Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...Бриджмена, "социальный бихевиоризм" Дж.Г.Мида,
семиотическая концепция Морриса), так и будучи осмысленным в современных
концепциях познания и знания в целом. И. переформулировал субъект-объектную
проблему в проблему обоснования знания как такового, которую в свою очередь
сформулировал как проблему понятийного схватывания опыта. Сам опыт был
истолкован как серия сменяющих друг друга ситуаций, в которых, оценивая и
достраивая условия среды, субъект структурирует свою жизнедеятельность, стремясь
найти эффективные и рационалистически обоснованные решения жизненных
(экзистенциальных) вопросов и задач. Устойчивые ситуации выстраиваются на основе
заложенных в человеке и приобретаемых им в процессах обучения и воспитания
привычек (навыков), осознанных и закрепленных как верования, т.е. готовность
действовать определенным образом. Жизнедеятельность индивидов подчинена действию
"принципа непрерывности", уравнивающего любые виды и типы действий по критерию
их способности служить эффективным средством вписывания в ситуацию. В этом
отношении снимаются и границы между познанием и действием. Понятия, идеи, теории
суть лишь средства, орудия, инструменты (откуда и название - "И."), "ключи к
ситуации", "планы действия" субъекта, оцениваемые функционально, т.е. с точки
зрения (не) обеспечения успеха в данной ситуации. Отсюда и функциональная
концепция истины (впервые последовательно развернутая и аргументированная в
прагматизме), последовательно акцентирующая принцип практической
целесообразности и интенциональное понимание познания как движения в направлении
обеспечения реализации цели, задаваемой ситуацией. Основное отношение субъекта к
миру - практическое, заинтересованное, всегда субъективно окрашенное. В силу
этого снимается и противопоставление теоретической и оценочной деятельности.
Путь к истине и путь к ценности суть одно и то же. Познание должно быть понято
(на уровне его механизма) как процесс вынесения оценки (истинно то, во что лучше
верить). Непрерывность опыта дополняется его ценностной интерпретируемостью.
Отсюда он то, что нами пережито и воспринято. Однако выработанные в опыте
привычки (навыки) и опробированные инструменты не являются универсальными, не
обеспечивают стандартность и автономность наших решений, а наоборот, при их
догматизации, сужают горизонт наших возможностей. Большинство ситуаций, в
которые включен человек, носят не устойчивый (стационарный) характер, а полны
неопределенностей, т.е. проблемны. Они проблемны (а следовательно и опасны для
человека) до тех пор, пока мы не знаем, каким образом в них действовать, пока мы
не способны их структурировать, не можем их перевести в ситуацию реализации
решений. Ситуации локализуют наш опыт, контекстуализируют и его и наши
инструментальные (познавательные) возможности, актуализируя поиск новых решений
именно здесь-и-сейчас (на основе выстраивания выгодных и эффективных отношений с
объектами). Задача интеллекта в том и заключается, чтобы дать человеку
возможность нормально жить в неустойчивом и полном опасностей мире, обеспечивая
его адекватными социальными технологиями. "Инструментальная логика" познания,
заканчивающаяся технологизированным решением, задается адекватностью схватывания
проблемы и правильностью постановки целей, диктующих выбор средств-инструментов.
Тезисы контекстуальности и функциональности познания дополняются тезисом
экспериментальности (операциональности и технологичности). Познание - это
"делание", умение решать проблемы, преобразовывать ситуации. Познать - значит не
столько выявить предпосылки возможного действия, сколько оценить возможные его
последствия, характер порождаемых принятым решением новых проблем. Одну версию
того, как это сделать, предложил Бриджмен, конституировав тем самым
операционализм как отдельное направление, другую Дьюи в своей модели
пятиуровневой процедуры. (Моррис "текстуализировал", а Мид "социализировал" эту
проблематику, версии же Бриджмена и Дьюи соотносимы между собой). Из этой
процедуры выводится концепция истины Дьюи как оправданной утверждаемости,
ставшей основополагающей для И. в целом. Таким образом, объект знания для И.
есть созданный, экзистенциально произведенный объект. В нем это положение не
радикализируется до утверждения конструирования реальности знанием, но
возможность такого "хода" в И. заложена, как и собственная трактовка соотношения
концептов повседневного уровня познания (анализ прагматизмом в целом здравого
смысла) и конструктов научного знания, получившая детальную разработку в
феноменологической версии социологии знания.
В.Л. Абушенко
ИНТЕЛЛИГИБЕЛЬНЫЙ (лат. intelligibilis - умопостигаемый) - философская категория,
образующая пару понятий с категорией сенсибельный. Термином И. обозначают такой
объект, который является предметом интеллектуального созерцания. Термином
"сенсибельный" (лат. sensibilis - чувственно воспринимаемый) обозначают объект,
который может быть предметом чувственного созерцания. Впервые строгое деление
всех объектов познания на И. и сенсибельные предлагается Платоном. Если И.
объект, получивший у Платона название "идея", обладает свойствами
тождественности, нерожденности и неуничтожимости, то основное свойство
сенсибельного - изменчивость. Соответственно, критерием истины должно служить
соотнесение суждения не с чувственным опытом сенсибельных предметов, но с чистым
знанием предметов интеллигибельных. Поэтому ложность суждения - это не
"иномнение", когда мнится один чувственный предмет вместо другого, но
соотнесение с "идеей" умопостигаемого "небытия". В схоластике И. именовались
общие сущности, к которым относят пять предикабилий Аристотеля (род, вид,
определение, собственное и привходящее), фигурирующие под общим названием
"универсалии". Сенсибельным же назывались единичные сущности. В философии Канта
способ познания И. объекта характеризуется понятием "трансцендентный", а способ
познания объекта сенсибельного характеризуется понятием "имманентный".
А.Н. Шуман
ИНТЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ (лат. intentio - стремление, внимание) - основное понятие
феноменологии Гуссерля. Этот термин, который был введен в средневековой
философии, использовался Брентано и Штумпфом для описания психических
переживаний. Гуссерль, заимствовав понятие И. у Брентано, объявил его
фундаментальным свойством феноменологического сознания. В отличие от
гносеологической субъективности неокантианства, представляющей собой замкнутую
самосознающую субстанцию, феноменологическое сознание всегда обладает
изначальной отнесенностью к предметности, т.е. И. И. как "сознание о", полагание
предметности, выражает несамодостаточность сознания, которое может существовать
лишь при осознании предмета, а не собственных актов. И. формирует смысловую
структуру сознания, нередуцируемую к психическим и физическим связям. И.
существует в виде единой структуры акта полагания (ноэзис) и предметного смысла
(ноэмы), причем последний не зависит от существования предмета или его данности.
Понятие "И." оказало значительное влияние на Хайдеггера и Сартра. Мерло-Понти
расширяет гуссерлевское понятие И. и рассматривает ее не только как свойство
актов сознания, а как фундаментальное отношение человека к миру. В аналитической
философии понятие И. получило широкое распространение благодаря работам Д.
Серля, который стремится объединить лингвистическое понятие И. с
феноменологическим. Д. Серль показал, что значение не может быть сведено лишь к
лингвистическим составляющим, а является результатом взаимодействия языка и
интенциональных ментальных актов/
А.В. Филиппович
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ (лат. interpretatio - толкование, разъяснение) - когнитивная
процедура установления содержания понятий или значения элементов формализма
посредством их аппликации на ту или иную предметную область, а также результат
указанной процедуры. Проблема И. является одной из фундаментальных проблем
гносеологии, логики, методологии науки, философии языка, семиотики, теории
коммуникаций и др. В естествознании И. формализма научной теории фактически
означает попытку соотнесения теории с онтологической реальностью, выступая таким
образом существенным компонентом ее предметной верификации. При этом соотношение
теории и соответствующего фрагмента реальности не всегда могут быть описаны в
языке изоморфизма: возможно наличие у одной теории нескольких И., теории могут
выступать в качестве И. друг для друга и т.п. Если в содержательных научных
теориях И., как правило, является изначально подразумеваемой, и теория
использует лишь изначально осмысленные выражения, то для логико-математических
формализованных теорий И. является не имманентной, а способы референции
предметных областей в формализме - не только не очевидными, но и не
обязательными: И. может осуществляться через "перевод" одной аксиоматической
системы на язык другой - вне поиска предметной реальности для аппликации обоих
языков (классический пример: И.А.Пуанкаре и Ф.Кленом геометрии ЛобачевскогоБойаи
в формализме эвклидовой геометрии). И. в логической сфере выступает как
основание конституирования логических исчислений в качестве формализованных
языков (в отличие от комбинационного формализма). В социально-гуманитарной сфере
И. выступает как установление значения понятийных вербальных структур и
понимается амбивалентно: и как аппликация их на предметные области (например,
идентификация формулировок законоположений с индивидуально-конкретной ситуацией
в практике юриспруденции), и - вне такой аппликации - как наделение выражений
тем или иным смыслом. Этапы развития И. как методологического приема в
гуманитарной сфере могут быть выделены следующим образом: 1) И. как объективно
практикуемая когнитивная процедура, имевшая место уже в античной культуре в
рамках истолкования неоплатониками аллегоризма литературных памятников
классического наследия; 2) И. как сознательно культивируемый прием, ставший
базовым для христианской культуры средневековья, инспирируя ее выраженную
интенцию на усмотрение знамений в явлениях и символизма в "книге природы"
(парадигмальная установка отношения к миру как к тексту), и фактически
конституирующий такое ее направление, как экзегетика; 3) И. как
конституированный метод и эксплицитно поставленная проблема, ставшая ключевой
для философской герменевтики, вырастающей из экзегетической традиции именно по
линии развития осмысления процедур понимания и И. Концепция Шлейермахера,
сформулированная в рамках экзегетики, является в то же время первым прецедентом
в эволюции и философской герменевики, и концептуального осмысления проблемы И. В
качестве предмета И. у Шлейермахера выступает индивидуальный план выражения (в
отличие от плана содержания, который в силу своей объективности не требует
специальной процедуры аппликации на предметную сферу). Интерпретационная
процедура предполагает, по Шлейермахеру, осуществление как объективной
("лингвистической" или "грамматической") И., так и И. субъективной
("психологической" или "технической"). В философской концепции Дильтея И.
герменевтически трактуется как постижение смысла текста, причем смысл понимается
как объективно заложенный в текст и связывается с феноменом Автора. В свете
этого, И., по Дильтею, предполагает двухэтапное "перемещение" текста: во-первых,
аппликация его на "опыт Автора" (как в индивидуально-психологической, так и в
культурно-исторической его артикуляции), совмещение текста с узловыми
семантическими и аксиологическими значениями этого опыта, и во-вторых,
последующая аппликация его на личный опыт интерпретатора, реконструкция в нем
указанных узловых значений. В этом отношении в концепции Дильтея И. тесно
смыкается с таким феноменом, как понимание (ср. трактовку понимания в Баденской
школе неокантианства: Риккерт о понимании как реконструкции в сознании
понимающего того соотношения понимаемого действия с ценностью, которое выступало
его исходным импульсом). Как в концепции Дильтея, так и в сложившейся на ее
основе "духовно-исторической" школе И. (Р.Унгер, Э.Эрматингер и др.) важнейшей
фигурой в процессе И. выступает, таким образом, фигура Автора (см.
"биографический анализ" Г.Миша) как источника смысла, понятого в этом контексте
как объективно данный, в силу чего И. реализует себя как реконструкция этого
смысла. Если обрисованная традиция трактовки И. может быть соотнесена с
ориентированным на понимание и идиографический метод гуманитарным познанием и
такой традицией в философии, как историцизм, то в качестве ее альтернативы в
культуре оформляется "формальный метод И.", типологически сопоставимый с такой
традицией, как социологизм. Так, "новая критика" (Г.Башляр, В.Кайзер, Э.Штайгер
и др.) в качестве исходных презумпций И. полагает объективность текста, взятого
вне приписываемого ему контекстного его содержания (например, установка Башляра
на содержательность формализма в неклассической науке). В этой парадигме
развивается и структурно-семиотическое направление трактовки И., рассматривающее
текст как самодостаточную реальность, при И. которой процедура возведения к
Автору является избыточной, ибо смысл текста задается факторами не
индивидуально-психологического, но объективно-структурного характера: "ритмы
структуры", "порядки организации", "фигуры кода" и т.п. В этой ситуации И.
выступает не как реконструкция внутреннего опыта Автора, но как дешифровка
текстового кода. В концепциях ряда авторов (Рикер, М.Франк) может быть
обнаружена тенденция к сближению обрисованных подходов. В отличие от
классической парадигмы, философия постмодерна задает радикально иное понимание
И., понимая ее как наполнение текста смыслом - вне постановки вопроса о
правильности, т.е. соответствии некоему исходному, "истинному" значению. Это
связано с двумя основополагающими презумпциями истолкования текста в философии
постмодерна. Первая касается структуры текста: она поливалентна. Если в
классическом структурализме внутренние интенсивности задавали структуру текста в
качестве его объективной характеристики, то постмодерн ориентирован на
принципиально антиструктурную его организацию ("ризома" Делеза и Гваттари,
"лабиринт" Эко), которая конституирует текст как децентрированное смысловое
поле. Принципиальное отсутствие "трансцендентального означаемого" (Деррида)
снимает возможность И. как реконструкции в опыте интерпретатора исходного (так
называемого "правильного") смысла текста, заданного авторским замыслом или
объективными параметрами структуры. - Классическая И., понятая как "критика" и
предполагающая рассмотрение пребывающим вне текста субъектом внеположенного ему
текста как языкового объекта, изначально исключена в постмодерне как лишенная
своей основы. Насильственная попытка жесткого интерпретирования приводит к
фактической ликвидации как семиотичности, так и самого бытия текста (ср. с
иронией Бубера: "нужно лишь заполнить каждый миг познанием и использованием - и
он уже не опаляет"). И. в рамках такого подхода к тексту возможна лишь как
метафорическое и условное (в дань традиции) обозначение процедуры
"деконструкции" текста, предполагающей его "децентрацию" (деструкцию) и
последующую вариативность "центраций" (реконструкций) вокруг тех или иных
произвольно избранных семантических узлов, что задает безграничную вариативность
прочтения (Деррида). Основной стратегией по отношению к тексту выступает, таким
образом, не понимание, но "означивание" его (Кристева). Второй основополагающей
презумпцией постмодернистского понимания И. является ее завязанность не на
фигуру Автора (герменевтическая традиция) и не на текст (структурносемиотическая),
но на Читателя. Это находит свое выражение в концепции "смерти
Автора" (см. "Смерть Автора") как частном проявлении общей постмодернистской
концепции "смерти субъекта" (см. "Смерть субъекта"). И если многомерность текста
как ризомы задает объективную предпосылку поливариантности И., то
центрированность текста на Читателя является субъективной ее предпосылкой: "коль
скоро Автор устранен, то совершенно напрасными становятся всякие притязания на
"расшифровку текста". Присвоить тексту Автора - это значит как бы застопорить
текст, наделить его окончательным значением, замкнуть письмо" (Барт). И., таким
образом, оказывается в системе отсчета постмодерна фактически эквивалентной
самому созданию текста: трактовка произведения не как оригинального феномена, но
как "конструкции" из различных способов письма и культурных цитат задает
совершенно изоморфный статус процедур его создания и прочтения, - и то, и другое
имеет смысл креативного творчества по созданию смысла. В семантическом
пространстве "постметафизического мышления" (см. Постметафизическое мышление)
"само существование бесчисленных интерпретаций любого текста свидетельствует о
том, что чтение никогда не бывает объективным процессом обнаружения смысла, но
вкладыванием смысла в текст, который сам по себе не имеет никакого смысла"
(Дж.Х.Миллер). Более того, по оценке Бланшо, интерпретатор в принципе "не может
быть верен источнику", ибо последний в самой процессуальности И. "меняет смысл".
Согласно постмодернистской позиции, это происходит в силу семантического
самодвижения текста, т.е. "самотолкования мысли", в рамках которого "каждое
предложение, которое уже само по себе имеет толковательную природу, поддается
толкованию в другом предложении" (Деррида). В этом контексте постмодернизм
постулирует презумпцию "абсолютной независимости интерпретации от текста и
текста от интерпретации" (П.де Ман), на базе которой конституируется
альтернативная идее И. идея "экспериментации" (см. Экспериментация).
М.А. Можейко
ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОСТЬ - особая общность между познающими субъектами, условие
взаимодействия и передачи знания (или - значимости опыта познания) одного для
другого. Вплоть до 20 в. гарантией достоверности познания выступала
универсальная структура познающего субъекта. Собственно проблема И. ставится
Гуссерлем в "Пятой картезианской медитации". Поскольку Гуссерль начинает опыт
феноменологической рефлексии с исключения "наивной" опоры на предшествующий
сознанию мир (как тут-объективно-сущий), ему требуется новое основание для
обеспечения значимости опыта рефлексии, и он предпринимает попытку обоснования
рефлексии через саму рефлексию. Каждый субъект, рефлексируя, выстраивает мир
специфически, этот мир - опыт субъекта, зависящий только от его познания.
Следовательно, решение - в проблеме взаимоотношения субъектов, в частности, Я и
Другого. Гуссерль находит, что Я естественным образом выстраивает в себе Других
и складывает интерсубъективную общность - общность (гипотетических) субъектов,
каждый из которых имеет мир в своем опыте, и, в силу этого, мир может
рассматриваться как объективно (для-всех) сущий - то есть как основание
индивидуального опыта Я. В то же время в И. - Я фиксирует своеобразие своего
опыта в отношении других возможных опытов. На основе интерсубъективного
сообщества при рефлексии над тем, как Другой выстраивает "его" Других,
формируется интенциональная общность, характеризующаяся направленностью на
горизонт возможностей понимания и бесконечное пространство сообщества (по сути,
- преобразование идеала истинного человечества). Однако проблема выяснения
корректности знания остается открытой, поскольку бесконечное самоуглубление -
идеал, вещь-в-себе. Позднее Гуссерль вводит понятие "жизненного мира" -
духовного образования, которое задает основные "темы" для "вариаций" - всякого
действия или мысли конкретного субъекта - и посредством этого служит базисом И.
В дальнейшем тема И. рассматривается в аналитической философии (как проблема
общезначимости логических и языковых форм - у Рассела, Карнапа, Куайна),
феноменологии (Сартр: конфликт претензий конституирующих субъектов; Мерло-Понти:
тело как общезначимое основание рефлексии всякого субъекта) и феноменологической
социологии (Шюц). Шюц рассматривает И. в свете двух правил (интерпретации)
социальной жизни - взаимозаменяемости точек зрения Я и Другого и признания
схожести интерпретации общих фактов и программ поведения при несущественных
различиях. Однако все эти программы суть отход от гуссерлевской идеи обоснования
объективности рефлексии из самой рефлексии.
Д.В. Майборода
ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ - понятие постмодернистской текстологии, артикулирующее
феномен взаимодействия текста с семиотической культурной средой в качестве
интериоризации внешнего. Термин "И." был введен Кристевой (в 1967) на основе
анализа концепции "полифонического романа" М.М.Бахтина, зафиксировавшего феномен
диалога текста с текстами (и жанрами), предшествующими и параллельными ему во
времени. В целом, концепция И. восходит к фундаментальной идее неклассической
философии об активной роли социокультурной среды в процессе смыслопонимания и
смыслопорождения. Так, у Гадамера, "все сказанное обладает истиной не просто в
себе самой, но указывает на уже и еще не сказанное... И только когда несказанное
совмещается со сказанным, все высказывание становится понятным". В настоящее
время понятие И. является общеупотребительным для текстологической теории
постмодернизма, дополняясь близкими по значению и уточняющими терминами
(наример, понятие "прививки" у Дерриды). В постмодернистской системе отсчета
взаимодействие текста со знаковым фоном выступает в качестве фундаментального
условия смыслообразования: "всякое слово (текст) есть... пересечение других слов
(текстов)", "диалог различных видов письма - письма самого писателя, письма
получателя (или персонажа) и, наконец, письма, образованного нынешним или
предшествующим культурным контекстом" (Кристева). По оценке Р.Барта, "основу
текста составляет... его выход в другие тексты, другие коды, другие знаки", и,
собственно, текст - как в процессе письма, так и в процессе чтения - "есть
воплощение множества других текстов, бесконечных или, точнее, утраченных
(утративших следы собственного происхождения) кодов". Таким образом, "каждый
текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных
уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и
тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собою новую ткань,
сотканную из старых цитат. Обрывки старых культурных кодов, формул, ритмических
структур, фрагменты социальных идиом и т.д. - все они поглощены текстом и
перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык"
(Р.Барт). Смысл возникает именно и только как результат связывания между собой
этих семантических векторов, выводящих в широкий культурный контекст,
выступающий по отношению к любому тексту как внешняя семиотическая среда. Это
дает основание для оценки постмодернистского стиля мышления как "цитатного
мышления", а постмодернистских текстов - как "цитатной литературы"
(Б.Морриссетт). Феномен цитирования становится основополагающим для
постмодернистской трактовки текстуальности. Речь идет, однако, не о
непосредственном соединении в общем контексте сколов предшествующих текстов. -
Такое явление уже встречалось в античной культуре в виде "лоскутной поэзии"
позднего Рима (центоны Авсония; поэма Геты "Медея", составленная из отрывков
Вергилия, и т.п.). Однако само понятие центона (лат. cento - лоскутные одеяло
или одежда) предполагает построение текста как мозаики из рядоположенных цитат с
достигаемым системным эффектом, причем каждая из цитат представлена своей
непосредственной денотативной семантикой; коннотативные оттенки значения,
связанные с автохтонным для цитаты контекстом, как правило, уходят в тень.
Базовым понятием постмодернистской концепции И. выступает понятие палимпсеста,
переосмысленное Ж.Женеттом в расширительном плане: текст, понятый как
палимпсест, интерпретируется как пишущийся поверх иных текстов, неизбежно
проступающих сквозь его семантику. Письмо принципиально невозможно вне
наслаивающихся интертекстуальных семантик, - понятие "чистого листа" теряет свой
смысл. Реально носитель культуры всегда "имеет дело с неразборчивыми,
полустертыми, много раз переписанными пергаментами" (Фуко). Текст в принципе не
может быть автохтонным: наличие заимствований и влияний - это то, чей статус по
отношению к любому тексту Деррида определяет как "всегда уже". Таким образом,
"требуется, чтобы отдельные слова-единицы не звучали подобно словесным обрывкам,
но наглядно представляли логику и специфические возможности того или иного
используемого языка. Только тогда выполняется постмодернистский критерий
многоязычия" (В.Вельш). - Внутри текста осуществляется своего рода коннотация,
которая "представляет собой связь, соотнесенность, метку, способную отсылать к
иным - предшествующим, последующим или вовсе ... внеположным контекстам, к
другим местам того же самого (или другого) текста" (Р.Барт). Специфицируя
механизм "межтекстовых отношений", Эко вводит понятие "интертекстуального
диалога", который определяется как "феномен, при котором в данном тексте эхом
отзываются предшествующие тексты". Р.Барт определяет текст как "эхокамеру",
создающую стереофонию из внешних отзвуков. Важнейшим моментом подобного
синтетизма является имманентная интериоризация текстом внешнего. По формулировке
Деррида, в той мере, "в какой уже имеет место текст", имеет место и "сетка
текстуальных отсылок к другим текстам", т.е. смысл "всегда уже выносит себя
вовне себя". Несмотря на расхожую фразу о том, что символом культуры постмодерна
становятся кавычки, постмодернизм основан на презумпции отказа от жестко
фиксированных границ между имманентным (внутренним) и заимствованным (внешним).
В отличие от предшествующей традиции, постмодерн ориентирован на
подразумевающиеся (графически не заданные) кавычки: "текст... образуется из
анонимных, неуловимых и вместе с тем уже читанных цитат - из цитат без кавычек"
(Р.Барт). Само их узнавание - процедура, требующая определенной культурной
компетенции: цитата "будет понята лишь в том случае, если зритель догадывается о
существовании кое-где кавычек.
...Поділитися у соцмережах
