Жанр: Стихи
Стихотворения, Поэмы.
Адам Мицкевич
СТИХОТВОРЕНИЯ
ПОЭМЫ
Вступительная статья, составление и примечания Б. СТАХЕЕВА
Художник Е. ТРОФИМОВА
© Составление, оформление и переводы, отмеченные в содержании.
* Издательство "Художественная литература", 1979 г.
ПОЭЗИЯ АДАМА МИЦКЕВИЧА
Лирику и баллады Мицкевича - как и вообще творения всякого большого
поэта - читать можно по-разному. Можно восстанавливать по его стихам
страницы великой жизни, в которой радостей и светлых лет было меньше, чем
горечи и разочарований, жизни, большая часть которой прошла в ссылке и
изгнании. Мы станем как бы свидетелями памятных встреч на жизненном пути
поэта - с теми, кому посвящены строки, полные любовной тоски, сетований на
вечную разлуку или радостно-торжествующего чувства, и с теми, в ком поэт
нашел друзей "по чувству и образу мыслей", собратьев в высоком поэтическом
призвании. Перед нами предстанет величественный образ сына бурного века,
человека, напряженно искавшего истину, жаждавшего понять свое время,
разочаровывавшегося и заблуждавшегося, в высоких чувствах - любви, дружбе,
патриотизме - стремившегося обрести опору, чтобы противостоять гнетущей
повседневности, неспособного замкнуться в малый мир личных интересов,
жившего общим, переживавшего духовный и творческий подъем в моменты
революционных бурь.
Можно читать произведения Мицкевича как поэтическую летопись его
времени. Они запечатлели трагедию целого поколения польских патриотов,
людей, которые, появившись на свет и осознав себя поляками, узнавали вместе
с тем, что они подданные чужеземного монарха, что их родина поделена
Пруссией, Австрией и царской Россией; которые, будучи детьми, пережили
крушение надежд, связанных с наполеоновскими войнами; будучи юношами,
начали создавать подпольные организации; в зрелом возрасте пережили
(конечно, не все) восстание 1830 - 1831 годов, разгромленное царизмом, и
предпочли подневольной жизни долю скитальца-эмигранта; снова
конспирировали, готовые при первой возможности стать в ряды сражающихся (не
только в Польше, но и в любой стране, где шла война за свободу); спорили о
причинах поражений и путях дальнейшей борьбы; молились о грядущем
пробуждении и воскресении народов; вновь испытали горечь разочарования,
когда потерпело неудачу Краковское восстание 1846 года, когда деспотизм не
удалось свалить революциям 1848 - 1849 годов; сходя в могилу, завещали дело
освобождения Польши грядущим поколениям.
Новые грани открываются в поэзии Мицкевича, если воспринимать ее в
историко-литературном контексте. Предшествующая история польской поэзии
исчислялась столетиями, блестящие художники слова творили и в эпоху
Возрождения (Я. Коханов-ский), и в период барокко, и во времена
Просвещения. Но именно Мицкевич выводит ее на мировую арену, доставляет ей
международное признание (прежде всего - в славянских странах). Поэзии он
отводит невиданную до сих пор роль: она должна представлять перед всем
миром народ, который лишен политического бытия, быть организатором
национального сознания, воспитателем и вождем в борьбе, проповедником
философских и мораль-.ных истин. Увидев в романтизме - с его культом
национального, бунтарским пафосом, с его отрицанием старых авторитетов - то
направление, которое созвучно стремлениям борющихся поляков, он выступает
как основоположник польского революционного романтизма. В его поэзии
находят место грандиозные общеромантические проблемы, размышления об
отношениях человека и мира, о смысле истории, а трактовка их оказывается во
многом специфически национальной, обусловленной судьбами и стремлениями
угнетенного и восстающего против деспотизма народа. Историю зарождения,
возмужания, совершенствования польского романтизма мы можем прочесть,
листая томик стихотворений Мицкевича. А в данном случае, имея дело с
русскими переводами и обратив внимание на имена переводчиков, читатель
может проследить и за этапами польско-русского литературного сближения, в
котором поэзия Мицкевича сыграла выдающуюся роль. Польскую поэзию начал
приближать к нашему читателю еще Пушкин. В дальнейшем среди переводчиков
были Лермонтов и Михайлов, Майков и Фет, Бунин и Брюсов. С участием ряда
выдающихся советских поэтов в наше время переведены все лучшие стихотворные
произведения Мицкевича.
И конечно, можно Мицкевича - так бывает в большинстве случаев - читать
просто, не расшифровывая до конца всех деталей, не прибегая к комментарию,
а испытывая радость от общения с великим мастером, ощущая грандиозность и
изящество поэтических образов и - насколько это возможно в переводах -
красоту, мелодичность стиха, находя в волновавших поэта чувствах созвучное
современному мироощущению. Мицкевич и так найдет путь к сердцу читателя.
Тем не менее напоминание об основных фактах его жизни и творческого пути
способно в какой-то степени приблизить поэта к нашему современнику.
Поэтом Мицкевич стал на студенческой скамье, в Виленском университете,
куда он, сын беспоместного шляхтича, адвоката, уроженец Белоруссии (он
родился 24 декабря 1798 г. на хуторе Заосье близ Новогрудка), поступил в
1815 году. Ранние его стихи (еще не романтические) были связаны с участием
в тайной молодежной организации - Общество филоматов, то есть "любящих
науку" (впоследствии из нее возникла более широкая сеть патриотических
кружков - "филареты", то есть "любящие добродетель"). Из лирики,
адресованной узкому дружескому кругу (застольные гимны, поздравительные
послания и т. д.), проникнутой просвещенческим культом науки и добродетели,
жизнерадостностью, верой в силу дружбы, и вырастают произведения, ставшие
гимном целого революционного поколения. Призыв бурно-оптимистической "Песни
филаретов" (1820) мерить "силы по намерениям", а не "намерения по силам"
стал как бы чеканной формулой смелого революционного дерзания. Знаменитая
"Ода к молодости" (1820) своей классической формой и образностью в общем,
пожалуй, вмещалась в чтимые тогда поэтики, но форму эту прямо-таки
разламывал изнутри поразивший читателей романтический ,энтузиазм. Молодого
современника захватывало в ней все: контраст аллегорических образов
Молодости и Старости, то есть смелого самопожертвования и трусливого
благоразумия, братства бойцов и эгоизма "существователей",
вселенски-космическое видение мира, соответствовавшее грандиозной цели
поколения, и страстность обращения к единомышленникам, перед которыми
ставились цели, "не охватываемые взором". Здесь были клас-сицистские приемы
высокого стиля (обобщающе абстрактные и мифологические образы и т. д.) - и
в полный голос зазвучали пафос отрицания старого, скованного
"заплесневевшей корой" мира, призыв повести его "новыми путями", заповедь
грядущего "мира духа", рождаемого "любовью", "молодостью" и "дружбой",
приветствие "зорьке свободы", предвестнице "солнца избавления". "С этого
момента, - писал об "Оде" современник, - патриотизм и революция во всем,
везде и всегда стали синонимами. Мицкевич толкал в этом направлении умы
молодежи на всем пространстве польской земли".
В те же годы Мицкевич (окончивший в 1819 г. университет и служивший
учителем в Ковно) создает произведения и иного жанра - цикл "Баллады и
романсы", вошедший в сборник "Поэзия" 1822 года, положивший начало
польскому романтизму. Споры о романтизме велись в Польше и несколько ранее:
выступление Мицкевича стало поворотным, решающим в этих спорах. Некоторые
баллады носили программно-полемический характер. В "Романтике" спор между
ученым "старцем" и крестьянской девушкой (с ней солидарен автор) обозначил
отказ от просветительского рационализма ("мертвых истин") ради "чувства",
"веры", "сердца", ради фантастики народных верований, ради романтического
тезиса о таинственной связи "видимого" и "невидимого" миров. Это давало, по
мнению поэта, возможность проникновения в такие сферы, которые недоступны
эмпирическому знанию, но открыты народной общности, не испорченной
воздействием цивилизации, сохранившей естественные начала и связи.
Одновременно у полемики был и более широкий смысл: энтузиазму, порыву в
неведомое отдавалось предпочтение перед ограниченно-самодовольной
мудростью, осторожной трезвостью, пассивным преклонением перед
очевидностью. А как раз в то время в польском обществе намечался конфликт
между действенным патриотизмом (начали создаваться подпольные организации)
и национальным оппортунизмом, тенденцией приспособления к. существующим
политическим условиям. Лейтмотивом балладного цикла стали поиски "живой
истины", стремление проникнуть в "народное сердце". Они имели эстетический
аспект: формально правильной красоте, ценимой лишь знатоками,
противопоставлялась бесхитростная простота, естественность, идеально
воплощенная в народной поэзии. Но Мицкевич искал в фольклоре не только
сюжетно-образной свежести (использование фольклорных мотивов было
избирательным, основанным на переработке, стилизации, контаминации) - поэта
привлекал в народном художественном мышлении прежде всего нравственный
аспект. Фантастический мир баллад, в котором проведена была четкая граница
между добром и злом, в котором находили возмездие предательство,
неверность, душевная черствость, а за обиженного вступались
сверхъестественные силы, - был миром строгих нравственных требований,
миром, романтически противопоставленным окружающей действительности. В
некоторых балладах ощутим налет сентиментальности, отчасти дань прежнему
стилю, отчасти, может быть, отражение отношений автора с Марылей Верещак,
несчастливая любовь к которой оставила след во всей жизни поэта и
запечатлена им в ряде шедевров любовной лирики ("Прочь с глаз моих!.." и
др.). Марыля была "заказчицей" и адресатом этих баллад. В целом балладный
цикл Мицкевича был открытием для польской поэзии. Соприкосновению с
народной психологией сопутствовали ломка языковых норм, установленных
классицизмом, обогащение литературного языка за счет просторечия, говоров.
Новизна в изображении человеческих чувств, раскрытие национального
характера и простота художественных средств, их разнообразие, владение и
лирической, и героико-патетической, и сатирической интонациями, мастерство
пейзажа, живость языка, энергичный, богатый ритмами стих - все это помогло
Мицкевичу добиться успеха в стремлении утвердить новое направление польской
поэзии.
Расцвет лирического дарования Мицкевича приходится на следующий период
его творчества, хронологически совпадающий с годами пребывания в России,
куда он был выслан в 1824 году, после раскрытия властями
филоматско-филаретских организаций, ареста и годичного следствия. (К этому
времени он успел выпустить второй томик "Поэзии", в него вошли историческая
поэма "Гражина", II и IV части драматической поэмы "Дзяды".) Тяжесть
ссылки, продлившейся четыре с половиной года, была для поэта в какой-то
степени смягчена благожелательным приемом, который оказало ему русское
общество, и приобщением к литературной жизни России. Прибыв из Вильно в
Петербург, он вскоре знакомится с литераторами-декабристами К. Ф. Рылеевым
и А. А. Бестужевым (им будут впоследствии посвящены взволнованные строки
поэтического послания "Русским друзьям"). 1825 год, проведенный Мицкевичем
в Одессе (этот город был тогда одним из очагов революционного брожения),
ознаменовался созданием множества блестящих лирических шедевров.
Совершенная тогда же поездка по Крыму становится поводом для написания
знаменитых "Крымских сонетов".
В цикле одесских стихотворений нет и тени подавленности, нет и намека
на капитуляцию перед жизненными испытаниями: он изобилует светлыми тонами,
характеризуется бурно-радостным восприятием жизни. На лирике Мицкевича
лежит печать обретенной внутренней свободы, творческой уверенности.
Сентиментально-наивные ноты, налет дидактизма пропадают окончательно. И
вместе с тем поэт полностью сохраняет темперамент борца. Романтизм его
становится как бы более мужественным и зрелым, выбор трудной, подчас
горькой доли ("Нет, лучше, с грозной бурей споря, последний миг борьбе
отдать") - более решительным, выстраданным.
Тот факт, что ссылка не ослабила творческой энергии Мицкевича, что
талант его засверкал новыми гранями, окреп и возмужал, дал себя знать
прежде всего в области интимной лирики. Внутренний мир лирического героя,
богатство его натуры, сила развивающегося чувства передавались автором
одесских стихов и любовных сонетов во множестве фаз и оттенков, в смене
психологических состояний, в показе искренних движений души. Область
условно-манерного была сведена к минимуму (можно отнести к ней, пожалуй,
лишь несколько идеализированный образ возлюбленной в отдельных стихах и
некоторый налет светского "изящества", трактуемого при этом иронически).
Нередки зато в этих стихотворениях случаи, когда в лирический мир в
изобилии вторгаются реалии окружающей среды, приметы житейской обыденности,
иронически воспринимаемой поэтом-романтиком. Неповторимая жизнерадостность
и изящество одесских стихотворений находят выражение и в их
отточенно-завершенной форме, в пластичности образов и редкой музыкальности
(характерно, что многое из этого цикла - даже в переводах - было
использовано в русском романсе).
В конце 1825 года Мицкевичу удается получить назначение в Москву.
Здесь, а затем в Петербурге, куда переехал поэт под конец ссылки,
укрепляются его связи с русскими литераторами. Здесь происходит его
знакомство с Пушкиным - и отношения двух поэтов характеризуются взаимным
дружеским уважением. Он участвует в литературных собраниях, выступает с
импровизациями (их отзвук мы находим в известном пушкинском стихотворении
"Он между нами жил...").
В русских столицах Мицкевич публикует новые книги: "Сонеты" (1826),
отпечатанные в типографии Московского университета, поэму "Конрад
Валленрод" (1828), весьма содействовавшую росту революционных настроений в
Польше накануне восстания. 1830 года и с огромным интересом принятую в
России (вступление к ней перевел Пушкин), двухтомник "Поэзии" (1829),
включивший в себя и ряд новых вещей. О впечатлении, которое произвели на
русскую читающую публику "Сонеты", Мицкевич сам рассказывал в письме к
одному из своих друзей: "Почти во всех альманахах (альманахов здесь выходит
множество) фигурируют мои сонеты: они имеются уже в нескольких переводах...
Я уже видел русские сонеты в духе моих". Особую популярность приобрел цикл
"Крымских сонетов".
Увлечение Востоком было характерно для романтизма, открывавшего и
подчеркивавшего множественность цивилизаций и жизненных укладов, искавшего
поэтический контраст окружающей действительности и за пределами Европы.
Ориентализм этот зачастую был книжным, основанным на знакомстве с
произведениями поэзии восточных народов. В русской поэзии благодаря
соприкосновению с мусульманскими народами, жившими в Российской империи,
был ориентализм "живой", "реальный". В "Крымских сонетах" читателю был
представлен подлинный, воочию увиденный Крым, реальный "Восток в
миниатюре" - это относится прежде всего к пейзажным описаниям. И вместе с
тем сказался ориентализм литературный - в стиле, в образной ткани.
(Белинский писал: "Мицкевич, один из величайших мировых поэтов, хорошо
понимал это великолепие и гиперболизм описаний и потому в своих "Крымских
сонетах" очень благоразумно прикидывался правоверным мусульманином...")
Можно полагать, что в обстановке подавленности, характерной для
периода после 14 декабря, появление "Крымских сонетов" с их звучанием
"вольным и широким" (если повторить слова Герцена о поэзии Пушкина)
пришлось как раз вовремя. Великолепные своей стихотворной формой, яркостью
и пышностью красок описания роскошной природы юга скреплялись в них единым
лирическим настроением, образом героя-"пилигрима", который, не сгибаясь под
ударами судьбы, мужественно перенося разлуку с отчизной и близкими,
призывает бурю, лицом к лицу встречает неистовство стихий, чья ярость
созвучна настроению его мятежной души. Тоска по родине проходит через все
сонеты цикла - и Пушкин (в своем шедевре "Суровый Дант не презирал
сонета..." назвавший "певца Литвы" водном ряду с крупнейшими мастерами этой
стихотворной формы) очень точно определил доминирующее в "Крымских сонетах"
настроение, сказав о Мицкевиче в Крыму: "Свою Литву воспоминал". В облике
героя сонетов неизменно берет верх жажда активного вмешательства в жизнь,
упоения борьбой, и она противопоставляется настроению пассивного
созерцания, мысли о смирении и ничтожестве человека перед лицом
величественной природы и памятников прошлых веков.
В лирике Мицкевича 1825 - 1829 годов дает себя, по-видимому, знать
убеждение в необходимости установить определенные границы романтической
фантазии и экзальтации, в необходимости более тесного сближения с жизненной
реальностью. Романтический порыв в его творчестве отнюдь не исчезает: об
этом свидетельствует хотя бы опубликованный в "Поэзии" 1829 года "Фарис" -
гимн мужественному дерзанию, самоутверждению личности, преодолевающей
многочисленные препятствия в стремлении к намеченной цели. Но появляются и
стихотворения с большим количеством примет действительности, нежели в
ранней лирике. В прославленных балладах "Три Будрыса" ("Будрыс и его
сыновья") и "Дозор" ("Воевода") Мицкевич уже не прибегает, например, как
ранее, к щедрой фантастике, а берет от фольклора другое - жизнерадостный
дух, юмор, социальную позицию. По-видимому, не случайно именно эти баллады
привлекли внимание Пушкина и были им переведены.
Новый поворот в творчестве Мицкевича происходит после трагического
потрясения, вызванного восстанием 1830 - 1831 годов и его неудачей. Весть о
восстании застает поэта в Италии (в 1829 г. он получил разрешение выехать
из России), через некоторое время он едет к границе Королевства Польского,
но к повстанцам не успевает присоединиться. Борьбу за свободу своего народа
он ведет прежде всего пером. Ответом на восстание, призывом продолжать бой
с деспотизмом были, конечно, прежде всего крупные произведения поэта - III
часть "Дзядов" (1832), с ее богоборческими мотивами, изображением мужества
и мученичества молодых патриотов, гневным обличением царского произвола,
"Книги польского народа и польского пилигримства" (1832) и бессмертная
эпопея "Пан Тадеуш" (1834), полная тоскующей любви к родине, с
проникновенной и грустной правдивостью рисующая ее природу и облик ее
сынов. Но и в стихотворениях 30 - 40-х годов звучат новые мотивы, и в них
Мицкевич становится певцом героизма и обличителем насилия, пророком и
вождем. Лирика последнего периода поэтической деятельности Мицкевича носит
по преимуществу трагический характер. Трагические ноты мы находим уже в
стихотворении "К матери-польке", написанном еще до восстания,
стихотворении, где нет веры в близкую победу, а удел поколения определяется
как цепь непрерывного мученичества. Но ни на миг не приходит к Мицкевичу
сомнение в смысле приносимых народом жертв: описывая в повстанческих
балладах героизм патриотов, он в лучшей из них, "Редут Ордона" (1832),
говорит и об обреченности тирании. Не впадает Мицкевич и в
националистическое ослепление: в эпическом цикле ("Отрывок"), приложенном к
драматическим сценам III части "Дзядов" (этот цикл заинтересовал Пушкина,
который Отвечал на него в "Медном всаднике"), изображалась Россия. Польский
поэт не только обличал в нем самодержавие, но и отдал дань уважения лучшим
людям нашей страны: пророками русского народа назвал декабристов в "Русским
друзьям", запечатлел встречи с Пушкиным в "Памятнике Петру Великому".
Все чаще звучат в поздней лирике Мицкевича (после восстания он
навсегда остается в эмиграции и почти все эти годы живет в Париже)
печальные мотивы страннической тоски, жалобы на одиночество и разлуку с
родиной. Сказываются на его творчестве и религиозно-мистические искания,
увлекшие поэта уже в начале 30-х годов и целиком поглотившие с 1841 года,
после встречи с Анджеем Товянским, основавшим мистическую секту. В лирике
эти искания дают ряд очень интересных и своеобразных стихотворений,
замечательных напряженностью и смятенностью мировоззренческого поиска,
чаянием духовной опоры. Но доктрина "польского мессианизма", к которой
приходит Мицкевич, видя в ней для себя и соотечественников возможность
обрести надежду, поверить в грядущее воскресение народа, формулируется -
наряду с III частью "Дзядов" и "Книгами польского народа и польского
пилигримства" - прежде всего в лекциях о славянских литературах (Мицкевич
их читает в 1840 - 1844 гг.в Париже), в публицистике, речах и наставлениях
единомышленникам. Вообще после выхода "Пана Тадеуша" Мицкевич к
художественному творчеству обращается все реже и реже. Талант его отнюдь не
слабеет: об этом свидетельствуют хотя бы лирические миниатюры, созданные в
1839 - 1840 годах в Лозанне (где поэт был тогда профессором римской
литературы) и замечательные светлою грустью, классической прозрачностью,
мужественным приятием жизненной доли и глубиной поэтической рефлексии. Но
все меньше сил оставляют для поэзии и увлечение мистицизмом, и личные
обстоятельства, заботы о многочисленной семье. К тому же Мицкевич приходит
к убеждению, что важнее всего дело, деятельность практическая, что она есть
истинная поэзия. Он вписывает яркие страницы в историю польской демократии:
как организатор польского легиона, сражавшегося в 1848 году за свободу
Италии, как редактор и публицист газеты "Трибуна народов" в 1849 году. И
смерть застала Мицкевича (это произошло 26 ноября 1855 г.) в
Константинополе, куда в период Восточной войны он едет с целью изыскать
возможности содействия польскому делу.
Б. Стахеев
СТИХОТВОРЕНИЯ 1817 - 1824
ГОРОДСКАЯ ЗИМА
Прошли дожди весны, удушье лета,
И осени окончился потоп,
И мостовой, в холодный плащ одетой,
Не режет сталь блестящих фризских стоп.
Держала осень в заточенье дома.
На вольный воздух выйдем, на мороз!
Кареты лондонской не слышно грома,
И не раздавит нас металл колес...
Приветствуй горожан, пора благая!
И неманцев и ляхов одарят,
Сердца их для надежды раскрывая,
Улыбки тысяч фавнов и дриад.
Все радует, бодрит и восхищает!
Пью воздуха холодную струю,
Которая дыханье очищает,
Или на хлопья снежные смотрю.
Одна снежинка плавает в стихии,
Другая - та, что тяжелей, - легла.
А эти улетят в поля сухие.
Вилийские побелят зеркала.
Но кто в селе глядит, как заключенный,
На лысый холм, на одичавший дол
И на деревья рощи обнаженной,
Ветвям которых снегопад тяжел, -
Тот, опечален небом, ставшим серым,
Бросает край уныния и льда
И, променяв на Плутоса Цереру,
В карете с золотом летит сюда.
Пред ним - гостеприимные ворота.
Дом краской и резьбою веселит.
Он забывает сельские заботы
В кругу очаровательных харит.
В селе, едва редеет мгла ночная,
Церера сразу встать неволит нас.
Здесь - солнце жжет, зенита достигая,
А я лежу, не размыкая глаз.
Потом в нанкине, наскоро надетом,
Я, модной молодежи круг созвав,
Болтаю с ними, - и за туалетом
Проходит утро, полное забав.
Один в трюмо себя обозревает,
Бальзам на кудри золотые льет;
Другой стамбульский горький дым вдыхает
Или настой травы китайской пьет.
Но вот уже двенадцать бьет! Скорее
На улицу - и я уже в санях.
И росомаха или соболь, грея,
Игольчатые на моих плечах.
Я в зал вхожу, где, восхищая взоры,
Стол пиршества для избранных накрыт.
Напитков вкусных,здесь полны фарфоры,
И яства разжигают аппетит.
Коньяк и пунши в хрустале граненом,
Столетний зной венгерского вина;
Мускат по вкусу дамам восхищенным:
Он веселит, однако мысль - ясна.
Блестят глаза, а чаши вновь налиты...
Остроты, шутки, пылкие слова...
Не у одной из дам горят ланиты,
В огне от нежных взглядов голова.
Но вот и солнце никнет. Сумрак синий
Таит благодеяния зимы.
Сигнал разъезда дали нам богини.
И лестницы гремят. Уходим мы.
Тот, кто слепому счастью доверяет,
Вступает, фараон, в твою страну
Или искусно кием управляет -
Слонов точеных гонит по сукну.
Когда же ночь раздвинет мрак тяжелый
И в окнах вспыхнет множество огней,
Кончает молодежь свой день веселый,
Шлифуя снег полозьями саней.
[1817]
ВОСПОМИНАНИЕ
Сонет
Лаура, помнишь ли те сладостные годы,
Когда вдали от всех бытийственных забот
Друг другом жили мы, не числя дней полет,
Забыв докучный мир для счастья и свободы.
Ты помнишь этот сад, аллей живые своды,
И речку, и покой ее прозрачных вод,
И нег ночных приют - обвитый хмелем грот,
Где проникали к нам л
...Поділитися у соцмережах
