Стихотворения

сторінка №3

...тбрасывать на уличную грязь.

Затем, что лишь солдат мечтает возвратиться..* Был продан маклерами каждый мой плевок. Хочу сменить костюм, хочу туда, где птицы Молчание хранят, чтобы уснуть я смог.
И вот, забыв про стыд, разделись манекены И стали на него одежду примерять, В костюме лорда он, преобразясь мгновенно, Со скидкой приобрел миллионера стать,
А с улицы года Смотрели на витрину И проходили мимо В оковах, как всегда.
Тоской наполнив год, вдовцами дни казались. Для пятниц сумрачных не наступил черед Столпиться у ворот кладбищенских. Сдавались На милость черных туч земля и небосвод.
Придя в осенний порт, где листья трепетали, Где взмах усталых рук тревожен и несмел, Он старый чемодан на палубу поставил И рядом сел.
Угрозу затаив, дул ветер одичалый,
И поцелуй его был влажен и ленив;
Боль эмигрантов скрыть не мог их взор усталый,
Иные плакали, колени преклонив.
И долго он смотрел на берег умиравший, На дрожь корабликов игрушечных вдали. Он выбросил букет - и океан стал краше, Все волны за кормой цветами расцвели.
Ему хотелось бы, чтоб тот букет, как слава, Расцвел в других морях, лаская чей-то взор, И в памяти пред ним предстала Вся жизнь его - цветной ковер, Что злая воля создавала.
Стремясь избавиться от тягостного плена Ткачих медлительных и вызывавших дрожь, Он обручился с морем, словно дож, Под крик сирены современной.

[ 4. ] О море, в ночь плыви! Вдали глаза акул Смотрели до утра на трупы дней
печальных, Обглоданных луной под непрерывный гул Вздымающихся волн и скорбных клятв
прощальных...

[ 54 ] На мен, прекрасный май, плывущий в челноке, Смотрели женщины и были так
красивы! Но кто прибрежные заставил плакать ивы? Скользил по Рейну челн, скрываясь вдалеке.
Застыло золото садов, проплывших мимо, В садах осыпался с весенних вишен снег, И в каждом лепестке таилась нежность век Той, что я так любил весной неповторимой.
По берегу реки цыгане шли толпой, Брели на привязи медведь и обезьяна, И ослик нехотя тащил фургон цыгана, А в виноградниках звучал мотив незваный, Плывя куда-то вдаль на флейте полковой.
И май, прекрасный май покрыл руины нежно Кустами диких роз и девственной лозой, И рейнский ветер тряс, как ветер грозовой, Тростник трепещущий и ветви ив прибрежных,
[ 5. ] ЛОРЕЛЕЯ.
ЖАНУ СЭВ
К белокурой колдунье из прирейнского края Шли мужчины толпой, от любви умирая.
И велел ее вызвать епископ на суд, Все в душе ей прощая за ее красоту.
О скажи, Лорелея, чьи глаза так прекрасны, Кто тебя научил этим чарам опасным?
Жизнь мне в тягость, епископ, и проклят мой
взор, Кто взглянул на меня - свой прочел приговор.
О епископ, в глазах моих пламя пожара, Так предайте ж огню эти страшные чары!
Лорелея! Пожар твой всесилен: ведь я Сам тобой околдован и тебе не судья.
Замолчите, епископ! Помолитесь и верьте: Это БОЛЯ господня - предать меня смерти.
Мой любимый уехал, он в далекой стране, Все теперь мне не мило, все теперь не по мне.
Сердце так исстрадалось, что должна умереть я. Даже вид мой внушает мне мысли о смерти.
Мой любимый уехал, и с этого дня
Свет мне белый не мил, ночь в душе у меня.
И трех рыцарей кликнул епископ: Скорее Уведите в глухой монастырь Лорелею.
Прочь, безумная Лор, волоокая Лор!
Ты монахиней станешь, и померкнет твой взор.
Трое рыцарей с девой идут по дороге. Говорит она стражникам хмурым и строгим:
На скале той высокой дайте мне постоять, Чтоб увидеть мой замок могла я опять,
Чтоб свое отраженье я увидела снова,
Перед тем как войти в монастырь ваш суровый.
Ветер локоны спутал, и горит ее взгляд, Тщетно стража кричит ей: Лорелея, назад!
На излучину Рейна ладья выплывает,
В ней сидит мой любимый, он меня призывает.
Так легко на душе, так прозрачна волна... И с высокой скалы в Рейн упала она,
Увидав отраженные в глади потока Свои рейнские очи, свой солнечный локон.

[ 6. ] КЕЛЬНСКАЯ ДЕВА С ЦВЕТКОМ ФАСОЛИ В РУКЕ.
В ее руке цветок, она светловолоса, И так же белокур Исус, ее дитя. Глаза ее чисты, как утренние росы, Большие, синие, они глядят, грустя.
На створках триптиха застыли две святые, Задумавшись о днях своих великих мук; И ангелочков хор мелодии простые Выводит в небесах, пугливо сбившись в круг.
Три дамы и дитя когда-то в Кёльне жили. Цветок близ Рейна рос... И, вспомнив журавлей, Художник поспешил представить в тобилье Малюток с крылышками облака белей.
Прекрасней Девы нет. Близ Рейна в доме
скромном
Жила она, молясь и летом и зимой Портрету своему, что мастером Гийомом Был создан в знак любви небесной и земной.
[ 7. ] В САДУ АННЫ.
Если б мы жили в тысяча семьсот шестидесятом
году,
Именно эту дату, Анна, вы прочитали на каменной
лавке,
И если бы я, к несчастью, был немцем,
Но, по счастью, находился бы около вас,
То тогда, почти все время говоря по-французски,
Мы бы с вами о любви рассуждали туманно,
И, повиснув на руке моей самозабвенно,
Вы бы слушали с глубоким вниманьем во взоре,
Как я толкую о Пифагоре,
Думая при этом о кофе и о том, что его подадут
Только через тридцать минут.
А осень была бы такой, как будто она получила
в награду Венок из барбариса и лоз виноградных.

И, прервав разговор, я склонялся бы в низком
поклоне Перед знатными жирными дамами с томным,
мечтательным взглядом. Длинными вечерами В одиночестве полном Я смаковал бы мальвазию или токай; Потом надевал бы камзол свой испанский, Выходя навстречу бабке моей, Приехавшей в старой карете И к немецкой речи питавшей презренье.
Я писал бы набитые мифологией стихотворенья О вашем бюсте, о сельских утехах, о прелестях дам.
Я нередко ломал бы трость О спину крестьян.
Я любил бы музыку слушать, наполнив стакан И жуя ветчину.
Я клялся бы вам по-немецки, свою отрицая вину, Если бы с рыжей служанкой меня вы застали,
И во время прогулки в лесу
Вам пришлось бы прощение мне даровать.
И тогда вполголоса начал бы я напевать, А после мы стали бы слушать шорох вечернего леса.
21. Мари Лорансен.

[ 1. ] ГОЛУБЬ.
О дух святой, голубок пригожий! Христос от тебя был зачат... Ну что же, И я влюблен, и в Марию тоже, Пусть бог мне жениться на ней поможет.

[ 2. ] ЗОНА.
Ты от старого мира устал, наконец.
Пастушка, о башня Эффёля! Мосты в это утро блеют, как стадо овец.
Тебе надоела античность, ты жил среди римлян и греков.
Автомобили здесь кажутся чем-то отставшим
от века,
И только религия новою выглядит: вера в Христа, Подобно ангарам аэропорта, проста.
В Европе одно христианство не покрывается пылью. Из всех европейцев, вы, Пий X, ближе других
к современному стилю. А ты, на кого в это утро окна глядят и город
глядит,
Ты церковь обходишь - войти помешал тебе стыд. Ты читаешь проспекты, читаешь афиши,
что громко поют;
Вот поэзия этого утра, а прозу в газетах прочтут, 25 сантимов за выпуск, где столько различных
событий. Похождения сыщиков, снимки людей знаменитых
и описанья открытий.
Этим утром я улицу видел, названья которой
запомнить не смог.
Трубило солнце в нее, как в сверкающий рог. Машинистки, рабочие и управляющие
с понедельника
и до субботы
Там четыре раза на дню на работу идут
и с работы.
Троекратно сирена нам стон издает по утрам. В полдень лает взбесившийся колокол там. И афиши, вывески, стены, рекламы, Как попугаи, кричат упрямо.

Я люблю красоту промышленной улицы этой, Что в Париже, между Омон-Тьевиль и авеню де Терн находится где-то.
Вот знакомая улица, снова она молодая, а ты еще
только дитя.
В голубое и белое мать одевает тебя. Очень набожен ты и в восторге от пышности
богослуженья.
Твой товарищ Дализ разделяет твое восхищенье. Время девять часов. Пламя газа чуть светится;
из дортуара уйдя незаметно, Вы крадетесь в часовню коллежа и молитесь там
до рассвета, Между тем как прекрасных и вечных глубин
чистота
Озаряется ярко пылающей славой Христа. Это лилия нежная, мы ей опорою служим, Это факел негаснущий, факел, чьи волосы рыжи, Это бледный и розовый сын опечаленной матери-девы,
Это всех песнопений молитвенных пышное древо. Это чести и вечности мера, Шестиконечной звезды отраженье, Это бог, умирающий в пятницу и обретающий
жизнь в воскресенье, Это тот, кто Христом называется и, не боясь
пустоты, Выше летчиков в небо летит, побивая всемирный
рекорд высоты.
Глаз, хрусталик, Христос...
О двадцатый хрусталик веков!
Птицей став, этот век, как Христос, ввысь взлетает,
не зная оков.
Бесы, видя из бездны его, говорят, холодея: Подражает он Симону-магу, что жил в Иудее. Бесы громко кричат: Если может летать он,
как ворон, так пусть называется вором... Стая ангелов ввысь за красивым летит
вольтижером.
Аполлоний Тианский, Икар, и Енох, и Илья Возле первого аэроплана в эфире парят. Иногда они прочь отлетают, давая дорогу

Нагруженным святыми дарами служителя:.! бога Наконец самолет приземляется, не опуская
простертые крылья, И тогда сотни ласточек в воздух взлетают,
и взмыли В небо соколы, совы и вороны, что предрекают
судьбу,
Прилетели из Африки ибисы и марабу. Птица Рох, что воспета поэтами, кружит упрямо И сжимает в когтях своих голову первую - череп
Адама. Слышен клекот глухой - то орел свою тень
распростер,
Из Америки рвутся колибри в небесный простор; Прилетели пи-и, эти длинные гибкие птицы Китая, Однокрылы они и поэтому парами только летают; Голубь, дух непорочный, явился; но он не один: Птица-лира его охраняет и пестрый павлин. Феникс, вечный костер, что таит в себе смерть
и рожденье,
Пеплом жарким все небо покрыл на мгновенье. Три сирены, оставив опасный пролив, Появляются тоже, и льется чудесный мотив. Вечный Феникс, орел и китайские птицы - Все с крылатой машиной хотят породниться.
Ты в Париже. Совсем одинок ты в толпе и бредешь,
сам не зная куда. Тут же, рядом с тобою, мычащих автобусов мчатся
стада.

Горло сжала тоска тебе обручем острым своим, Словно ты никогда уже больше не будешь любим. Если б жил ты в другую эпоху, постригся б
в монахи, наверно, А теперь вы стыдитесь молиться, когда на душе
у вас скверно. Над собой ты смеешься и в смехе твоем - искры
адских огней,
Позолотой они покрывают холст жизни твоей. Этот холст был повешен в музее печальном. Туда На него ты приходишь взглянуть иногда.
Ты в Париже. Здесь женщины кровью забрызганы алой.

Это было (о, я не хочу вспоминать!), это было в то время, когда красота умирала.
Нотр-Дам в окруженье огней лихорадочных видел
я в Шартре; Заливал своей кровью меня Сакре-Кёр на
Монмартре. Болен я, когда призраки счастья скользят предо
мной.
Заражен я любовью, что схожа с болезнью дурной. Образ, ставший твоим наважденьем, тебя отравил
и замучил, Этот образ, куда бы ни шел ты, с тобой неразлучен.
Ты в краю, где лимонные рощи в цвету круглый год, И тебя к Средиземному морю дорога ведет. Ты катаешься в лодке с друзьями вечерней порою, Житель Ниццы один из них, житель Ментоны
другой и из Турбин двое. Мы со страхом глядим, как скользит в глубине
осьминог. Рыба, образ Спасителя, пересекает подводный
чертог.
На дворе постоялом живешь ты близ Праги. На столе твоем - розы, в душе твоей - праздник. Ты сидишь за столом, сочиняя какую-то прозу, А потом забываешь о ней, заглядевшись на розу.
Ты в соборе святого Вита со страхом глядишь, как
на камне дрожит твоя тень. Грусть казалась тебе безысходной в тот день. Ты, как Лазарь безумный. В обратную сторону
двигаться стали
Часовые стрелки на башне в еврейском квартале, И в обратную сторону жизнь твоя движется тоже; Вечерами в Градчанах услышать ты можешь, Как в харчевнях прокуренных чешские песни поют.
Вот Марсель. Изобилье арбузов увидел ты тут. Вот ты в Кобленце, в старом отеле живешь.
Вот ты в Риме под деревом пышным сидишь.

Вот живешь в Амстердаме с девицей, которую ты называешь красивой, хотя безобразна она
И к тому ж за студента из Лейдена замуж выйти должна.
Помню я, как сдавали нам комнату добрые люди,
В Амстердаме провел я три дня и три дня еще в Гуде.
Ты в Париже, под следствием. Тяжек твой крест, Как преступника, взяли тебя под арест.
Был ты в странствиях радостных, грустных
и грозных
До того, как узнал, что такое неправда и возраст, В двадцать лет ты страдал от любви, в тридцать
тоже страдал.
Как безумец я жил и напрасно время терял. Ты не смеешь на руки свои посмотреть, и готов
зарыдать я, скорбя О тебе, и о той, что люблю, и о том, что пугало
тебя.
На толпу эмигрантов глядишь ты с тоской. Эти
бедные люди Верят в бога, читают молитвы, а женщины кормят
детей своих грудью.
Запах тел наполняет вокзал Сен-Лазар, Эмигранты в звезду свою верят, подобно
библейским
волхвам.
Они верят, что можно богатство найти в Аргентине И вернуться в страну, где их ждут дорогие им
тени.
Вот семья, неразлучная с красной периной: ее, словно душу свою, они чтят,
Она призрачна, эта перина, как оЩущение мечты. Видно, часть эмигрантов останётсяздесь
и во мраке лачуг
На окраине города жизнь свою будет влачить. Я их часто встречал: вечерами выходят они Подышать свежим воздухом, им не в привычку
гулять, их движенья неловки.

Тут немало евреев. Их жены и вечером в лавке Остаются сидеть. Они носят парик, и бледны их улыбки.
Перед стойкою скверного бара, скрывая невольную
дрожь, Ты среди обездоленных жижу кофейную пьешь.
В ресторане большом ты встречаешь ночи приход.
Эти женщины, право, не злы, но у них есть немало забот.
Даже та, что совсем некрасива, любовнику горе несет.
Она дочь полисмена, на острове Джерси он служит.
Ее руки - я их никогда не видал - огрубели, потрескалась кожа от стужи.
Шрам на теле ее вызывает великую жалость во мне.
Я теперь оскверняю губы мои ради девушки бедной со смехом ужасным.
Ты один. Приближается утро.
На улицах сонных бидоны молочниц звенят.
Ночь уходит подобно метиске красивой,
Это Леа покорная или Фердина с улыбкою лживой.
И ты пьешь, и тебя алкоголь опьяняет, что схож С твоей жизнью: ее ты, как спирт обжигающий, пьешь.
И пешком ты уходишь домой, чтоб среди своих
идолов спать. Из Гвинеи они, с островов Океании. Ты их увидишь
опять. Каждый идол - Христос, только веры другой
и другого обличья; Боги смутной надежды, они не достигли величья.
Прощай же! Прощай!
Солнце с перерезанным горлом.

[ 3. ] ПУТеШЕСТВЕнНИК.

ФернАНУ ФЛЕРо.
О, откройте мне дверь, я стучусь в нее, плача... Словно волны Эврипа, изменчива жизнь.
Ты смотрел, как скользили огромные тучи, Провожая корабль к лихорадкам грядущим... О своих сожаленьях, о раскаянье жгучем ты помнишь?
Изогнутых рыб силуэты - цветы подводного
царства,
Ночь морем была, И все реки вливались в нее.
Я помню, я все еще помню об этом.
Однажды в унылой гостинице мне
Остановиться пришлось.
В конце ее зала Христос парил в вышине;
Кто-то был похож на хорька,
Кто-то был похож на ежа,
Шла в карты игра,
А ты... ты забыла меня.
Вспоминаешь ли ты о тягучем сиротстве вокзалов?
Вспоминаешь ли ты города, по которым брели мы,
и нам
Часто чудилось, будто их солнцем рвало по ночам? О матросы и хмурые женщины, о мои спутники,
помните это!
Два матроса никогда не расставались друг
с другом.
Два матроса никогда не говорили друг с другом. Младший долго боролся с предсмертным недугом,
Дорогие мне спутники!
Пение жниц, электрический звон на вокзалах, бесчисленных улиц отряды, мостов кавалерия, Мертвенно-бледные ночи в чаду алкогольных
паров... Города, я вас видел! И видел безумную жизнь
городов.

Вспоминаешь ли ты о предместьях, о стаде печальных пейзажей?
Кипарисы луна озаряла устало, Пела гневная птица, и полон тоски Был извечный таинственный рокот реки, Предосенняя ночь надо мной колдовала.
Взоры скорбные, всех умирающих взоры, Устремлялись туда, где виднелся залив. Берега были пусты, камыш молчалив, В полумраке светлели прибрежные горы.
На безмолвной земле, где ничто не живет, Мимо гор проходили ожившие тени, Смутный профиль в толпе их мелькал на мгновенье. Тень копья острием устремлялась вперед.
И ожившие тени то вдруг вырастали, То почти исчезали, склонившись к земле, И, скользя по горам, что светлели во мгле, Бородатые тени, как люди, рыдали.
На фотографиях старых кого узнаёшь ты? И помнишь ли день, когда в пламя упала пчела? Когда лето охвачено было недугом?
Два матроса никогда не расставались друг с другом.
Старший цепь из железа на шее носил, И жгутом заплетал свои волосы младший.
О, откройте мне дверь; я стучусь в нее, плача. Словно волны Эврипа, изменчива жизнь.
[ 4. ] МАРИЯ.
Здесь девочкой в танце кружили; Здесь будете ль вновь танцевать? Вы словно на крыльях парили.

Когда же, когда же опять Вы возвратитесь, Мария?
Все маски молчанье хранят,
Дищь музыка где-то далеко
Струится, не зная преград.
Хотел бы любить я не так вас глубоко,
Мне больно, и все же я рад.
Вот стадо овечье, и кружит Над белым серебряный снег. Солдаты прошли. Почему же Изменчивым сердцем навек Нельзя завладеть? И к тому же,
К тому же, что будет с тобой? Что станет с твоими кудрями? Как знать мне, что будет с тобой, С тобой и с твоими руками, Опавшей осенней листвой?
Бродил я по берегу Сены Со старою книгой в руке, И боль, наполняя мне вены, Была, словно влага в реке, Струящейся и неизменной.
ОХОТНИЧИЙ РОГ
Как маска тирана, трагична История наша... Взгляни: В этих драмах и риск и величье, Но тебе не раскроют они Смысла нашей любви патетичной.
Снова Томас де Квйнси пьет яд, Тонкий опиум пьет и, в мечтанья Погруженный, бредет наугад К бедной Анне. Восторги, страданья • Все проходит, все годы умчат.
Рог охотничий - воспоминанье Умирает, вдали прозвучав.

22. Луизе Ъ& Колинъи ~ Шатиион.
[ 1. ] МОСТ МИРАБО
Под мостом Мирабо тихо Сена течет И уносит нашу любовь...
Я должен помнить: печаль пройдет И снова радость придет.
Ночь приближается, пробил час. Я остался, а день угас.
Будем стоять здесь рука в руке, И под мостом наших рук
Утомленной от вечных взглядов реке Плыть и мерцать вдалеке.
Ночь приближается, пробил час. Я остался, а день угас.
Любовь, как река, плывет и плывет, Уходит от нас любовь.
О, как медлительно жизнь идет, Неистов Надежды взлет!
Ночь приближается, пробил час, Я остался, а день угас.
Проходят сутки, недели, года... Они не вернутся назад. И любовь не вернется... Течет вода Под мостом Мирабо всегда.
Ночь приближается, пробил час. Я остался, а день угас.
[ 2. ] ЛОКОН ВОСПОМИНАНИЙ.
Русый локон совсем нежданно Отыскал в своей памяти он. Ты о наших двух судьбах странных Вспоминаешь? Иль это был сон?

Вспоминаю Шапэль, и бульвары, И Монмартр с его красотой. Шепчет локон: я помню недаром Нашу встречу и дом твой пустой.
Русый локон воспоминаний, Ты растаял, как осень в саду, И кончается день, и манит За собою нашу судьбу.
[ 3. ] ПОСЛАНИЯ К ЛУ ИЗ ПОСЛАНИЯ XXIV.
Ним. 11 марта 1915 г. ................V . i I
Не знаю, любишь ты меня, как прежде, или нет. Протяжный стон трубы наполнил сумрак зыбкий. Смотрю на фотографию твою, и мне в ответ Ты улыбаешься немеркнущей улыбкой.
Теперь я о тебе не знаю ничего - Жива ты или нет? Какой мечтой объята? Тобой обещана была любовь солдату. Хранишь ли ты ее? И помнишь ли его?

& "
О Лу, моя печаль! О Лу, мое страданье! Как смутный рог вдали, мне голос твой звучит; И звезды глаз твоих теряются в тумане, И все труднее мне их отыскать в ночи.
Целую прядь волос, твоей любви залог, Сокровище, что мной так бережно хранится. Все дальше голос твой. Все тише, тише, рог, И перевернута еще одна страница.
Прощай, о Лу, прощай! Слезами взор мне застит,

Тебя я не уважу Между тобой и мной
никогда, раскинулось ненастье,
И все же о былом хоть вспомни иногда. Часов Удар Три раза Прорыдал.
[ 4. ] ИЗ ПОСЛАНИЯ XXXVII.
Нет никого, и я пишу при свете
Горящих дров. Снарядов стон ко мне доносит ветер...
И стук подков
Звучит в ночи, на фронтовой дороге...
Издалека Доносится зловещий крик сороки...
Моя рука Выводит строки эти в полумраке.
Прощай, мой свет. Я вывожу таинственные знаки
Счастливых лет.
О Лу моя, любовь моя и тайна!
Нам жизнь вручит Ключ от страстей, больших, необычайных,
И постучит
К нам в дверь любовь единственная в мире.
Прощай, мой свет. Одна звезда горит в небесной шири,
И странный цвет
Ее лучей цвет глаз твоих напомнил.
Прорезав мглу, Твой взор страданьем сердце мне наполнил.
Прощай, о Лу!

[ 5. ] ПОСЛАНИЕ L НА ЧЕКУ.
В траншее он умрет до наступленья ночи,
Мой маленький солдат, чей утомленный взгляд
Из-за укрытия следил все дни подряд
За Славой, что сама взлететь уже не хочет.
Сегодня он умрет до наступленья ночи,
Мой маленький солдат, любовник мой и брат.
И вот поэтому хочу я стать красивой. Пусть ярким факелом грудь у меня горит, Пусть опалит мой взгляд заснеженные нивы, Пусть поясом могил мой будет стан обвит. В кровосмешении и в смерти стать красивой Хочу я для того, кто должен быть убит.
Закат коровою ревет, пылают розы,
И синей птицею мой зачарован взгляд,
То пробил час Любви и жаркого невроза,
То пробил Смерти час, и нет пути назад.
Сегодня он умрет, как умирают розы,
Мой маленький солдат, любовник мой и брат.
Мадам, посмотрите! Потеряли вы что-то... - Пустяки! Это сердце мое. Скорее его подберите. Захочу - отдам. Захочу - Заберу его снова, поверьте. И я хохочу, хохочу Над любовью, что скошена смертью.
Словно деревня, надежда горит в этот вечер. Каторга, Райские кущи - не все ли равно? Радостно новой любви устремлюсь я навстречу -Власти моей никому избежать не дано.
Годы пройдут - и я стану старухой сутулой, Море и сад апельсиновый вспомню тогда,

Вспомню и крест, под которым навеки уснуло Сердце, убитое славой в былые года.
И пока луной озарен небосвод, Сердце снова и снова поет: Взгляните, девицы и дамы, Меня окружает вечная мгла, Какая тоска! Но от этой драмы Моя любимая не умерла.
Голоса вдали прозвучали, Зазвенели тихо медали, Золотой похоронный звон Долетает со всех сторон.
Поднимаются в землю зарытые
И мечтают солдаты убитые
Об ушедшей любви безгрешной,
Незапятнанной И безутешной.
В день тринадцатый мая этого года,
В то время, как ты, о моя душа,
В противогазе шагала по белым траншеям, увидел
я вдруг
И живых, и мертвых, II солдат, и женщин, И тех, кто далеко, И тех, кто вокруг.
Скорый поезд в Америке мчится по прериям. Ночью меня светляки окружают. Прерии - зеркало звездного неба. Мерцает светляк
Под звездою по имени Лу. То любви моей тело бесплотное,
Тело земное; Мистическая
И неземная душа.

23. Мадлене Пажес.
[ 1. ] В ТРАНШЕЕ
Я бросаюсь к тебе, и мне кажется, будто навстречу
ко мне ты бросаешься тоже. Какая-то сила исходит от нас или пламя, которое
нас воедино сплавляет. А затем возникает преграда: мы видеть не можем
друг друга.
Предо мною стена известковая, Выступы, сыплется щебень. Лопаты оставили длинные, гладкие срезы, как
будто впивались они в стеарин. И на выступах нету углов,- их сорвали шинели
солдат, проходивших по узкой траншее. В этот вечер в душе у меня пустота, словно
пропасть открылась,
В которую падаешь, падаешь, и бесконечно паденье, И не за что слабой рукой уцепиться. Все то, что летит в пустоту и живет,
похоже на существа безобразные,
боль мне они причиняют, и сам я не знаю,
откуда они появились; Я думаю, жизнь породила их или, вернее,
подобие жизни, сокрытой в грядущем, которое
все еще не обработано и не возделано,
не отвечает желаньям людским. Но это только сегодня, только в сегодняшний
вечер.

К счастью, только в сегодняшний вечер В другие дни я спасаюсь от всех этих ужасов
и одиночества, Думая лишь о тебе, Красоту твою в воображенье рисуя И над мятущимся миром ее возвышая. А потом начинает казаться, что все это тщетно; Твою красоту я не знаю, Ни чувством ее не постиг, Ни словами,
И поэтому тщетно стремленье мое к красоте... Существуешь ли ты, о любовь моя,

или я сам тебя выдумал,
чтобы мое одиночество чем-то заполнить?
быть может, ты просто одна из богинь, что
придумали греки себе в утешенье? все же тебя я люблю, даже если ты создана воображеньем.
[ 2. ] ЕСТЬ.
Есть корабль, который увез мою любимую вдаль; есть в небе полдюжины длинных колбас, которые
ночью личинками будут казаться; есть чужая подводная лодка с ее неприязнью
к любимой моей; есть вокруг меня множество маленьких елок,
сломанных взрывами бомб и снарядов; есть солдат-пехотинец, ослепленный удушливым
газом; есть обращенные в прах траншеи Кёльна, Ницше
и Гёте; есть мое ожиданье письма, что запаздывает
и заставляет меня волноваться; есть в бумажнике несколько снимков любимой
моей; есть бредущие мимо военнопленные с мрачными
лицами; есть вблизи батарея, прислуга которой хлопочет
возле орудий; есть почтарь войсковой, что рысцою бежит
по дороге; есть, по слухам, шпион, что в местах этих рыщет,
невидимый, как горизонт, с которым он слился; есть высокий, похожий на лилию, бюст любимой
моей; есть один капитан, который ждет с беспокойством,
какие вести с Атлантики радиотелеграф принесет. есть во мраке ночном солдаты, которые доски
пилят и сколачивать будут гробы; есть в Мехико женщины, которые с воплями
молят маис у Христа, обагренного кровью; есть Гольфстрим, такой благодатный и теплый; есть в пяти километрах отсюда кладбище,
что до отказа набито крестами;

Есть повсюду кресты - и вблизи и вдали; Есть плоды, что растут на кактусах диких
в Алжире;
Есть длинные, гибкие руки любимой моей; Есть чернильница, которую я сделал из гильзы
и которую не разрешили отсюда отправить; Есть мое седло, что мокнуть должно под дождями; Есть реки, которые вспять не текут; Есть любовь, которая нежно меня призывает; Был пленный бош, который нес пулемет на спине; Есть на свете мужчины, которые никогда на войне
не бывали; Есть индусы, которые с удивлением смотрят на
деревни Европы И думают с грустью о тех, кого, быть может, им
не придется снова увидеть, Потому что искусство невидимости продвинулось
сильно вперед во время последней войны.
[ 3. ] ПОБЕДА.
Поет петух... я мечтаю... колышутся ветви. Листва их подобна матросам, не знавшим отрады.
Крылаты и немощны, словно Икар самозваный, Слепые, жестикулируя, как муравьи, Смотрелись в омытый дождем тротуар.
Их смех походил на тяжелую гроздь винограда.
Алмаз говорящий! Не уходи от меня, Спокойно усни. Ты дома. Здесь все тебе радо: Лампа, кровать и пробитая каска моя.
Взгляни на сапфиры, в предместьях Сен-Клод их гранили,
Изумрудами чистыми дни эти были.
Метеоровый город, т

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3

Поділитися у соцмережах