хотя не увенчал их Капитолий -
Но рутовый венок, сплетенный жницей,
Лаврового венка милей сторицей.
От самого себя меня оборони!
Сквозь письмена твои я зрю в иные дни,
Как солнце сквозь туман, который золотою
Нам мнится пеленой, а солнце - слепотою.
Но тот, кто зрячей солнц, жемчужный тот туман
Воспринимает как очей самообман.
Лучом моей людской и солнечной зеницы
Пронзаю глубь твою, тянусь к твоей деснице
И.вопию: "Открой мне тайн твоих темницы!"
Узнай про мощь мою - ты равен только ей
Премудростью своей и волею своей.
Не знаешь своего начала? Так и племя
Людское своего не помнит появленья.
Чем занят ты? В себя извечно погружен.
И род людской - в своих делах погряз и он.
Для мудрости своей ты сам непознаваем,
И мы о нас самих в незнанье пребываем.
Не знаешь ты конца - и мы не можем знать,
Умеем, как и ты, делить, соединять.
Ты - разный, ну и мы умами несводимы,
Един? Ну что ж, и мы - сердцами мы едины.
Ты мощен в небесах, мы звезды числим там;
Всевластен на морях - мы бродим по морям.
Ты, что сияешь без восхода и захода,
Чем отличён, скажи, ты от людского рода?
Воюешь на земле и в небе с сатаной?
Воюем мы в себе и боремся с собой.
Однажды ипостась ты принял человека,
На миг - или таким ты пребывал от века?
[1835 - 1836]
РАСКАЯНИЕ ПРОМОТАВШЕГОСЯ
О, сколько вас, приятелей, подруг,
В очах, подобно звездам, промелькнуло.
К моим рукам тянулось столько рук!
Ни разу сердце к сердцу не прильнуло.
Проматывал я сердце, как казну
Младой транжир. Но должники, не каясь,
Сбежали. Можно ль ставить мне в вину,
Что стал приметлив, что остерегаюсь
Довериться сомнительным рукам?
Прощайте вы, прелестницы, прощайте,
Знакомцы юности - прощаю вам!
А крохи, уцелевшие на счастье,
До времени я прячу, юный мот.
Уже о старческом забочусь хлебе...
Нашел того, который часа ждет,
Чтоб отплатить с лихвою... Он на небе!
[1835 - 1836]
Прясть любовь, как шелкопряд нить внутри себя снует,
Источать из сердца, как льется из земли ручей,
Развернуть, как златобой, что из зернышка кует
Золотой листок; впитать в глубину души своей,
Словно ливни пьет земля; реять с ней среди высот,
Словно ветер; и раздать, как пшеница раздает"
Семена; и, словно мать, - пестовать среди людей.
И сравнится мощь твоя с полнотою сил природных,
А потом, как мощь стихий, разрастется мощь твоя,
А потом сравнится мощь с мощью соков живородных,
После - с силою людской, с мощью ангелов господних,
И сравняешься в конце со владыкой бытия.
1839, Лозанна
Над водным простором широким
Построились скалы рядами,
И их отраженья глубоко
В заливе кристальном застыли...
Над водным простором широким
Промчалися тучи грядами,
И их отраженья глубоко.
Как призраки дымные, плыли...
Над водным простором широким
Огонь в облаках пробегает,
Дрожит в отраженье глубоком
И, тихо блеснув, угасает...
Опять над заливом день знойный,
И воды, как прежде, спокойны.
В душе моей так же печально,
И глубь ее так же кристальна...
И так же я скал избегаю,
И так же огни отражаю...
Тем скалам - остаться здесь вечно,
Тем тучам - лить дождь бесконечно...
И молньям на миг разгораться...
Ладье моей - вечно скитаться.
Лозанна [1839 - 1840]
Когда мой труп садится перед вами,
В лицо глядит и тешится словами,
Душа не здесь, она давно с ним розно -
О, далека в тот миг она и слёзна!
Есть и у мысли край ее родимый -
То дивный край, и для меня он отчий,
У сердца моего там побратимы -
И та родня ему дороже прочей.
Туда в разгар забот или забавы
Вдруг ухожу. Там запах медуницы,
Там на лугу, где по колено травы,
Со мной играют бабочки и птицы.
И светлая сбегает по ступеням,
Пересекает жито молодое,
И тонет в нем, и, выплывая с пеньем,
Встает на взгорье утренней звездою.
[1839 - 1840]
Полились мои слезы, лучистые, чистые,
На далекое детство, безгрешное, вешнее,
И на юность мою, неповторную, вздорную,
И на век возмужания - время страдания:
Полились мои слезы, лучистые, чистые...
[1839 - 1840]
УПРЯМАЯ ЖЕНА
Самоубийствами весьма богат наш век,
И если только человек
На берег выйдет погулять,
Встревожен чем-то - по всему видать,
И если плохо он одет, обут, -
Речная стража тут как тут!
Решает, что пришел несчастный утопиться,
И, от души сочувствуя ему,
Спасает - и ведет в тюрьму.
Однажды человек над Сеною бежал
Против течения. Его жандарм поймал,
Спросив с официальным удивленьем,
Чем объяснить такое поведенье.
"Несчастье! - тот кричит, - спасите человека!
Моя законная жена
Упала в реку!"
На что жандарм ему ответствует резонно:
"Не знаешь, видно, ты гидравлики закона:
Утопленника вниз всегда несет теченье!
Против теченья ты несешься почему ж,
Когда бежать в обратном должен направленье?"
"Моей не знаешь ты жены! - воскликнул муж. -
Не жизнь у нас была, а вечный спор!
Всегда все делала она наперекор,
И у меня теперь такое убежденье,
Что даже мертвая она плывет против теченья!"
[БРИТО - СТРИЖЕНО! ]
Кто немного нездоров,
Приглашает докторов,
Кто ж серьезней захворает,
Тот знахарок приглашает,
...Поділитися у соцмережах
