Стихотворения

ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР.1. Зона. 2. Мост Мирабо. 3. Сумерки. 4. Прощание. 5. Осень. 6. Колокола. 7. Лунный свет. 8. В тюрьме Санте. [ из цикла ]. 9. Гостинници. 10. Моя молодость... 11. Рыжая красотка. 12. Тристану Дерену Воскресший. 13. Отшельник. 14. Переселенец с Лендор-роуда. 15. Музыкант из Сен-Мерри. 16. Через Европу. 17. Сухопутный океан. 18. Между тобой и мной раскинулось ненастье [ статья ]. 19. Стихи, посвященные Линде Молина де Сильва. [ 1 ] Прощальные стихи. 20. Анни Плейден. [ 1. ] Песня несчастного в любви. [ 2. ] Анни. [ 3. ] Эмигрант из Лэндор-Роуда.
[4. ] Май. [ 5. ] Лорелея. [ 6. ] Кёльнская Дева с цветком фасоли в руке. [ 7. ] В саду у Анны.
21. Мари Лорансен. [ 1. ] Голубка. [ 2. ] Зона. [ 3. ] Путешественник. [ 4. ] Мария.
22. Луизе де Колиньи-Шатийон. [ 1. ] Мост Мирабо. [ 2. ] Локон воспоминаний. [ 3. ] Послание к Лу.[ из послания XXII...] [ 4. ] из послания xxvii. [ 5. ] Послание L.На чеку. 23. Мадлене Пажес. [ 1. ] В траншее... [ 2. ] Есть. [ 3. ] Победа. [ 4. ] Слушайте море! [ 5. ] КАРКАССОН. 24. Жаклине Кольб. [ 1. ] рЫЖЕКУДРАЯ КРАСАВИЦА. 25. Примечания.
1. Зона.
И ты пресыщен древностью всегдашней Ревут стада мостов перед пастушкой Эйфелевой башней Твой нудный хлам домашний Греция и Рим
Вредит автомобилям допотопный грим Лишь контрастирует со всяческим старьем Религия простая как аэродром В Европе все старо лишь христианство ново Моднее папа Пий новатора иного А ты хоть видят окна твой позор Исповедальни сторонился до сих пор Афишам певчим ты внимаешь на рассвете Вот где поэзия а прозу ты найдешь в газете Там уголовщина за 25 сантимов Там человечество для нелюдимов Вот эта улица названье ни при чем Трубой звучала солнце было трубачом Проходят здесь кто помоложе кто постарше Рабочие директора красотки секретарши Сирена утром трижды поднимает вой А в полдень, лает колокол над головой Здесь лязг и скрежет визг и стон Как попугаивывески кричат со стен Мне нравится индустриальный стиль На этой улице в Париже,между авеню де Терн и улицей Омон-Тьевиль Вот молодая улица и ты малыш Ты в голубом и белом ходишь, не шалишь Ты мальчик набожный ;твой друг Рене Дализ Душой и телом с ним вы церкви предались Газ в девять гаснет'в синеве заснуть невмочь В часовню школьную крадетесь, молитесь всю ночь И в глубине прозрачной аметиста Христовой славе никогда не замутиться Вот лилия спасающая души Вот факел (чьих волос всемирный вихрь не тушит Весь бледный весь в крови/сын матери болезной Густое дерево молитв над бездной Крест-накрест в мировом пространстве честь и вечность При всех своих шести лучах звезда спасенья Бог мертвый в пятницу/ и смерть поправший в воскресенье Взлетевший в небо выше чем любой пилот Христос поставил мировой рекорд высот

Зеница ока Иисус Христос И глянув из-под век двадцатый век рванулся Как Иисус вознесся/птицей обернулся Из бездны бесы смотрят и кричат Бахвал Вон эпигон последыш Симона-волхва Вопят летает стало быть подлет Ликуют ангелы встречая самолет Енох Икар Илья-пророк Вокруг аэроплана целый сонм порой И расступаются благочестиво рея С Причастием Святым завидев иерея И самолет садится распластав крыла А в небе ласточкам-касаткам нет числа Вороны соколы сычи и чибисы Летают марабу фламинго ибисы Летает птица Рок прославлена молвой Играя черепом Адама первой в мире головой Крича! влюбленный в горизонт летит орел Колибри крохотные чуть побольше пчел И однокрылые вдвоем,летая Красуются посланцы стройные Китая Летит голубка непорочная душа Павлин и птица Лира следом свита хороша И сам себя рождающий костер Взлетев из пепла Феникс крылья распростер Все три сирены прилетели вскоре Покинув с песней гибельное море Так все пернатые в лазури нерушимой Братаются с летающей машиной Затерян ты в толпе затерян ты в Париже Автобусы мычат они тебе всех ближе Берет за горло скорбь любовная тебя Ты нелюбимый понимаешь ты скорбя Ты в монастырь ушел бы в старину Молитву ты скрываешь как свою вину Смеешься над собой твой смех огонь в аду Сверкает жизнь твоя вся золотая на виду Она картина в темноте вообрази Ступай в музей рассматривать ее вблизи Париж на тротуарах женщины в крови Нет вспоминать не надо это все закатом красоты зови Из пламени смотрела на меня Небесная Царица в Шартре Кровь Иисусова как наводненье на Монмартре
Я болен от высоких этих слов Любовь постыдная болезнь и к смерти я готов Бессонницей тебя своею близью истязает Казнит и вынуждая жить не исчезает Ты в Средиземноморье ва прибрежье теплых вод Там где цветут лимоны круглый год Друзья с тобою в лодке на волне упругой Из Ниссы друг друг из Ментоны из Турби два друга В испуге смотрим под водою спрут Там рыбы среди водорослей Спасовы подобия плывут Гостиница под Прагой в садике покой Ты счастлив роза на столе перед тобой Тебе бы написать еще страницу прозы Но только бронзовка заснула в сердце розы Свой образ видел ты в камнях Святого Витта И был печален словно жизнь твоя разбита Ты словно Лазарь день тебе слепит глаза Часы еврейского квартала вдруг пошли назад Так жизнь твоя назад ползет неторопливо В Градчанах вечер отзвук чешского мотива В корчмах наверное запели 1 Среди арбузов ты в Марселе И в Кобленце отель и там проходит время Ты под японской мушмулою в Риме Увлекся в Амстердаме ты дурнушкою одной Студент из Лейдена готов назвать ее женой Снимают комнату Cubicula locanda1 Я там провел три дня а дальше Гауда Тебе в Париже горький опыт уготован Ты перед следователем ты арестован В тоске и в радости ты видел много стран Пока не распознал ты старость и обман Любил страдая в двадцать лет] и в тридцать лет 1 Спальни, сдаваемые внаем (лат.).
Я как безумный жил а жизни больше нет Боишься на свои ладони ты взглянуть Оплакивай себя свою любовь и жуть Вот эмигранты молятся ты смотришь со слезами на глазах Младенцев грудью кормят на вокзале Сен-Лазар Вокзалы пахнут ими люди едут устают Поверив как цари-волхвы в звезду свою Попробуй золотые россыпи открой Разбогатев тогда вернешься в отчий край С собою красный пуховик семья берет Он словно сердце наши грезы тоже бред А некоторые от переездов одурев На улице Розьер остались жить в дыре По вечерам на свежем воздухе евреи Как пешки шахматные двигаются редко Их жены в париках не закрывая двери Бескровные сидят в лавчонках для порядка Ты перед цинковою стойкой в грязном баре Дешевый кофе пьешь как люмпен-пролетарии Вот ресторан для посетителей ночных Все эти женщины не хуже остальных И безобразных женщин любишь и страдаешь из-за них Вот это дочь сержанта из Джерсея родом Не разглядел я рук шершавых оказавшись рядом Мне жаль девчонку весь в рубцах у ней живот Улыбка сводит мне как судорога рот Один ты утром все одни Бидон молочника на улице звенит Ночь удаляется как ласковая жница Притворщица Фердина Лия-ученица И ты глотаешь этот жгучий алкоголь Жизнь пьешь как водку пьют испытывая боль
Идешь домой в Отей во сне тебе виднее Полинезийский бог среди богов Гвинеи Загадочный Христос других существований Христос приниженных и смутных упований Прости прости Зарезанное солнце.2. МОСТ МИРАБО. Под мостом Мирабо тихо катится Сена И уносит любовь Лишь одно неизменно Вслед за горем веселье идет непременно Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь И в ладони ладонь мы замрем над волнами И под мост наших рук Будут плыть перед нами Равнодушные волны мерцая огнями Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь Уплывает любовь как текучие воды Уплывает любовь Как медлительны годы Как пылает надежда в минуту невзгоды Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь Вновь часов и недель повторяется смена Не вернется любовь Лишь одно неизменно Под мостом Мирабо тихо катится Сена Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь. 3. СУМЕРКИ. В саду где привиденья ждут Чтоб день угас изнемогая Раздевшись догола нагая Глядится Арлекина в пруд Молочнобелые светила Мерцают в небе сквозь туман И сумеречный шарлатан Здесь вертит всем как заправила Подмостков бледный властелин Явившимся из Гарца феям Волшебникам и чародеям Поклон отвесил арлекин И между тем как ловкий малый Играет сорванной звездой Повешенный под хриплый вой Ногами мерно бьет в цимбалы Слепой баюкает дитя Проходит лань тропой росистой И наблюдает карл грустя Рост арлекина трисмегиста.

4. ПРОЩАНИЕ. Я сорвал этот вереск лиловый Осень кончилась значит в путь На земле нам не встретиться снова Запах времени вереск лиловый Но я жду тебя Не забудь.
5. ОСЕНЬ Сквозь туман пробираются месят осеннюю грязь Колченогий крестьянин и бык и не видно в тумане Как деревни дрожат на ветру боязливо скривясь
И печальную песню тихонько мурлычет крестьянин Стародавнюю песню о перстне о верной любви О разлуке о сердце разбитом о черной измене Осень осень ты лето убила и лето в крови И маячат в осеннем тумане две серые тени. 6. КОЛОКОЛА. Цыган-красавец милый друг Уже трезвонит вся округа Казалось ни души вокруг И так любили мы друг друга Но спрячься хоть на дно реки Колоколам все сверху видно Теперь их злые языки Гудят и треплются бесстыдно Катрины их в деревне три И булочница с толстым мужем Урсула Сиприен Мари Хотя мы с ней как будто дружим Начнут смеяться поутру Куда глаза от них я спрячу А ты уедешь Я заплачу И может быть умру. 7. ЛУННЫЙ СВЕТ. Безумноустая медоточит луна Чревоугодию всю ночь посвящена Светила с ролью пчел справляются умело Предместья и сады пьяны сытою белой Ведь каждый лунный луч спадающий с высот Преображается внизу в медовый сот Ночной истории я жду развязки хмуро Я жала твоего страшусь пчела Арктура Пчела что в горсть мою обманный луч кладет У розы ветров взяв ее сребристый мед.
8. В ТЮРЬМЕ САНТЕ. (Из цикла). * * * Раздели отобрали вещи Тюремный двор тюремный дом А за спиною смех зловещий Что сделали с тобой Гийом Не скажут Лазарю Воскресни Прикажут В гроб живым ступай О девушки мои о песни Моя весна прощай прощай Я здесь забыл кто я такой Кем был когда-то Я номер я двадцать второй Из двадцать пятой Струится солнце сквозь окно Как сквозь рогожу И на моих стихах оно Мне корчит рожу Скользит светящийся пучок А надо мною Упрямо кто-то в потолок Стучит ногою * * * Так медленно проходят дни Как будто дроги на кладбище Пройдут ты крикнешь Где они Но не отыщешь и не взыщешь Пройдут как все другие дни * * * Шумы города внятно слышу Но в моем тюремном окне Вижу только покатую крышу И враждебное небо над ней
День прошел Наступает вечер Отблеск лампы в тюремном окне Добрый разум мой тихий свете Мы с тобою наедине. 9. ГОСТИНИЦЫ.
Комнаты вдовые Всяк в себе живет Постояльцы новые Плата вперед Требует хозяин Деньги в срок Маюсь как Каин Верчусь как волчок За окном тучи Мой сосед-чудак Курит вонючий Английский табак Просьбам не внимает Ночной изувер Мой столик хромает Точь-в-точь Лавальер В гостиничном лоне Ночью и днем Как в Вавилоне Все мы живем Дверь на запоре Зови не зови Порознь в горе Порознь в любви. * * * 10.
Моя молодость ты заношена Как вчерашний венок ты брошена И я чувствую приближенье Дней неверия и презренья
Не природа холсты декораций Реки клюквенной крови текут Под ветвями где звезды пылятся Одиноко проходит шут Луч упал холодный и жесткий На лицо твое на подмостки Хлопнул выстрел Крик в тишине Ухмыльнулся портрет на стене И в картине стекло разбилось И невнятен напев или зов То ль случится то ли случилось То ли мысль то ли отзвук слов Моя молодость ты заношена Как вчерашний венок ты брошена И я чувствую приближенье Дней раздумий и сожаленья. 11. РЫЖАЯ КРАСОТКА. Пред вами человек не чуждый здравых мыслей Я жизнь постиг и смерть насколько мог постичь ее живой Немало испытал и горестей и радостей любви Способен был кого-то в чем-то убедить Немало языков освоил И странствовал немало Был на войне как пехотинец и артиллерист ^**,, Был ранен в голову и трепанирован под хлороформом И лучших из друзей утратил в этой сече Постиг я современность и былое в той мере В какой постичь способен человек Мне надоело думать о войне которая идет Меж нами и во имя нас друзья Хочу я быть судьей в той давней распре традиции с открытьем Порядка с Риском Вы чьи уста подобье уст Господних Уста которые и есть порядок Имейте снисхожденье к нам не сравнивайте нас Искателей и следопытов
С великими в ком образец порядка Ведь мы вам не враги Хотим открыть для вас обширный дивный край Где тайны пышный цвет дается прямо в руки Где столько новых красок и огней невиданных доныне И тысячи видений бестелесных Ждут воплощенья Хотим разведать область доброты безмолвный необъятный материк А также время которо.е направить можно вперед и вспять Так снизойдите ж к нам сражающимся на границе Грядущего и бесконечного Грехи простите нам и заблужденья. А лето близится оно приходит разом Весна моя прошла и юность позади О солнце о пора когда так пылок разум Я жду приди Как форма строгая приди ко мне приди же И вот она уже явилась и пьянит Влечет меня к себе сильнее чем магнит И обретает вид Одной красотки рыжей Ведь этих медных прядей пыл Как молния чей свет застыл Так пламенеет луч случайный На золотистой розе чайной Что ж смейтесь надо мной Вы ближние и все на свете люди Ведь обо многом я не смею вам сказать А обо многом вы и слушать не хотите Так снизойдите же ко мне.

* * * 12. Тристану Дерему воскресший. Милый друг я пишу вам в армейской столовой Воет ветер а небо иссиня-лилово И враждебно Ни строчки от вас целый год Вы на смерть шлете ваших героев и вот
Я беря с них пример ездовой при расчете Орудийном Здесь лучше служить чем в пехоте Девяносто сто двадцать и семьдесят пять Моих пушек калибр Кони дивная стать Друг мой ваши стихи мне прислали сегодня Как они хороши Ничего благородней Я не знаю Я каждую строчку люблю Их прочел весь расчет и мои пуалю Прослезились Мы едем на фронт Что там дома Напишите и не забывайте Гийома. 13. ОТШЕЛЬНИК. Проклятие скорбям и мученичеству Вскричал близ черепа отшельник босоногий Логомахических соблазнов и тревоги Внушаемой луной я не переживу Все звезды от моих молитв бегут О дыры Ноздрей Орбиты глаз Истлевшие черты Л голоден Давно кричу до хрипоты И вот для моего поста головка сыра
О господи бичуй поднявшие подол Над задом розовым бессовестные тучи Уж вечер и цветы объемлет сон дремучий И мыши в сумраке грызут волхвуя пол Нам смертным столько игр дано любовь и мурра Любовь игра в гусек я к ней всегда готов А мурра беглый счет мелькающих перстов Соделай господи меня рабом Амура Я Незнакомки жду чьи тонкие персты На ноготках хранят отметки лжи и лени Им нет числа но я томясь от вожделений Жду рук протянутых ко мне из темноты Чем провинился я что ты единорогом Обрек меня прожить земную жизнь господь А между тем моя совсем безгрешна плоть И я напрасно дань несу любви тревогам Господь накинь накинь чтоб язв ослабить зной На обнаженного Христа хитон нешвенный В колодце звон часов потонет и бессменный Туда же канет звон капели дождевой Я в Гефсимании хотел увидеть страстно Под олеандрами твой алый пот Христос Я тридцать суток бдел увы гематидроз Должно быть выдумка я ждал его напрасно Сердцебиению я с трепетом внимал Струясь в артериях бежала кровь звончее Они кораллы иль вернее казначеи И скупости запас в аорте был не мал Упала капля Пот Как светел каждый атом Мне стала грешников смешна в аду возня Потом я раскусил из носа у меня Шла кровь А всё цветы с их сильным ароматом Над старым ангелом который не сошел Лениво протянуть мне чашу поглумиться Я захотел и вот снимаю власяницу Куда ткачи вплели щетины жесткий шелк
Смеясь над странною утробою папессы Над грудью без соска у праведниц иду Быть может умереть за девственность в саду Обетов слов и рук срывая с тайн завесы Я ветрам вопреки невозмутимо тих Встаю как лунный луч над зыбью моря страстной Непразднуемых я молил святых напрасно Никто не освятил опресноков моих И я иду бегу о ночь Лилит уйду ли От воя твоего Я вижу глаз разрез Трагический О ночь я вижу свод небес Звездообразные усеяли пилюли На звездной ниточке отбрасывая тень Качается скелет невинной королевы Полночные леса свои раскрыли зевы Надежды все умрут когда угаснет день И я иду бегу о день заря рыжуха Закрыла пристальный как лалы алый взор Сова овечий взгляд направленный в упор И свиньи чей сосок похож на мочку уха Вороны тильдами простертые скользят Едва роняя тень над рожью золотистой Вблизи местечек где все хижины нечисты И совы мертвые распространяют смрад Мои скитания Печалей нет печальней И пальцев остовы ощерившие ель С дороги сбился я запутав снов кудель И ельник часто мне служил опочивальней Но томным вечером я наконец вступил Во град представший мне при звоне колокольном И жало похоти вдруг сделалось безбольным И я входя толпу зевак благословил Над трюфлевидными я хохотал дворцами О город синими прогалинами весь Изрытый Все мои желанья тают здесь Скуфьей прогнав мигрень я завладел сердцами Да все они пришли покаяться в грехах И Диамантою Луизой Зелотидой Я в ризу святости с простой простясь хламидой Отныне облачен Ты знаешь все монах Воскликнули они Отшельник нелюдимый Возлюбленный прости нам тяжкие грехи Читай в сердцах покрой любимые грехи И поцелуев мед несказанно сладимый И отпускаю я пурпурные как кровь Грехи волшебницы блудницы поэтессы И духа моего не искушают бесы Когда любовников объятья вижу вновь Мне ничего уже не надо только взоры Усталых глаз забыть дрожащий сад Где красные кусты смородины хрипят И дышат лютостью святою пассифлоры. 14. ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ С ЛЕНДОР-РОУДА. В витрине увидав последней моды крик Вошел он с улицы к портному Поставщик Двора лишь только что в порыве вдохновенном Отрезал головы нарядным манекенам Толпа людских теней смесь равнодушных лиц Влачилась по земле любовью не согрета Лишь руки к небесам к озерам горним света Взмывали иногда как стая белых птиц В Америку меня увозит завтра стимер Я никогда не возвращусь Нажившись в прериях лирических чтоб мимо Любимых мест тащить слепую тень как груз Пусть возвращаются из Индии солдаты На бирже распродав златых плевков слюну Одетый щеголем я наконец усну Под деревом где спят в ветвях арагуаты

Примерив тщательно сюртук жилет штаны (Не вытребованный за смертью неким пэром Заказ) он приобрел костюм за полцены И облачась в него стал впрямь миллионером А на улице годы Проходили степенно Глядя на манекены Жертвы ветреной моды Дни втиснутые в год тянулись вереницей Кровавых пятниц и унылых похорон Дождливые когда избитый дьяволицей Любовник слезы льет на серый небосклон Прибыв в осенний порт с листвой неверно-тусклой Когда листвою рук там вечер шелестел Он вынес чемодан на палубу и грустно Присел Дул океанский ветр и в каждом резком звуке Угрозы слал ему играя в волосах Переселенцы вдаль протягивали руки И новой родины склонясь лобзали прах Он всматривался в порт уже совсем безмолвный И в горизонт где стыл над пароходом дым Чуть видимый букет одолевая волны Покрыл весь океан цветением своим Ему хотелось бы в ином дельфиньем мире Как славу разыграть разросшийся букет Но память ткала ткань и вскоре Прожитой жизни горький след Он в каждом узнавал узоре Желая утопить как вшей Ткачих пытающих нас и на смертном ложе Он обручил себя как дожи При выкриках сирен взыскующих мужей
Вздувайся же в ночи о море где акулы До утренней зари завистливо глядят На трупы дней что жрет вся свора звезд под гулы Сшибающихся волн и всплеск последних клятв. 15. МУЗЫКАНТ ИЗ СЕН-МЕРРИ. Я вправе наконец приветствовать людей мне неизвестных Они мимоидя скопляются вдали Меж тем как все что там я вижу незнакомо И не слабее их надежда чем моя Я не пою наш мир ни прочие светила Пою возможности свои за рубежом его и всех светил Пою веселье быть бродягой вплоть до смерти подзаборной О двадцать первое число О май тринадцатого года Харон и вы кликуши Сен-Мерри Мильоны мух почуяли роскошную поживу, Когда слепец безносый и безухий Покинув Себасто свернул на улицу Обри-Буше Он молод был и смугл румяный человек Да человек о Ариана На флейте он играл соразмеряя с музыкой шаги Затем остановился на углу играя Ту арию что сочинил я и пою Вокруг него толпа собралась женщин Они стекались отовсюду Вдруг Сен-Меррийские колокола затеяли трезвон И музыкант умолк и подошел напиться К фонтану бьющему на улице Симон-Лефран Когда же вновь настала тишина Опять за флейту взялся незнакомец И возвратясь дошел до улицы Верри Сопровождаемый толпою женщин Сбегавшихся к нему из всех домов Стекавшихся к нему из поперечных улиц Безумноглазые с простертыми руками

А он играя двигался бесстрастно Он уходил чудовищно спокойно Куда-то вдаль Когда отправится в Париж ближайший поезд Меж тем помет Молуккских голубей грязнит мускатные орехи И в то же время в Боме О католическая миссия ты скульптора разишь А где-то далеко Пройдя по мосту Бонн соединивший с Бейлем входит в Пютцхен Девица обожающая мэра Пока в другом квартале Соперничаешь ты поэт с рекламой парфюмера В итоге много ли насмешники вы взяли от людей Не слишком разжирели вы на нищете их Но мы тоскующие в горестной разлуке Протянем руки-рельсы и по ним товарный вьется поезд Ты плакала плечо к плечу со мной в наемном экипаже А теперь Ты так похожа так похожа на меня к несчастью Мы были так похожи как в архитектуре нынешнего века Башнеподобные похожи друг на друга трубы Мы ввысь теперь идем земли уж не касаясь А между тем как мир и жил и изменялся Кортеж из женщин длинный как бесхлебный день За музыкантом двигался по улице Верри Кортежи о кортежи И в день когда король переезжал в Венсенн И в день когда в Париж посольства прибывали И в день когда худой Сюже стремился к Сене И в день когда мятеж угас вкруг Сен-Мерри
Кортежи о кортежи Стеклось так много женщин что они В соседних улицах уже толпились Прямолинейно двигаясь как пуля Они спешили вслед за музыкантом Ах Ариана и Пакета и Амина Ты Миа ты Симона ты Мавиза И ты Колет и ты красотка Женевьева Они прошли за ним дрожа и суетясь Их легкие шаги покорны были ритму Пастушеской свирели завладевшей Их жадным слухом На миг остановившись перед домом Без стекол в окнах нежилой Назначенной к продаже Постройкою шестнадцатого века Где во дворе стоят рядком таксомоторы Вошел в калитку музыкант И музыка вдали теперь звучала томно Все женщины за ним проникли в дом пустой В калитку ринулись толпой тесня друг друга Все все туда вошли назад не обернувшись Не пожалев о том что покидали С чем распрощались навсегда О жизни памяти и солнце не жалея Спустя минуту улица Верри была безлюдна С священником из Сен-Мерри остались мы вдвоем И в старый дом вошли Но ни души мы там не увидали Смеркается Звонят к вечерне в Сен-Мерри Кортежи о кортежи Как в день когда король вернулся из Венсенна Пришла толпа картузников-рабочих Пришли с лотками продавцы бананов Пришли республиканские гвардейцы О ночь О паства томных женских взоров О ночь Я все еще грущу и жду без цели Я слышу вдалеке смолкает звук свирели.

16. ЧЕРЕЗ ЕВРОПУ. Твое лицо румяно гидропланом стать может твой биплан И кругл твой дом где плавает копченая селедка Мне к векам нужен ключ Но к счастью видели мы господина Панадо И в этом смысле можем быть спокойны Что видишь ты мой старый сотоварищ 512 или 90 пилота ль в воздухе теленка ль что глядит сквозь брюхо матери Я долго в поисках скитался по дорогам О сколько глаз смежилось на дорогах От ветра плачут ивняки Открой открой открой открой открой Взгляни же о взгляни Старик в тазу неспешно моет ноги Una volta ho inteso dire che vuoi* Я прослезился вспомнив ваши детства А ты показываешь мне чудовищный синяк Картинка где изображен возок напомнила мне день Составленный из лоскутков лиловых желтых зеленых голубых и красных Когда я за город отправился с каминною трубой державшею на своре суку Но у тебя давно нет дудочки твоей Труба вдали меня попыхивает папиросой Собака лает на сирень Светильник тихо догорел На платье лепестки упали Два золотых кольца сандалий Горят на солнце связкой стрел Но волосы твои пересекли дрезиной Европу пестрыми разубранную огоньками * Однажды я решил сказать то, что хочу (итал) — Ред
17. СУХОПУТНЫЙ ОКЕАН Я выстроил свой дом в открытом океане В нем окна реки что текут из глаз моих И у подножья стен кишат повсюду спруты Тройные бьются их сердца и рты стучат в стекло Порою быстрой Порой звенящей Из влаги выстрой Свой дом горящий Кладут аэропланы яйца Эй берегись уж наготове якорь Эй берегись когда кидают якорь Отлично было бы чтоб с неба вы сошли Как жимолость свисает с неба Земные полошатся спруты Какое множество средь нас самих себя хоронит О спруты бледные волн меловых о спруты с бледным ртом Вкруг дома плещет океан тебе знакомый Не забываясь даже сном.
18. МЕЖДУ ТОБОЙ И МНОЙ РАСКИНУЛОСЬ НЕНАСТЬЕ.
Дверь в купе отворилась, и в проеме возникла фигура гиганта в военной форме. Молодая девушка, сидевшая слева у окна, с некоторой тревогой посмотрела на незнакомца. Уловив ее взгляд, он поспешил галантно представиться: - Аполлинер Гийом,- и, расплывшись широкой белозубой улыбкой, добавил: - бригадир 38-го артиллерийского полка. В ответ она, словно стесняясь, едва слышно пролепетала: - Мадлен. Вошедший, не обратив внимания на ответ девушки, выглянул в окно. Там, на перроне, стояла провожавшая его дама, изящная и стройная, зеленоокая и белокурая, с усталым лицом. Видно было, что это светская женщина, должно быть, знатного происхождения. Мадлен поспешно отвернулась от окна, почувствовав неловкость, какую всегда испытываешь, когда становишься невольным свидетелем интимной сцены. - Замерзнешь! Уходи! - потребовал мужчина.- Номер оплачен до полудня. В тот же миг состав медленно тронулся. Когда поезд отошел довольно далеко от станции и перрон с дамой исчез из поля зрения, Аполлинер занял свое место напротив Мадлен. Теперь она могла лучше его рассмотреть. Колосс с чуть короткими ногами, выпуклая под мундиром грудь и довольно крупная голова с маленьким кепи, сдвинутым на затылок. Красивый прямой нос, волевой тяжелый подбородок (профиль Цезаря!) и неожиданно маленький пухлый рот. Глаза огромные, темные, как сливы. Через пять минут они уже оживленно беседовали. Дорожное знакомство, ни к чему не обязывающее, как всякая случайная мимолетная встреча, располагает к откровенности.
Ее попутчик ехал, как и она, до Марселя, оттуда ему предстоял путь в Ним, где квартировал его полк. Зачем господин Аполлинер ездил в Ниццу? - спросила Мадлен, тут же поняв всю бестактность своего вопроса. Нисколько, однако, не смутившись, он отвечал, что захотелось на рождество повидаться с друзьями и приятелями. И пояснил, что места эти ему хорошо знакомы, здесь прошли годы его ученичества. Неудивительно, что у него тут много знакомых. Старомодный паровозик с высокой, словно бумажный кулек, трубой, напрягая все силы, пыхтя и отдуваясь, преодолевал подъем. Слева в молочном мареве лежало море, справа чуть ли не отвесно уходили скалы, поросшие растительностью. Искренний, неискушенный взгляд девушки, весь ее очаровательно наивный вид настраивали на исповедальный лад. Сам не зная почему, он стал ей рассказывать, что фамилия Аполлинер - это, собственно, псевдоним, образованный от последнего его имени, данного при крещении,- Аполлинарий. Настоящая же его фамилия Костровицкий. Дед его, поляк по рождению, был приговорен за участие в восстании к ссылке, но бежал в Италию. И, как бы между прочим, заметил, что Аполлинер - это поэтическое имя. Узнав, что перед ней поэт, и не скрывая своего восхищения, Мадлен решила блеснуть своими литературными познаниями и заговорила о Бодлере. Он живо подхватил тему. Так проделали они большую часть пути, скрасив его беседой. К концу он узнал кое-что о своей попутчице Мадлен Пажес. Она провела отпуск у родных и теперь возвращалась в Алжир, в Оран, где собирается стать учительницей в лицее. Прощаясь на вокзале в Марселе, Аполлинер записал в блокнот адрес новой знакомой и пообещал прислать книжку свих стихов. Дорожное знакомство, казалось, такое скоротечное, не было им забыто. Вернувшись в полк и погрузившись в однообразные, унылые будни воинской службы, Аполлинер вспомнил о своей милой попутчице. Возникла переписка, что для солдата всегда радость и лучше всякой награды. Правда, Мадлен не единственный его адресат. Одновременно он пишет Луизе де Колиньи-Шатийон (он называет ее Лу) - той самой женщине, что провожала

его на перроне в Ницце, своей давней привязанности. Познакомились они еще до того, как он добровольно вступил в армию в конце 1914 года. Собственно, в солдаты он подался, можно сказать, из-за нее. Это случилось тогда, когда понял, что он для нее лишь незадачливый ухажер, не смеющий рассчитывать на серьезную сердечную взаимность. Привыкшая к поклонению, Лу позволяла ему любить себя, флиртуя, играла с ним. Он сходил с ума, думал о ней, писал пылкие послания, в которых утонченные комплименты соседствовали с чувственными восторгами, распаленными несколькими поцелуями, которые она подарила ему. Записавшись добровольцем и отправляясь служить в Ним, он пишет ей: Моя ненаглядная, целую любимые руки, не знаю, что тебе еще сказать, нет у меня больше сил, ненаглядная, чудесная моя. Однажды Аполлинера вызвали к воротам казармы. Каково же было его удивление, когда он увидел там гордую Лу. Она пришла сама, чтобы наградить своей любовью его, простого солдата. Неделю она пробыла в Ниме, было несколько свиданий в гостинице; потом в Ницце и Марселе. Встречи эти, их обжигающий чувственный накал эхом отозвались в переписке поэта, в его стихах, необычайных по искренности и красоте. Они полны неприкрытой страсти и постоянного желания вновь видеть возлюбленную. Взаимность, которой он так долго добивался, стала для него источником поэтического вдохновения. Но, увы, рай длился недолго. Верная себе, переменчивая и капризная, Лу покинула его, не оставив никакой надежды на возвращение былых отношений. За эти два месяца ты уничтожила меня! Каким-то чудом я не заболел воспалением мозга, но уверен, что страдаю анемией мозга. Я понимаю всякие чувства и уважаю их, но и ты тоже попробуй понять все, что я перестрадал! Несмотря на разрыв, он все еще продолжал писать ей пламенные письма, часто облекая их в форму стихотворных посланий. Встреча с Мадлен стала для него новым сентиментальным путешествием в иную страну. Похоже, на этот раз это бегство с.т неудачной любви к Лу. Скоро его письма к юной Мадлен, вначале полные
рыцарской куртуазности и осторожных комплиментов, становятся более откровенными. В рассказе о солдатской жизни он все чаще, как бы представляясь ей, описывает свое прошлое, анализирует характер, говорит о привычках и склонностях. Словом, рисует автопортрет. Едва ли он преследует цель очаровать юную француженку из Алжира. Не исключено, однако, что невольно хотел придать своему голосу силу внушения и в конечном счете заставить ее увлечься собой. Как бы между прочим, он посылает ей фронтовой сувенир - собственного изготовления колечко из алюминиевого взрывателя. В обмен на этот знак своего расположения он просит Мадлен прислать ее фотографию. Получив снимок, на котором изображено прелестное существо с голубым взором и упрямым носиком, он умоляет чаще писать ему. Прошу помнить, что, написав мне однажды, вы взяли на себя определенную ответственность, маленькая моя волшебница. Обязанность ваша - писать мне часто, очень часто, Прошу вас об этом, более того - требую, если только позволите. Продолжая игру, шлет ей кусочек березовой коры со стихотворением на ней и такой припиской: Моя березовая кора красива, но не так, как вы. Пожалуйста, сожгите ее, вы почувствуете острый аромат и в клубах голубого облачка, которое поднимется кверху, постарайтесь вычитать... не скажу что, но мою мысль. Я позволил себе поцеловать вашу руку на фотографии. Вместе с письмами он продолжал посылать ей нехитрые солдатские сувениры: чернильницу из взрывателя, пуговицы от немецкого мундира, пряжку трофейного ремня, свои шпоры и квитанции на полученное обмундирование и даже кусочки цветного стекла от витражей Рейнского собора, обстрелянного немецкой артиллерией. Пересылает он ей и письма друзей, видимо, полагая, что так будет надежнее: мало ли что с ним может случиться на фронте. И Мадлен сохранит эти весьма ценные письма, даже сбережет присланную Гийомом тетрадку со стихами, посвященными одной из его бывших возлюбленных, Мари Лорансен. Через некоторое время он откровенно пишет о том, что отныне в его письмах будет меньше фронтовых
подробностей. В его посланиях все явственнее звучат слова нежности и страсти. Он не скупится на излияния. Можно представить, что переживала Мадлен, буквально ошеломленная его напором. Она просит Гийома быть сдержаннее, скромнее. В вашем письме вы просите меня молчать,- отвечает он ей.- И я вас прошу не показывать никому моих писем. Сохраните их для себя одной. Они только ваши. Пусть наша дружба, так удивительно начавшаяся в поезде, который нес нас через прелестнейший пейзаж, останется чародейством и пребудет им... Ес-м! любишь весну сердца, полюби само сердце... - неожиданно и несколько претенциозно заканчивает он свое послание. Так, возбужденный эпистолярно разжигаемой любовью, он переходит к объяснению в любви. Остается ждать ее ответа. Итак, я жду, когда вы проверите себя и наконец скажете мне, пусть одной усеченной телеграфной фра-гей, то, что я так жажду знать. Не заботясь о том, будет ли ответ благоприятствовать мне. Неужели вы так горды, что вам кажется унизительным произнести слова, которые будут для меня радостью? Если же дело обстоит иначе, то разве можно оставлять меня в неведении, от которого - еще страшнее пустыня, ибо всякий солдат - пустынник. Смятение, которое вам трудно скрывать, постепенно охладило нашу переписку, она была такой живой вначале, а теперь ваши письма - литература. Зачем держать себя в клещах, пожалуйста, говорите правду такой, какова она есть, все равно из этой правды родится то, чему суждено уцелеть или погибнуть. Через несколько дней он вновь убеждает, словно силой вырывая у нее признание: Пожалуйста, Мадлен, обнажите свою душу, свое тело, свое сердце, вам самой будет радостна эта открытость... Мадлен оказалась смышленой ученицей. Она жадно впитывала уроки науки нежности, которые щедро преподавал ей Гийом. Ее юное воображение - ведь ей двадцать два года - не могло не откликнуться на эту песнь любви. Девушка, достаточно подготовленная его наставлениями, поддавшаяся любовной педагогике и не на шутку влюбившаяся, отвечает на его признание.

И я тебя люблю, Мадлен, и любил с той самой минуты, как увидел,- в восторге восклицает он.- Не сердись, что говорю об этом в столь немногоих словах.., Я очень взволнован и не знаю, что и писать... Через несколько дней в ответ на вновь полученные ее уверения в любви он считает долгом исповедоваться перед ней в своих прежних путешествиях. Впрочем, она сама задала ему вопрос, мучивший ее со дня их знакомства: кто была та дама, которая провожала его на перроне в Ницце? Это прекрасная и несчастная женщина,- сообщает он Мадлен,- жизнь будет наносить ей все новые раны, ибо она всегда будет игрушкой в мужских руках и ничем больше. Говорю это не потому, что я циник, я почти полюбил ее, и ей удалось, во всяком случае, одно - развеять мою боль, поэтому я ей благодарен и навсегда сохраню к ней дружеское чувство, но ничего больше. Характер у нее не обычный, так же как и ее высокое происхождение. Игра кончилась, но мы переписываемся без неприязни. Она в Вогезах, на фронте, рядом со своим самым близким другом. Он знает все, что произошло, пишет мне, и зол он на меня лишь за то, что все кончилось у нас с ней слишком рано... Несмотря на все, я одарил эту героиню, достойную времен Фронды, истинной и безоговорочной дружбой, ибо она заслуживает дружбы, сожаления, преклонения и снисходительности к ее слаСо-стям, ведь она много любила и много страдала; желаю ей, чтобы жизнь ее сложилась как можно удачнее. И дальше спешит успокоить Мадлен: в его былых увлечениях нет ничего такого, что отдалило бы их друг от друга. Все это теперь не имеет оснований для беспокойства. Он запрещает тревожиться на этот счет раз и навсегда. Больше не намерен к этому возвращаться. И, как бы желая окончательно ее успокоить, восклицает: Если бы я встретил такую Мадлен раньше, все сложилось бы иначе. Не надо удивляться, что он, мягко говоря, сгладил, а точнее сказать, исказил подлинные обстоятельства своих отношений с прежней возлюбленной. Ведь он рисовал ее портрет в письме, адресованном той, которой только что признался в любви. Гийом не поведал Мадлен и о том, что продолжал поддерживать отношения с этой дамой, которую она видела однажды в Ницце. Более того, чуть ли не ежедневно он посылал Лу
письма с посвященными ей стихами и любовными признаниями. Это были гимны любви, полные такого чувственного порыва, таких интимных подробностей, свидетельства такой любовной муки, что и после смерти Аполлинера та, кому они были адресованы, долгие годы запрещала их публиковать. Но как объяснить эту двойственность любовной переписки Аполлинера? Послания к прежней любовнице, доставившей ему столько страданий, и письма к юной девушке, которую буквально влюбил в себя с помощью эпистолярных излияний. Похоже, его неуемный темперамент, неукротимая потребность любить не терпели вакуума, не могли переносить пустоты в сердце. Для солдата, оторванного от нормальной жизни, это было равносильно самой злейшей муке. Что касается его чувства к Мадлен - это все равно что надежда обрести опору, уверенность в том, что есть создание, которое находится там, в другой мирной жизни, и оно любит тебя искренне и бескорыстно. Получив однажды от Мадлен веточку засушенной сирени как знак любви и преданности, Гийом, охваченный восторгом благодарности, в порыве признательности пишет ей письмо и просит ее руки. Отныне Мадлен ею невеста. В его фронтовой записной книжке появляется запись: Теперь начинается новая жизнь. В окопах, где так сладко спится под далекий гул орудийной канонады бошей - будто кто-то выбивает ковры, его преследуют трогательные сны. В них очаровательное видение, похожее на Пана - бога лесов, предстает перед ним в обличье женщины - воплощения красоты мира. О моя дорогая Богиня, дорогая, злобный разум Вселенной, который мне уготован, как уготована мне ты. Поэт просит Мадлен чаще писать. Он восторгается умом, образованностью своей любимой. Всегда я искал женщину, которая была бы мне ровней и в то же время вся принадлежала бы мне, даже больше, даже безраздельнее, чем могла бы принадлежать женщина ниже тебя по духовным качествам, ибо умственное равенство ставит нас с тобой в один ряд. И добавляет, что удивляется ее уму, о чем говорят ее письма, с этим уважением может сравниться только его любовь. Вго письма становятся все неистовее: Я обожаю тебя, тебя, которая соединяет в себе чувственность вакханки и интеллектуальность Виттории Колонны, а также пылкую мистику святой Терезы. Я уже воображаю себе те восхитительные празднества плоти, на которых ты будешь и алтарем и жертвой. И я также, моя дорогая, горжусь нами, но прежде всего твоей красотой. Я мечтаю о том, чтобы покрыть миртовым поясом твои обнаженные бедра. Теперь ночь, непроглядная ночь, перестрелка слышится со всех сторон, она смешивается с тем особым гулом артиллерии бошей, доносящимся уж не знаю откуда. Шальные пули долетают до наших позиций и умирают здесь, издавая жалобный плач. Я пишу тебе письмо, я наклоняю к себе твой рот, я целую цветки на твоей груди и завладеваю всем твоим существом, о божество. Этим прекрасным грезам так и не суждено было исполниться. Невеста военных ночей так и не стала его супругой В декабре во время отпуска Гийом отправился на пароходе в Алжир, чтобы истребовать официального согласия на брак у семьи Мадлен. Незадолго до этого ему пришлось пережить страшные девять дней. Оказавшись на передовой и сообщая ей об этом, он делает в письме приписку: Да хранит меня твоя любовь. Эти девять дней напряженных боев запомнились навсегда. Все это время он не умывался, спал, если случалось, прямо на голой земле, кишащей насекомыми и всякой дрянью, не было воды, которой хватало только на то, чтобы наполнить аппарат Вермореля на случай постоянно ожидаемой газовой атаки. Его преследуют мрачные мысли. Если я попаду в плен или пропаду без вести, жди меня. Если умру, оставляю тебе все, что у меня есть. Пусть письмо это будет свидетельством и завещанием. Не перестаю думать о тебе и уверен, что эта мысль охраняет меня, дорогая; обещаю тебе не вызываться добровольцем на опасные дела. Однако не собираюсь скрывать от тебя, что опасность здесь - вещь постоянная и все слишком серьезно. Куда уж серьезнее, когда бруствер его окопа сложен из трупов, вокруг ни дерева, ни кустика - всюду трагический оскал войны. Ах, дорогая моя, как хочется к тебе! И - о чудо! Его мольбу услышал бог войны, смилостивился. После девяти дней ада совершенно неожиданно накануне рождества приходит разрешение на отпуск. Не помня себя от счастья, Аполлинер оставляет фронт и мчится к невесте в Оран. Здесь по прибытии все, казалось бы, шло чинно и благородно. Согласие матери Мадлен (отец ее умер) было получено, невеста, убаюканная вниманием жениха, писавшего ей не только страстные письма, но и прелестные любовные стихи, клялась ждать и быть верной до гроба. Но любовь, полыхавшая на бумажных страницах, при свидании несколько поугасла. Во всяком случае, рассудительная невеста решительно охладила пылкие надежды нетерпеливого Гийома. И вскоре он начал испытывать не то чтобы отчуждение среди в общем-то малознакомых ему людей, но что-то вроде неудобства, будто оказался не в своей тарелке. Не пробыв намеченного срока (рассчитывал на две недели), он возвращается сначала в Париж, а оттуда на фронт. В письмах к Мадлен он все еще повторяет: Я все время в мыслях о тебе. Пишет, что, будучи в Париже, рассказал своей матери об их обручении, сообщает, что берет, долго служивший ему, теперь заменен фуражкой лейтенанта, что он простужен, не курит, все свободные минуты отдает стихам и мечтает лишь о том, чтобы эта война наконец показала им всем свой зад. Полный мрачных предчувствий, он лихорадочно набрасывает слова о том, что они выступают на передовую. Пишу наспех, уже в каске. Не знаю, что с нами будет. И вновь повторяет слова завещания: Отказываю тебе все, чем владею, и пусть это, если потребуется, послужит завещанием. Надеюсь, что в данный момент ничего не произойдет. Обожаю тебя. Погода великолепная. Хочу, чтобы ты была сильна теперь и всегда. Твой Ги. На другой день в письме от 15 марта 1916 года он пытается рассказать о том, что пережил накануне, впрочем, описать это невозможно и невозможно себе представить. Следующая весточка поступила к Мадлен в виде открытки от 18 марта. Написанный карандашом текст прыгал, словно писали во время сильной тряски, буквы были неразборчивы и читались с трудом. Любовь моя, вчера меня ранило в голову осколком снаряда 150-миллиметровки, который пробил каску и проник в голову. Каска спасла мне жизнь. Меня превосходно выхаживают, и, судя по всему, все это не

слишком серьезно. Напишу, как только смогу. Твой Ги. Рана, полученная в голову чуть выше правого виска, оказалась значительно серьезнее, чем полагали. Он уцелел просто чудом. Несмотря на то, что слишком измучен, он находит силы чуть ли не ежедневно сообщать Мадлен о своем самочувствии, беспокоится, что со времени ранения не имел от нее ни одного письма. Операция, сделанная в полевом госпитале в день ранения, казалось, прошла удачно. Его эвакуировали в Париж, где должно было завершиться лечение. Конец марта и весь апрель Гийом продолжает извещать Мадлен о своем здоровье. Рана постепенно затягивается, еще немного - и окончательно заживет. Рассказывает о том, при каких обстоятельствах был ранен. Ее письма, которые теперь получает регулярно, приводят его в восторг, он очарован этими чудесными посланиями. В ответ на них свои он подписывает одной и той же фразой: Обожающий тебя Ги. Между тем ему предстояла еще одна операция, так как мучили головные боли. Гийом запрещает ей приехать: не хочет, чтобы она видела его в положении тяжелобольного, забинтованного. Казалось бы, все понятно и объяснимо. Но Мадлен уловила перемену интонации его писем, они стали суше, короче, несмотря на постоянный рефрен в конце: обожающий тебя, любящий тебя. Она готова объяснить эту перемену тем, что ему трудно писать, наконец, нервным перенапряжением- ведь он столько перенес за последнее время. Но в душе росла тревога, интуиция подсказывала: дело не в этом. Странным показалось письмо, в котором он просил прислать ему его блокноты, артиллерийское удостоверение, а также перстень с золотой печаткой и кольцо с круглой немецкой пуговицей. Мадлен предчувствует недоброе. В сентябре от Гийома приходит новое письмо. Моя маленькая Мадлен, в последнее время чувствовал себя хуже, должно быть, это приближение осени. У меня частые затяжные припадки головокружения. Я стал слишком вспыльчивым. Посылку получил, за которую очень благодарю. Я не нашел в ней заметок, о которых писал. Речь идет не о заметках, касающихся артиллерии, а о записях, которые я делал, когда был в артиллерии. Там есть рассказы канониров, я их записал и хочу использовать... Хотелось бы также иметь второй экземпляр Ящика для снарядов, который хранится у тебя... Наш полк со славой прошел свой путь, и ему отдаются должные почести. По-видимому, из прежнего состава никого не осталось. Но награда была прикреплена к нашему полковому знамени. Мои боевые товари-ши почти все погибли. У меня не хватает мужества написать ПОЛКОЕНИКУ и узнать подробности. Я слышал, что и он тоже был ранен. Брат моего друга Бертье был убит спустя несколько дней после того, как получил чин лейтенанта. Все это просто чудовищно; ке знаю, что и сказать,- слишком уж страшная картина. Целую тебя, Ги. Это было последнее его письмо. Предчувствия не обманули Мадлен. Она так никогда и не поймет, что же произошло, почему наступил крах любви. Да, война их соединила, она же, страшная, жестокая, и разлучила. 19. Стихи, посвященные Линде Молина Да Сильва. Здесь и далее перевод М Кушнова.
[ 1 ] ПРОЩАЛЬНЫЕ СТИХИ ' Когда утратите вы красоту с годами, Когда проступит желчь на высохших чертах, И не узнает взгляд в суровой старой даме Принцессу юную, что славил я в стихах,- Тогда в душе у вас, могу ручаться в этом, Мой образ оживет, представ совсем иным: Величье времени дарует блеск поэтам, И даже красоту оно дарует им. У женщины в глазах с годами меркнет пламя, Ложится на виски слепой узор морщин; Скрывает женщина свой возраст, но с годами Все толще слой румян, все строже взор мужчин. И вот тогда на ум придет вам мысль смешная: Когда-то жил поэт, в меня влюблен он был, И только я одна, старуха, вспоминаю, Как был он некрасив, как молча он любил. Я волею судеб уродлив, вы красивы, И принца ждете вы - он был обещан вам; Он поведет вас в край, где зреют счастья нивы, И радость быть вдвоем познаете вы там. '
Пред вами голову склонят любимцы славы И совесть продадут во имя ваших глаз, Затем вдали от вас, беспомощны и слабы, С истерзанной душой свой встретят смертный час. 20. Анни Плейден. [ 2. ] ПЕСНЬ НЕСЧАСТНОГО В ЛЮБВИ. И мною романс этот сложен Был в третьем году, но не знал Я тогда, что любовь моя схожа С вечным Фениксом: вечер настал-Умер Феникс... а утром ожил. В хмуром Лондоне ночью туманной Проходимца я встретил. Похож На любовь мою был он и странный Взгляд мне бросил, поверг меня в дрожь: От стыда я страдал, как от раны. Этот малый... насвистывал он, Зябко руки засунув в карманы. И пошел я за ним. С двух сторон Стены зданий. Красное море. Он - Израиль. Я - фараон. Пусть сомкнутся кирпичные волны, Пусть обрушится серая мгла: Я властитель Египта верховный, Если ты не любовь, что была До конца безраздельной и полной. На углу, где толпились дома, Где пылали во мраке фасады, Был в кровавых ранах туман, И огни там кричали надсадно, И какая-то женщина там (Сходство странное: тот же неверный Блеск в глазах и на горле шрам) Шла, шатаясь, из темной таверны

В час, когда убедился я сам, Что любовь - лишь обман лицемерный. Одиссей хитроумный в свой дом Возвращался, забыв про усталость. Был он узнан дряхлеющим псом, И печально его дожидалась Пенелопа в доме родном. Хоть Шакунтала стала бледнее, Но ее венценосный супруг Рад был этому, встретившись с нею. Их любовь не боялась разлук, В ожиданье пылая сильнее. Вспомнил я двух счастливых царей, Когда та, что люблю и поныне, Лже-любовь повстречав у дверей, Жизнь мою превратила в пустыню, Населенную сонмом теней. Сожаленье - дно темного ада. Небо, ты мне забвенье даруй! Все земные цари были б рады Жизнь отдать за ее поцелуй, Тень продать за приветливость взгляда. Зимовал я в прошлом своем. Солнце Пасхи, о дай мне согреться. Напои благотворным теплом Это в лед превращенное сердце И полет с перебитым крылом. Мой чудесный корабль, о память, По отравленным, горьким волнам Не довольно ль с тобою нам плавать, Не довольно ли в сумраке нам Бред бессвязный и боль свою славить? Так прощай, лже-любовь! И с тобой, Уходящая в ночь из таверны, Я прощаюсь. Прощаюсь и с той, Что в Германии в год этот скверный Навсегда потеряна мной.
Белорунных ручьев Ханаана Брат сверкающий - Млечный путь! За тобой к серебристым туманам Плыть мы будем. О, дай нам взглянуть Мертвым взором на звездные страны! Но я помню о годе другом, На заре апрельской то было, О любви, постучавшейся в дом, Пел мой голос, исполненный силы, О любви и о счастье моем. ВелорунНиых ручьев Ханаана Брат сверкающий - Млечный путь! пред тобой к серебристым туманам Плыть мы будем. О, дай нам взглянуть Мертвым взором на звездные страны. Потаскухи глаза, а сама, Как пантера, красива. Тоскуя, Гспомнил я о сводящих с ума Флорентийских ее поцелуях, Горечь их и двух судеб туман. Звездный шлейф над громадами башен Оставлял ее взор по ночам, И для фей наших добрых был страшен Гстречи час, когда вечер венчал Поцелуи кровавые наши. Но, как прежде, я жду и объят Нетерпеньем, и если бы встретил На мосту Возвращенных утрат Ту, что всех мне дороже на свете, Я сказал бы ей: видишь, я рад. Через душу мою молчаливо Изливается неба поток, Сохнут разума скорбные нивы, И найти я дороги не смог, Чтобы стать, как ребенок, счастливым.
Я забыть не хочу тебя, нет! О мой голубь, о гавань покоя, Прошлых лет нестираемый след, Пышность розы, цветенье левкоя, Остров дальний и синий рассвет! [ 2. ] АННИ В Техасе, на побережье, По дороге на Гальвестон, Есть огромный сад, утопающий в розах. И он окружает со всех сторон Виллу, что схожа с огромною розой. Когда мне случается мимо идти по дороге, За оградой я женщину вижу, она В саду неизменно гуляет одна. И мы глядим друг на друга. Она менонитка и носит упрямо Одежду без пуговиц - таков ритуал. Две штуки и я с пиджака потерял... Единоверцы мы с этою дамой! [3. ] ЭМИГРАНТ ИЗ ЛЭНДОР-РОУД. АНДРЕ ЪИЙИ Со шляпою в руке явился он с утра К портному модному, поставщику двора; Был этот коммерсант усерден неизменно, Срезая головы шикарным манекенам. Людские толпы шли. Смешались и слились Их тени на земле, любовью не согреты, И руки к небесам, к озерам синим света, Как птицы белые, порой взлетали ввысь. Я завтра уплыву в Америку отсюда, И, в прериях лирических трудясь, Разбогатею там, и никогда не буду Здесь тень отбрасывать на уличную грязь.
Затем, что лишь солдат мечтает возвратиться..* Был продан маклерами каждый мой плевок. Хочу сменить костюм, хочу туда, где птицы Молчание хранят, чтобы уснуть я смог. И вот, забыв про стыд, разделись манекены И стали на него одежду примерять, В костюме лорда он, преобразясь мгновенно, Со скидкой приобрел миллионера стать, А с улицы года Смотрели на витрину И проходили мимо В оковах, как всегда. Тоской наполнив год, вдовцами дни казались. Для пятниц сумрачных не наступил черед Столпиться у ворот кладбищенских. Сдавались На милость черных туч земля и небосвод. Придя в осенний порт, где листья трепетали, Где взмах усталых рук тревожен и несмел, Он старый чемодан на палубу поставил И рядом сел. Угрозу затаив, дул ветер одичалый, И поцелуй его был влажен и ленив; Боль эмигрантов скрыть не мог их взор усталый, Иные плакали, колени преклонив. И долго он смотрел на берег умиравший, На дрожь корабликов игрушечных вдали. Он выбросил букет - и океан стал краше, Все волны за кормой цветами расцвели. Ему хотелось бы, чтоб тот букет, как слава, Расцвел в других морях, лаская чей-то взор, И в памяти пред ним предстала Вся жизнь его - цветной ковер, Что злая воля создавала. Стремясь избавиться от тягостного плена Ткачих медлительных и вызывавших дрожь, Он обручился с морем, словно дож, Под крик сирены современной.
[ 4. ] О море, в ночь плыви! Вдали глаза акул Смотрели до утра на трупы дней печальных, Обглоданных луной под непрерывный гул Вздымающихся волн и скорбных клятв прощальных...
[ 54 ] На мен, прекрасный май, плывущий в челноке, Смотрели женщины и были так красивы! Но кто прибрежные заставил плакать ивы? Скользил по Рейну челн, скрываясь вдалеке. Застыло золото садов, проплывших мимо, В садах осыпался с весенних вишен снег, И в каждом лепестке таилась нежность век Той, что я так любил весной неповторимой. По берегу реки цыгане шли толпой, Брели на привязи медведь и обезьяна, И ослик нехотя тащил фургон цыгана, А в виноградниках звучал мотив незваный, Плывя куда-то вдаль на флейте полковой. И май, прекрасный май покрыл руины нежно Кустами диких роз и девственной лозой, И рейнский ветер тряс, как ветер грозовой, Тростник трепещущий и ветви ив прибрежных, [ 5. ] ЛОРЕЛЕЯ. ЖАНУ СЭВ К белокурой колдунье из прирейнского края Шли мужчины толпой, от любви умирая. И велел ее вызвать епископ на суд, Все в душе ей прощая за ее красоту. О скажи, Лорелея, чьи глаза так прекрасны, Кто тебя научил этим чарам опасным? Жизнь мне в тягость, епископ, и проклят мой взор, Кто взглянул на меня - свой прочел приговор. О епископ, в глазах моих пламя пожара, Так предайте ж огню эти страшные чары! Лорелея! Пожар твой всесилен: ведь я Сам тобой околдован и тебе не судья. Замолчите, епископ! Помолитесь и верьте: Это БОЛЯ господня - предать меня смерти. Мой любимый уехал, он в далекой стране, Все теперь мне не мило, все теперь не по мне. Сердце так исстрадалось, что должна умереть я. Даже вид мой внушает мне мысли о смерти. Мой любимый уехал, и с этого дня Свет мне белый не мил, ночь в душе у меня. И трех рыцарей кликнул епископ: Скорее Уведите в глухой монастырь Лорелею. Прочь, безумная Лор, волоокая Лор! Ты монахиней станешь, и померкнет твой взор. Трое рыцарей с девой идут по дороге. Говорит она стражникам хмурым и строгим: На скале той высокой дайте мне постоять, Чтоб увидеть мой замок могла я опять, Чтоб свое отраженье я увидела снова, Перед тем как войти в монастырь ваш суровый. Ветер локоны спутал, и горит ее взгляд, Тщетно стража кричит ей: Лорелея, назад! На излучину Рейна ладья выплывает, В ней сидит мой любимый, он меня призывает. Так легко на душе, так прозрачна волна... И с высокой скалы в Рейн упала она, Увидав отраженные в глади потока Свои рейнские очи, свой солнечный локон.

[ 6. ] КЕЛЬНСКАЯ ДЕВА С ЦВЕТКОМ ФАСОЛИ В РУКЕ. В ее руке цветок, она светловолоса, И так же белокур Исус, ее дитя. Глаза ее чисты, как утренние росы, Большие, синие, они глядят, грустя. На створках триптиха застыли две святые, Задумавшись о днях своих великих мук; И ангелочков хор мелодии простые Выводит в небесах, пугливо сбившись в круг. Три дамы и дитя когда-то в Кёльне жили. Цветок близ Рейна рос... И, вспомнив журавлей, Художник поспешил представить в тобилье Малюток с крылышками облака белей. Прекрасней Девы нет. Близ Рейна в доме скромном Жила она, молясь и летом и зимой Портрету своему, что мастером Гийомом Был создан в знак любви небесной и земной. [ 7. ] В САДУ АННЫ. Если б мы жили в тысяча семьсот шестидесятом году, Именно эту дату, Анна, вы прочитали на каменной лавке, И если бы я, к несчастью, был немцем, Но, по счастью, находился бы около вас, То тогда, почти все время говоря по-французски, Мы бы с вами о любви рассуждали туманно, И, повиснув на руке моей самозабвенно, Вы бы слушали с глубоким вниманьем во взоре, Как я толкую о Пифагоре, Думая при этом о кофе и о том, что его подадут Только через тридцать минут. А осень была бы такой, как будто она получила в награду Венок из барбариса и лоз виноградных.
И, прервав разговор, я склонялся бы в низком поклоне Перед знатными жирными дамами с томным, мечтательным взглядом. Длинными вечерами В одиночестве полном Я смаковал бы мальвазию или токай; Потом надевал бы камзол свой испанский, Выходя навстречу бабке моей, Приехавшей в старой карете И к немецкой речи питавшей презренье. Я писал бы набитые мифологией стихотворенья О вашем бюсте, о сельских утехах, о прелестях дам. Я нередко ломал бы трость О спину крестьян. Я любил бы музыку слушать, наполнив стакан И жуя ветчину. Я клялся бы вам по-немецки, свою отрицая вину, Если бы с рыжей служанкой меня вы застали, И во время прогулки в лесу Вам пришлось бы прощение мне даровать. И тогда вполголоса начал бы я напевать, А после мы стали бы слушать шорох вечернего леса. 21. Мари Лорансен.
[ 1. ] ГОЛУБЬ. О дух святой, голубок пригожий! Христос от тебя был зачат... Ну что же, И я влюблен, и в Марию тоже, Пусть бог мне жениться на ней поможет.
[ 2. ] ЗОНА. Ты от старого мира устал, наконец. Пастушка, о башня Эффёля! Мосты в это утро блеют, как стадо овец. Тебе надоела античность, ты жил среди римлян и греков. Автомобили здесь кажутся чем-то отставшим от века, И только религия новою выглядит: вера в Христа, Подобно ангарам аэропорта, проста. В Европе одно христианство не покрывается пылью. Из всех европейцев, вы, Пий X, ближе других к современному стилю. А ты, на кого в это утро окна глядят и город глядит, Ты церковь обходишь - войти помешал тебе стыд. Ты читаешь проспекты, читаешь афиши, что громко поют; Вот поэзия этого утра, а прозу в газетах прочтут, 25 сантимов за выпуск, где столько различных событий. Похождения сыщиков, снимки людей знаменитых и описанья открытий. Этим утром я улицу видел, названья которой запомнить не смог. Трубило солнце в нее, как в сверкающий рог. Машинистки, рабочие и управляющие с понедельника и до субботы Там четыре раза на дню на работу идут и с работы. Троекратно сирена нам стон издает по утрам. В полдень лает взбесившийся колокол там. И афиши, вывески, стены, рекламы, Как попугаи, кричат упрямо.
Я люблю красоту промышленной улицы этой, Что в Париже, между Омон-Тьевиль и авеню де Терн находится где-то. Вот знакомая улица, снова она молодая, а ты еще только дитя. В голубое и белое мать одевает тебя. Очень набожен ты и в восторге от пышности богослуженья. Твой товарищ Дализ разделяет твое восхищенье. Время девять часов. Пламя газа чуть светится; из дортуара уйдя незаметно, Вы крадетесь в часовню коллежа и молитесь там до рассвета, Между тем как прекрасных и вечных глубин чистота Озаряется ярко пылающей славой Христа. Это лилия нежная, мы ей опорою служим, Это факел негаснущий, факел, чьи волосы рыжи, Это бледный и розовый сын опечаленной матери-девы, Это всех песнопений молитвенных пышное древо. Это чести и вечности мера, Шестиконечной звезды отраженье, Это бог, умирающий в пятницу и обретающий жизнь в воскресенье, Это тот, кто Христом называется и, не боясь пустоты, Выше летчиков в небо летит, побивая всемирный рекорд высоты. Глаз, хрусталик, Христос... О двадцатый хрусталик веков! Птицей став, этот век, как Христос, ввысь взлетает, не зная оков. Бесы, видя из бездны его, говорят, холодея: Подражает он Симону-магу, что жил в Иудее. Бесы громко кричат: Если может летать он, как ворон, так пусть называется вором... Стая ангелов ввысь за красивым летит вольтижером. Аполлоний Тианский, Икар, и Енох, и Илья Возле первого аэроплана в эфире парят. Иногда они прочь отлетают, давая дорогу

Нагруженным святыми дарами служителя:.! бога Наконец самолет приземляется, не опуская простертые крылья, И тогда сотни ласточек в воздух взлетают, и взмыли В небо соколы, совы и вороны, что предрекают судьбу, Прилетели из Африки ибисы и марабу. Птица Рох, что воспета поэтами, кружит упрямо И сжимает в когтях своих голову первую - череп Адама. Слышен клекот глухой - то орел свою тень распростер, Из Америки рвутся колибри в небесный простор; Прилетели пи-и, эти длинные гибкие птицы Китая, Однокрылы они и поэтому парами только летают; Голубь, дух непорочный, явился; но он не один: Птица-лира его охраняет и пестрый павлин. Феникс, вечный костер, что таит в себе смерть и рожденье, Пеплом жарким все небо покрыл на мгновенье. Три сирены, оставив опасный пролив, Появляются тоже, и льется чудесный мотив. Вечный Феникс, орел и китайские птицы - Все с крылатой машиной хотят породниться. Ты в Париже. Совсем одинок ты в толпе и бредешь, сам не зная куда. Тут же, рядом с тобою, мычащих автобусов мчатся стада. Горло сжала тоска тебе обручем острым своим, Словно ты никогда уже больше не будешь любим. Если б жил ты в другую эпоху, постригся б в монахи, наверно, А теперь вы стыдитесь молиться, когда на душе у вас скверно. Над собой ты смеешься и в смехе твоем - искры адских огней, Позолотой они покрывают холст жизни твоей. Этот холст был повешен в музее печальном. Туда На него ты приходишь взглянуть иногда. Ты в Париже. Здесь женщины кровью забрызганы алой.
Это было (о, я не хочу вспоминать!), это было в то время, когда красота умирала. Нотр-Дам в окруженье огней лихорадочных видел я в Шартре; Заливал своей кровью меня Сакре-Кёр на Монмартре. Болен я, когда призраки счастья скользят предо мной. Заражен я любовью, что схожа с болезнью дурной. Образ, ставший твоим наважденьем, тебя отравил и замучил, Этот образ, куда бы ни шел ты, с тобой неразлучен. Ты в краю, где лимонные рощи в цвету круглый год, И тебя к Средиземному морю дорога ведет. Ты катаешься в лодке с друзьями вечерней порою, Житель Ниццы один из них, житель Ментоны другой и из Турбин двое. Мы со страхом глядим, как скользит в глубине осьминог. Рыба, образ Спасителя, пересекает подводный чертог. На дворе постоялом живешь ты близ Праги. На столе твоем - розы, в душе твоей - праздник. Ты сидишь за столом, сочиняя какую-то прозу, А потом забываешь о ней, заглядевшись на розу. Ты в соборе святого Вита со страхом глядишь, как на камне дрожит твоя тень. Грусть казалась тебе безысходной в тот день. Ты, как Лазарь безумный. В обратную сторону двигаться стали Часовые стрелки на башне в еврейском квартале, И в обратную сторону жизнь твоя движется тоже; Вечерами в Градчанах услышать ты можешь, Как в харчевнях прокуренных чешские песни поют. Вот Марсель. Изобилье арбузов увидел ты тут. Вот ты в Кобленце, в старом отеле живешь. Вот ты в Риме под деревом пышным сидишь.
Вот живешь в Амстердаме с девицей, которую ты называешь красивой, хотя безобразна она И к тому ж за студента из Лейдена замуж выйти должна. Помню я, как сдавали нам комнату добрые люди, В Амстердаме провел я три дня и три дня еще в Гуде. Ты в Париже, под следствием. Тяжек твой крест, Как преступника, взяли тебя под арест. Был ты в странствиях радостных, грустных и грозных До того, как узнал, что такое неправда и возраст, В двадцать лет ты страдал от любви, в тридцать тоже страдал. Как безумец я жил и напрасно время терял. Ты не смеешь на руки свои посмотреть, и готов зарыдать я, скорбя О тебе, и о той, что люблю, и о том, что пугало тебя. На толпу эмигрантов глядишь ты с тоской. Эти бедные люди Верят в бога, читают молитвы, а женщины кормят детей своих грудью. Запах тел наполняет вокзал Сен-Лазар, Эмигранты в звезду свою верят, подобно библейским волхвам. Они верят, что можно богатство найти в Аргентине И вернуться в страну, где их ждут дорогие им тени. Вот семья, неразлучная с красной периной: ее, словно душу свою, они чтят, Она призрачна, эта перина, как оЩущение мечты. Видно, часть эмигрантов останётсяздесь и во мраке лачуг На окраине города жизнь свою будет влачить. Я их часто встречал: вечерами выходят они Подышать свежим воздухом, им не в привычку гулять, их движенья неловки.
Тут немало евреев. Их жены и вечером в лавке Остаются сидеть. Они носят парик, и бледны их улыбки. Перед стойкою скверного бара, скрывая невольную дрожь, Ты среди обездоленных жижу кофейную пьешь. В ресторане большом ты встречаешь ночи приход. Эти женщины, право, не злы, но у них есть немало забот. Даже та, что совсем некрасива, любовнику горе несет. Она дочь полисмена, на острове Джерси он служит. Ее руки - я их никогда не видал - огрубели, потрескалась кожа от стужи. Шрам на теле ее вызывает великую жалость во мне. Я теперь оскверняю губы мои ради девушки бедной со смехом ужасным. Ты один. Приближается утро. На улицах сонных бидоны молочниц звенят. Ночь уходит подобно метиске красивой, Это Леа покорная или Фердина с улыбкою лживой. И ты пьешь, и тебя алкоголь опьяняет, что схож С твоей жизнью: ее ты, как спирт обжигающий, пьешь. И пешком ты уходишь домой, чтоб среди своих идолов спать. Из Гвинеи они, с островов Океании. Ты их увидишь опять. Каждый идол - Христос, только веры другой и другого обличья; Боги смутной надежды, они не достигли величья. Прощай же! Прощай! Солнце с перерезанным горлом.

[ 3. ] ПУТеШЕСТВЕнНИК. ФернАНУ ФЛЕРо. О, откройте мне дверь, я стучусь в нее, плача... Словно волны Эврипа, изменчива жизнь. Ты смотрел, как скользили огромные тучи, Провожая корабль к лихорадкам грядущим... О своих сожаленьях, о раскаянье жгучем ты помнишь? Изогнутых рыб силуэты - цветы подводного царства, Ночь морем была, И все реки вливались в нее. Я помню, я все еще помню об этом. Однажды в унылой гостинице мне Остановиться пришлось. В конце ее зала Христос парил в вышине; Кто-то был похож на хорька, Кто-то был похож на ежа, Шла в карты игра, А ты... ты забыла меня. Вспоминаешь ли ты о тягучем сиротстве вокзалов? Вспоминаешь ли ты города, по которым брели мы, и нам Часто чудилось, будто их солнцем рвало по ночам? О матросы и хмурые женщины, о мои спутники, помните это! Два матроса никогда не расставались друг с другом. Два матроса никогда не говорили друг с другом. Младший долго боролся с предсмертным недугом, Дорогие мне спутники! Пение жниц, электрический звон на вокзалах, бесчисленных улиц отряды, мостов кавалерия, Мертвенно-бледные ночи в чаду алкогольных паров... Города, я вас видел! И видел безумную жизнь городов.
Вспоминаешь ли ты о предместьях, о стаде печальных пейзажей? Кипарисы луна озаряла устало, Пела гневная птица, и полон тоски Был извечный таинственный рокот реки, Предосенняя ночь надо мной колдовала. Взоры скорбные, всех умирающих взоры, Устремлялись туда, где виднелся залив. Берега были пусты, камыш молчалив, В полумраке светлели прибрежные горы. На безмолвной земле, где ничто не живет, Мимо гор проходили ожившие тени, Смутный профиль в толпе их мелькал на мгновенье. Тень копья острием устремлялась вперед. И ожившие тени то вдруг вырастали, То почти исчезали, склонившись к земле, И, скользя по горам, что светлели во мгле, Бородатые тени, как люди, рыдали. На фотографиях старых кого узнаёшь ты? И помнишь ли день, когда в пламя упала пчела? Когда лето охвачено было недугом? Два матроса никогда не расставались друг с другом. Старший цепь из железа на шее носил, И жгутом заплетал свои волосы младший. О, откройте мне дверь; я стучусь в нее, плача. Словно волны Эврипа, изменчива жизнь. [ 4. ] МАРИЯ. Здесь девочкой в танце кружили; Здесь будете ль вновь танцевать? Вы словно на крыльях парили.
Когда же, когда же опять Вы возвратитесь, Мария? Все маски молчанье хранят, Дищь музыка где-то далеко Струится, не зная преград. Хотел бы любить я не так вас глубоко, Мне больно, и все же я рад. Вот стадо овечье, и кружит Над белым серебряный снег. Солдаты прошли. Почему же Изменчивым сердцем навек Нельзя завладеть? И к тому же, К тому же, что будет с тобой? Что станет с твоими кудрями? Как знать мне, что будет с тобой, С тобой и с твоими руками, Опавшей осенней листвой? Бродил я по берегу Сены Со старою книгой в руке, И боль, наполняя мне вены, Была, словно влага в реке, Струящейся и неизменной. ОХОТНИЧИЙ РОГ Как маска тирана, трагична История наша... Взгляни: В этих драмах и риск и величье, Но тебе не раскроют они Смысла нашей любви патетичной. Снова Томас де Квйнси пьет яд, Тонкий опиум пьет и, в мечтанья Погруженный, бредет наугад К бедной Анне. Восторги, страданья • Все проходит, все годы умчат. Рог охотничий - воспоминанье Умирает, вдали прозвучав.
22. Луизе Ъ& Колинъи ~ Шатиион. [ 1. ] МОСТ МИРАБО Под мостом Мирабо тихо Сена течет И уносит нашу любовь... Я должен помнить: печаль пройдет И снова радость придет. Ночь приближается, пробил час. Я остался, а день угас. Будем стоять здесь рука в руке, И под мостом наших рук Утомленной от вечных взглядов реке Плыть и мерцать вдалеке. Ночь приближается, пробил час. Я остался, а день угас. Любовь, как река, плывет и плывет, Уходит от нас любовь. О, как медлительно жизнь идет, Неистов Надежды взлет! Ночь приближается, пробил час, Я остался, а день угас. Проходят сутки, недели, года... Они не вернутся назад. И любовь не вернется... Течет вода Под мостом Мирабо всегда. Ночь приближается, пробил час. Я остался, а день угас. [ 2. ] ЛОКОН ВОСПОМИНАНИЙ. Русый локон совсем нежданно Отыскал в своей памяти он. Ты о наших двух судьбах странных Вспоминаешь? Иль это был сон?
Вспоминаю Шапэль, и бульвары, И Монмартр с его красотой. Шепчет локон: я помню недаром Нашу встречу и дом твой пустой. Русый локон воспоминаний, Ты растаял, как осень в саду, И кончается день, и манит За собою нашу судьбу. [ 3. ] ПОСЛАНИЯ К ЛУ ИЗ ПОСЛАНИЯ XXIV. Ним. 11 марта 1915 г. ................V . i I Не знаю, любишь ты меня, как прежде, или нет. Протяжный стон трубы наполнил сумрак зыбкий. Смотрю на фотографию твою, и мне в ответ Ты улыбаешься немеркнущей улыбкой. Теперь я о тебе не знаю ничего - Жива ты или нет? Какой мечтой объята? Тобой обещана была любовь солдату. Хранишь ли ты ее? И помнишь ли его? & " О Лу, моя печаль! О Лу, мое страданье! Как смутный рог вдали, мне голос твой звучит; И звезды глаз твоих теряются в тумане, И все труднее мне их отыскать в ночи. Целую прядь волос, твоей любви залог, Сокровище, что мной так бережно хранится. Все дальше голос твой. Все тише, тише, рог, И перевернута еще одна страница. Прощай, о Лу, прощай! Слезами взор мне застит,

Тебя я не уважу Между тобой и мной никогда, раскинулось ненастье, И все же о былом хоть вспомни иногда. Часов Удар Три раза Прорыдал. [ 4. ] ИЗ ПОСЛАНИЯ XXXVII. Нет никого, и я пишу при свете Горящих дров. Снарядов стон ко мне доносит ветер... И стук подков Звучит в ночи, на фронтовой дороге... Издалека Доносится зловещий крик сороки... Моя рука Выводит строки эти в полумраке. Прощай, мой свет. Я вывожу таинственные знаки Счастливых лет. О Лу моя, любовь моя и тайна! Нам жизнь вручит Ключ от страстей, больших, необычайных, И постучит К нам в дверь любовь единственная в мире. Прощай, мой свет. Одна звезда горит в небесной шири, И странный цвет Ее лучей цвет глаз твоих напомнил. Прорезав мглу, Твой взор страданьем сердце мне наполнил. Прощай, о Лу!
[ 5. ] ПОСЛАНИЕ L НА ЧЕКУ. В траншее он умрет до наступленья ночи, Мой маленький солдат, чей утомленный взгляд Из-за укрытия следил все дни подряд За Славой, что сама взлететь уже не хочет. Сегодня он умрет до наступленья ночи, Мой маленький солдат, любовник мой и брат. И вот поэтому хочу я стать красивой. Пусть ярким факелом грудь у меня горит, Пусть опалит мой взгляд заснеженные нивы, Пусть поясом могил мой будет стан обвит. В кровосмешении и в смерти стать красивой Хочу я для того, кто должен быть убит. Закат коровою ревет, пылают розы, И синей птицею мой зачарован взгляд, То пробил час Любви и жаркого невроза, То пробил Смерти час, и нет пути назад. Сегодня он умрет, как умирают розы, Мой маленький солдат, любовник мой и брат. Мадам, посмотрите! Потеряли вы что-то... - Пустяки! Это сердце мое. Скорее его подберите. Захочу - отдам. Захочу - Заберу его снова, поверьте. И я хохочу, хохочу Над любовью, что скошена смертью. Словно деревня, надежда горит в этот вечер. Каторга, Райские кущи - не все ли равно? Радостно новой любви устремлюсь я навстречу -Власти моей никому избежать не дано. Годы пройдут - и я стану старухой сутулой, Море и сад апельсиновый вспомню тогда,
Вспомню и крест, под которым навеки уснуло Сердце, убитое славой в былые года. И пока луной озарен небосвод, Сердце снова и снова поет: Взгляните, девицы и дамы, Меня окружает вечная мгла, Какая тоска! Но от этой драмы Моя любимая не умерла. Голоса вдали прозвучали, Зазвенели тихо медали, Золотой похоронный звон Долетает со всех сторон. Поднимаются в землю зарытые И мечтают солдаты убитые Об ушедшей любви безгрешной, Незапятнанной И безутешной. В день тринадцатый мая этого года, В то время, как ты, о моя душа, В противогазе шагала по белым траншеям, увидел я вдруг И живых, и мертвых, II солдат, и женщин, И тех, кто далеко, И тех, кто вокруг. Скорый поезд в Америке мчится по прериям. Ночью меня светляки окружают. Прерии - зеркало звездного неба. Мерцает светляк Под звездою по имени Лу. То любви моей тело бесплотное, Тело земное; Мистическая И неземная душа.
23. Мадлене Пажес. [ 1. ] В ТРАНШЕЕ Я бросаюсь к тебе, и мне кажется, будто навстречу ко мне ты бросаешься тоже. Какая-то сила исходит от нас или пламя, которое нас воедино сплавляет. А затем возникает преграда: мы видеть не можем друг друга. Предо мною стена известковая, Выступы, сыплется щебень. Лопаты оставили длинные, гладкие срезы, как будто впивались они в стеарин. И на выступах нету углов,- их сорвали шинели солдат, проходивших по узкой траншее. В этот вечер в душе у меня пустота, словно пропасть открылась, В которую падаешь, падаешь, и бесконечно паденье, И не за что слабой рукой уцепиться. Все то, что летит в пустоту и живет, похоже на существа безобразные, боль мне они причиняют, и сам я не знаю, откуда они появились; Я думаю, жизнь породила их или, вернее, подобие жизни, сокрытой в грядущем, которое все еще не обработано и не возделано, не отвечает желаньям людским. Но это только сегодня, только в сегодняшний вечер. К счастью, только в сегодняшний вечер В другие дни я спасаюсь от всех этих ужасов и одиночества, Думая лишь о тебе, Красоту твою в воображенье рисуя И над мятущимся миром ее возвышая. А потом начинает казаться, что все это тщетно; Твою красоту я не знаю, Ни чувством ее не постиг, Ни словами, И поэтому тщетно стремленье мое к красоте... Существуешь ли ты, о любовь моя,

или я сам тебя выдумал, чтобы мое одиночество чем-то заполнить? быть может, ты просто одна из богинь, что придумали греки себе в утешенье? все же тебя я люблю, даже если ты создана воображеньем. [ 2. ] ЕСТЬ. Есть корабль, который увез мою любимую вдаль; есть в небе полдюжины длинных колбас, которые ночью личинками будут казаться; есть чужая подводная лодка с ее неприязнью к любимой моей; есть вокруг меня множество маленьких елок, сломанных взрывами бомб и снарядов; есть солдат-пехотинец, ослепленный удушливым газом; есть обращенные в прах траншеи Кёльна, Ницше и Гёте; есть мое ожиданье письма, что запаздывает и заставляет меня волноваться; есть в бумажнике несколько снимков любимой моей; есть бредущие мимо военнопленные с мрачными лицами; есть вблизи батарея, прислуга которой хлопочет возле орудий; есть почтарь войсковой, что рысцою бежит по дороге; есть, по слухам, шпион, что в местах этих рыщет, невидимый, как горизонт, с которым он слился; есть высокий, похожий на лилию, бюст любимой моей; есть один капитан, который ждет с беспокойством, какие вести с Атлантики радиотелеграф принесет. есть во мраке ночном солдаты, которые доски пилят и сколачивать будут гробы; есть в Мехико женщины, которые с воплями молят маис у Христа, обагренного кровью; есть Гольфстрим, такой благодатный и теплый; есть в пяти километрах отсюда кладбище, что до отказа набито крестами;
Есть повсюду кресты - и вблизи и вдали; Есть плоды, что растут на кактусах диких в Алжире; Есть длинные, гибкие руки любимой моей; Есть чернильница, которую я сделал из гильзы и которую не разрешили отсюда отправить; Есть мое седло, что мокнуть должно под дождями; Есть реки, которые вспять не текут; Есть любовь, которая нежно меня призывает; Был пленный бош, который нес пулемет на спине; Есть на свете мужчины, которые никогда на войне не бывали; Есть индусы, которые с удивлением смотрят на деревни Европы И думают с грустью о тех, кого, быть может, им не придется снова увидеть, Потому что искусство невидимости продвинулось сильно вперед во время последней войны. [ 3. ] ПОБЕДА. Поет петух... я мечтаю... колышутся ветви. Листва их подобна матросам, не знавшим отрады. Крылаты и немощны, словно Икар самозваный, Слепые, жестикулируя, как муравьи, Смотрелись в омытый дождем тротуар. Их смех походил на тяжелую гроздь винограда. Алмаз говорящий! Не уходи от меня, Спокойно усни. Ты дома. Здесь все тебе радо: Лампа, кровать и пробитая каска моя. Взгляни на сапфиры, в предместьях Сен-Клод их гранили, Изумрудами чистыми дни эти были. Метеоровый город, тебя вспоминаю опять. В твоих ночах расцветали и не давали мне спать Сады золотистого света, где рвал я букеты.
Довольно тебе это небо пугать, И пусть оно не икает от света. Трудно представить себе, Насколько глупей и спокойней становятся люди, добившись успеха. В институте юных слепцов говорили не раз: Скажите, слепого с крыльями нет среди вас? Человек ищет новую речь и новое слово, О которых грамматикам нечего будет сказать. Языки эти так одряхлели, так скоро начнут умирать, Что сегодня только из робости и по привычке Могут в поэзии к помощи их прибегать. Они подобны больным, лишившимся воли. Ей-богу, люди скоро привыкнут молчать: Для кино вполне достаточно мимики, жеста. Но мы хотим говорить, Шевелить языком, Выразить словом радость и муки. Нужны нам новые звуки, новые звуки, новые звуки, Нужны согласные отдельно от гласных, Согласные, которые взрываются глухо; Подражайте звукам волчка, Заставьте потрескивать звук носовой и протяжный, Щелкайте языком, Воспользуйтесь шумом глухим, издаваемым теми, кто есть не умеет прилично, Придыхательный скрежет плевка был бы тоже чудесной согласной. Различные взрывы губные также придали бы звучность вашим речам. Приучайтесь рыгать по собственной воле. Что за буква в памяти нашей звучит, Словно удар колокольный?
Радость видеть все то, что ново, Мы умеем любить далеко не всегда. О мой друг! День придет, и не смогут Тебя волновать поезда. Так смотри на эти дороги, Где гудки пароьозов слышны: Ведь из жизни уйдут они скоро, Трогательны и смешны. Словно две смеющихся женщины, Предо мною две лампы горят. Я склоняю голову грустно, Встретив жаркий насмешливый взгляд. Этот смех разлился повсюду, И здесь, и там. Руками разговаривайте, щелкайте пальцами, По щеке себя бейте, как в барабан. О слова! Они в миртовой роще Обступили Антэрос и Эрос, охваченных горем. Я в небе города. [ 4. ] Слушайте море! Кричит в одиночестве море и стонет вдали. Мой голос, верный как тень, Хочет тенью жизни стать наконец, Хочет быть изменчив, как ты, о море живое. Предавая матросов, губя их, лишая покоя, Море, словно богов утонувших, спешит поглотить Мои громкие крики... В дни яркого солнца и зноя Только тень пролетающей стаи способно оно выносить. Слово вспышке подобно - бог страхом объят не напрасно. Подойди, помоги мне! Я жалости полон к рукам Тех, кто мне их протягивал, тех, кто любил меня страстно. О, какому оазису рук я всего себя завтра отдам? Знаешь ли ты эту радость - новое видеть?

Голос! Я говорю языком стихии морской, И в порту, по ночам, в последних тавернах Становлюсь я упрямее гидры из Лерны. Руки мои плывут По улице, щупая город. Кто знает, возможно, найдут Ее неподвижною скоро, Кто знает, куда я пойду? Помни, железным дорогам наступит конец, И скоро забудут их люди. Смотри! Победа прежде всего В том, чтоб далекое видеть,- Вблизи, Целиком... И пусть все по-новому названо будет. [ 5. ] КАРКАССОН. Проходит дна И сердца fib пути собирает. Отдайте сердце! Любое сердце: Доброе, злое, Несчастное сердце! о, сколько сердец! Но, увы, никогда Губ ее Не коснетесь вы. Она Кладет вас в корзинку... Увы! Там тоже недолго, Там тоже немного До мая, быть может, Останетесь вы.
24. ЖАКЛИНЕ КОЛЬБ. [ 1. ] РЫЖЕКУДРАЯ КРАСАВИЦА Вот я весь перед вами, исполненный здравого смысла, Знающий жизнь и все то, что живые могут о смерти узнать, Испытавший страданья и радость любви, Иногда умевший навязать свое мненье другим, Изучивший чужие наречья, Немало блуждавший по свету, Видавший войну в артиллерийских частях и в пехоте, Раненный в голову, трепанированный под хлороформом, Потерявший в ужасной борьбе своих лучших друзей; Я знаю о старом и новом все то, что под силу узнать одному человеку. И сегодня, не думая больше об этой войне, Войне между нами, друзья, и за нас, Я сужу беспристрастно о затянувшейся распре между традицией и открыванием новых путей, Между Порядком и броском в Неизвестность. Вы, чьи уста подобны божьим устам, Вы, чьи уста - воплощенье порядка, Снисходительны будьте, когда захотите сравнить Нас, стремящихся всюду найти неизвестность, С теми, кто был идеалом порядка. Мы не враги ваши, нет! Мы хотим исследовать край необъятный и полный загадок, Где цветущая тайна откроется тем, кто захочет ею владеть. Там сверкание новых огней и невиданных красок, И мираж ускользающий Ждет, чтобы плоть ему дали и дали названье; Мы стремимся постичь этот мир доброты, погруженный в молчанье,
Это время, которое можно стереть или снова вернуть. Снисхождение к нам! Мы ведем постоянно сраженье На границах грядущего и беспредельного. О снисхожденье К нашим слабостям, к нашим ошибкам, грехам! Вот и лето настало, пора исступленья, И мертва моя юность, подобно весне, Солнце! Разум пылающий всходит. И я в нетерпенье Жду его наяву и во сне. Чтобы шел я за ним, чтоб любовь мою душу зажгла, В благородную, нежную форму она воплотилась, Вот приходит, зовет за собой и, даруя мне милость, Рыжекудрой красавицы облик Она приняла. Волосам ее золото блеск подарило, Словно молния, вспыхнув, застыла, Словно пламя зажгло на розах Свой узор, горделивый и грозный. Смейтесь, люди! Чужие и близкие мне, надо мною вы смейтесь, Потому что есть много такого, о чем я сказать вам не смею, Так много, о чем вы мне сами сказать не дадите; Снисхожденья прошу я у вас.
Примечания:
Гийом Аполлинер (наст, имя - Вильгельм Аполлинарий Костровицкий; 1880 - 1918).- Родился в Риме, в юности перебрался в Париж, где подружился с Пикассо, Сандраром, Жакобом. Первая значительная книга поэта, Алкоголи (1913), вобрала в себя многоголосицу большого города, напевность народной речи и смелые словесные эксперименты самого Аполлинера, стремившегося к обновлению французской лирики, искавшего собственный художественный метод, который он именовал новым реализмом. Многие месяцы провел на фронте, в окопах, был тяжело ранен, перенес трепанацию черепа. В сборнике Каллиграммы. Стихи войны и мира (1918) Аполлинер протестует против бессмысленного разрушения и озверения, создает лирическую хронику трагедий войны и в то же время продолжает поиски новых поэтических форм. Сложное и противоречивое творчество Аполлинера оказало глубокое воздействие на судьбы всей европейской поэзии XX века. Наиболее полное русское издание стихов Аполлинера (в переводах М. П. Кудинова, статья и примечания Н. И. Балашова) вышло в 1967 г. (Москва, Наука).
. Рене Дализ - псевдоним друга Аполлинера, журналиста. Впоследствии Аполлинер посвятил его памяти книгу Каллиграммы. . ...последыш Симона-волхва...- Симон-волхв, как говорится' в Деяниях апостолов, хотел за деньги откупить у апостола Петра дар творить чудеса. Отсюда слово симония - торговля церковными должностями. ...Енох Икар Илья-пророк...- мифические воздухоплаватели: ветхозаветные пророк Енох был взят живым на небо; Икар, летевший на сделанных его отцом Дедалом крыльях, рухнул в море; пророк Илья вознесся на небеса в огненной колеснице. Птица Рок - огромная волшебная птица в восточных сказаниях. И однокрылые вдвоем летая...- Согласно китайской легенде, птицы пи-ж, сросшиеся парами, летают на правом крыле самца и левом крыле самки. . Святой Витт - готический собор в Праге, заложенный в 1334 г. французскими мастерами. Градчаны - район пражского Града (Кремля). . ...явившимся из Гарца феям...- Гарц - горный массив в Германии; высочайшая вершина Гарца - Брокен - была, по средневековым поверьям, местом шабаша ведьм в Вальпургиевую ночь. Трисмееист (трижды великий) - легендарный древнеегипетский мудрец, которому приписывалось авторство так называемых герметических сочинений, то есть книг по тайным наукам, созданных в начале нашей эры в эллинистическом Египте. Здесь его имя употреблено в ироническом смысле. . В тюрьме Санте.- В 1911 г. Аполлинер был арестован по подозрению в краже из Лувра Джоконды и заключен в парижскую тюрьму Сайте. Вскоре ложность обвинения была установлена, и поэт был освобожден. . Мой столик хромает точь-в-точь Лавальер.- Лавальер Луиза-Франсуаза (1614 - 1710) была фавориткой Людовика XIV; однако она не отличалась красотой и слегка прихрамывала. . Пуалю - прозвище французских солдат в эпоху первой мировой войны. ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР Аполлинер Г (1880 - 1918) - наиболее выдающийся поэт среди французских кубофутуристов и один из наиболее сильных и глубоких представителей французской лирики XX столетия В основе его стиля лежит смешение высоких и низких образцов, дающее в результате своеобразный гротеск, который является отражением романтической иронии поэта, порой заостряющейся до сатирического преломления действительности Его поэтические книги Алкоголь (1913) и Каллиграммы (1918) входят в золотой фонд французской поэзии 252. Гарц - см примечарлекин Трисмегист - здесь Арлекину
      приписывается прозвище Гермеса Трисмегиста - трижды

величайшего бога тайных наук . Погомахических соблазнов - логомахия - искусство словопрений
      Мурра (мурр) - итальянская игра на пальцах Игра в гусек - вид игры в кости (здесь прелюдия любовных игр) Хитон нешеенный - то есть сотканный из цельного куска материи, чтобы швы не терли кожу Христа - знак любви Богоматери к сыну Гематидроз (греч ) -кровавый пот Пилит- дьявол женского пола по преданию, первая жена Адама, отвергнутая Творцом Тильда - диакритический знак, обозначающий мягкость Скуфья - ало-синяя бархатная шапочка отличительный знак белого духовенства, Диаманта Луиза Зелотида - по-видимому, набор экзотических женских имен Пассифлоры - страстоцвет, или кавалерник растение, обладающее гипнотическим действием . Стимер (англ ) - пароход Арагуаты - индейское племя на территории Венесуэлы . Сюже (Сюше) (1770 -1826) - герцог Албуферский, маршал Франции Венсенн - городок к востоку от Парижа, местонахождение охотничьего замка королей а впоследствии тюрьмы для государственных преступников . Сыта - медовый взвар Арктур - желтовато-красная звезда первой величины Сребристый мед - ср название цикла в ВС.
Отсканировано 22 мая 2004 года. М.М.михеев.

Поділитися у соцмережах