Жанр: Философия
Опыты научные, политические и философские. 1-3
...х взаимной зависимости и развитии, если она
пренебрегает исследованием того, как они сделались отдельными науками и как
каждая из них развилась из хаоса первоначальных идей. Не только прямое
рассмотрение предмета, но все аналогии доказывают, что ключ ко всем
последующим усложнениям должно искать на самых ранних и простейших ступенях.
Было время, когда анатомия и физиология человека изучались сами по себе,
когда анализировали взрослого человека и исследовали отношения частей его
тела и их отправлений без всякой связи как с отношениями, проявляющимися в
зародыше, так и с соответствующими отношениями в других существах. Теперь,
однако, сделалось очевидным, что при таких условиях невозможно никакое
верное понятие, никакое верное обобщение. Анатомы и физиологи нашли теперь,
что действительная природа органов и тканей может быть определена только
тогда, когда будет исследовано их первоначальное развитие; что сродство
между существующими родами может быть удовлетворительно указано только путем
исследования ископаемых родов, с которыми первые связаны. Если так, то не
ясно ли, что то же самое должно быть справедливо по отношению ко всем вещам,
подверженным развитию? Разве наука не растет? Разве наука не имеет своей
эмбриологии? Не должно ли пренебрежение ее эмбриологией вести к ложному
пониманию принципов ее развития и ее настоящей организации?
Итак, есть априорные основания для того, чтобы усомниться в истинности
всякой философии наук, которая безмолвно опирается на общее мнение, что
научное знание и обыкновенное знание различны, вместо того чтобы начинать,
как бы должно было, соподчинением их одно другому и указанием того, как они
постепенно стали отличаться одно от другого. Мы можем ожидать, что обобщения
такой философии окажутся существенно искусственными, и мы не ошибемся.
Некоторые примеры могут быть удобно приведены здесь как введение к краткому
очерку генезиса науки с указанной точки зрения. Мы не можем привести более
удобных примеров, как те, которые представляются некоторыми из разнообразных
классификаций наук, предлагавшихся в разное время Рассмотрение всех таких
классификаций заняло бы слишком много места; мы должны удовольствоваться
только некоторыми из новейших.
Начиная с тех классификаций, которые скорее всего могут быть устранены,
укажем прежде всего на распределение, предложенное Океном. В извлечении оно
таково:
ЧАСТЬ I. Матезис. - Пневматогения. Первичное искусство, Первичное
сознание, Бог, Первичный покой, Время, Полярность, Движение, Человек,
Пространство, Точка, Линия, Поверхность, Шар, Вращение. - Гилогения:
Тяжесть, Вещество, Эфир, Небесные тела, Свет, Теплота, Огонь.
(По его объяснению, Матезис есть наука о целом; Пневматогения - наука о
невещественных целых; Гилогения - вещественных целых.)
ЧАСТЬ П. Онтология. - Космогения: Покой, Центр, Движение, Линия,
Планеты, Форма, Планетная система, Кометы. - Стихиогения: Сгущение, Простое
вещество, Элементы, Воздух, Вода, Земля. - Стихиология: Функции элементов и
пр. и пр. - Царства Природы: Неделимые.
(Он говорит в объяснении, что "Онтология учит нас явлениям материи.
Первые из них представляются нам небесными телами, обнимаемыми Космогенией.
Они разделяются на элементы - Стихиогения. Земной элемент разделяется на
минералы - Минералогия. Они соединяются в одно коллективное тело - Геогения.
Целое в особях есть живущее, или Органическое, которое снова разделяется на
растения и животных. Биология, следовательно, разделяется на Органогению,
Фитософию, Зоософию".)
ПЕРВОЕ ЦАРСТВО. - Минералы. Минералогия, Геология.
ЧАСТЬ III. Биология. - Органософия, Фитогения, Фитофизиология,
Фитология, Зоогения, Физиология, Зоология, Психология.
Беглый взгляд на этот беспорядочный план показывает, что это есть не
что иное, как попытка классифицировать знание не в том порядке, в каком оно
созидалось или могло созидаться в человеческом сознании, но в предполагаемом
порядке творения. Это псевдонаучная космогония, сродная тем, какие люди
предлагали с самых ранних времен, и немного более их заслуживающая уважения.
Поэтому она не может признаваться достойной большего внимания со стороны
того, кто, подобно нам, полагает, что опыт есть единственное начало знания.
Иначе полезно бы, быть может, остановиться на несоответствиях распределения,
спросить, как можно рассматривать движение прежде пространства? Как может
быть вращение без вращающейся материи? Как можно говорить о полярности, не
подразумевая точек и линий? Но для нашей настоящей цели достаточно будет
указать только немногие из крайних нелепостей, вытекающих из учения,
которого Окен, кажется, придерживается вместе с Гегелем, учения, что
"философствовать о природе значит снова перемысливать великую мысль
творения". Вот пример:
"Математика есть всеобщая наука, точно так же как и физиофилософия,
хотя она есть только часть или, лучше, только одно из условий Вселенной. Обе
они одно и то же, или взаимно совпадают".
"Математика, однако же, есть наука чистых форм без субстанции.
Физиофилософия, следовательно, есть математика, одаренная субстанцией".
С английской точки зрения кажется довольно забавным, что такой догмат
выставляется не только серьезно, но выставляется как бесспорная истина.
Здесь мы видим опыты количественных отношений, добытые из окружающих тел и
обобщенные человеком (опыты, которые почти повсюду были обобщены при самом
начале исторического периода); эти обобщенные опыты, эти умственные
отвлеченности возводятся в конкретные действительности, вдвигаются назад в
природу и рассматриваются как внутренняя основа вещей, как скелет, которым
поддерживается материя. Но эта новая форма древнего реализма еще не
представляет собою самого запутанного из физиофилософских принципов. Мы
видим далее, что:
"Высочайшая математическая идея или основной принцип всей математики
есть нуль=О".
"Нуль сам по себе ничто. Математика имеет в основе своей ничто и,
следовательно, возникает из ничего".
"Поэтому возможно, чтобы из ничего возникло нечто; потому что
математика, состоящая из положений, представляет собою нечто по отношению к
нулю".
Посредством подобных "следовательно" и "поэтому" философствуют люди,
когда они "переосмысливают великую мысль творения". Посредством догматов,
которые имеют притязание быть доводами, ничто сделано производителем
математики, а облекая математику материей, мы получаем Вселенную. Если мы
станем отрицать, как мы и в самом деле отрицаем, чтобы высочайшая
математическая идея была нуль; если, с другой стороны, мы станем утверждать,
как мы и в самом деле утверждаем, что основная идея всей математики есть
идея равенства, - то вся космогония Окена исчезает. Здесь мы можем видеть
отличительную особенность германского метода мышления в этих предметах, -
незаконнорожденного априористического метода, как бы его можно было назвать.
Истинный априористический метод выставляет положения, отрицание которых
немыслимо; незаконный же априористический метод выставляет или такие
положения, отрицание которых не непостижимо, или положения, подобные
положениям Окена, которых утверждение непостижимо.
Нет надобности далее продолжать этот анализ. Мы могли бы в подробности
описать ступени, по которым Окен дошел до заключений, что "планеты суть
сгущенные цвета, потому что они суть сгущенный свет; что сфера есть
протяженное ничто"; что тяжесть есть "весомое ничто, тяжелая сущность
(эссенция), стремящаяся к центру"; что "земля есть тождественное, вода -
безразличное, воздух - различное, или первая есть - центр, вторая - радиус,
а третий - поверхность всеобщего шара или огня". Делать замечания на эти
положения было бы столь же нелепо, как нелепы самые положения. Перейдем к
другой германской системе познания, к системе Гегеля.
Простой факт, что Гегель ставит Якова Бема наравне с Бэконом,
достаточен, чтобы доказать, что его точка зрения далеко отстоит от той,
которая обыкновенно считается научной, - в сущности, так далеко, что не
легко найти общее основание для критики. Те, которые думают, что дух
человека образуется соответственно окружающим вещам и действием этих вещей,
неизбежно недоумевают, как относиться к людям, подобным Гегелю и Шеллингу,
которые утверждают, что окружающие вещи суть отвержденный дух; что природа
есть "окаменелый разум"; однако же бросим беглый взгляд на классификацию
Гегеля. Он разделяет философию на три части.
1) Логика, или наука об идее в самой себе, чистой идее.
2) Философия природы, или наука об идее, рассматриваемой под другой ее
формой, - об идее, как природе.
3) Философия духа, или наука об идее в ее возвращении к самой себе.
Из них вторая разделяется на естественные науки, под их обыкновенными
названиями; в более подробной форме ряд идет так: логика, механика, физика,
органическая физика, психология.
Теперь, если мы будем верить вместе с Гегелем: во-первых, что мысль
есть истинная сущность человека, во-вторых, что мысль есть сущность мира и
что, таким образом, в нем нет ничего, кроме мысли, - в таком случае его
классификация, начинающаяся наукой о чистой мысли, может быть принята. Иначе
же является очевидное возражение против этого распределения, состоящее в
том, что мысль подразумевает мыслимые вещи, что не может быть логической
формы без чего-либо подлежащего опыту, что наука об идее и наука о вещах
должны иметь одновременное начало. Однако Гегель предвидит это возражение и
в своем упорном идеализме утверждает истинность противного, т. е. что все
содержимое в формах должно быть мыслью, чтобы стать чем-нибудь; что
логические формы суть основания всех вещей.
Неудивительно, что, исходя из таких посылок и умозаключая по этому
способу, Гегель доходит до странных заключений. Из пространства и времени он
строит движение, материю, отталкивание, протяжение, тяжесть и инерцию. Затем
он переходит к логическому развитию Солнечной системы и далеко расходится с
Ньютоновой теорией. Путем силлогизма он доходит до убеждения, что планеты
суть наиболее совершенные из небесных тел; и, не будучи в состоянии ввести
звезды в свою теорию, говорит, что они только формальные бытия, а не живое
вещество и что в сравнении с Солнечной системой они так же мало заслуживают
внимания, как накожная сыпь или рой мух {Несколько любопытно, что автор
сочинения Многочисленность миров, преследуя совершенно другие цели, привел
себя к подобным же заключениям.}. Столь несообразные результаты можно было
бы оставить, как сами себя опровергающие; но мыслители этого класса не
смущаются тем, как бы далеко ни расходились их выводы с установленными
мнениями. Единственно действительный способ рассмотрения систем, подобных
системе Гегеля, состоит в том, чтобы доказать, что они сами себя разрушают,
что на первых своих ступенях они покидают тот самый авторитет, на котором
основываются все последующие ступени. Если Гегель думает (а он это,
очевидно, думает), что он развивает свою схему путем рассуждения, т. е. что
он представляет последовательные выводы как необходимо следующие из
известных посылок, - то он тем самым предполагает постулат, что верование,
которое необходимо вытекает из известного предшествующего, есть истинное
верование; если затем противник на один из его выводов возразил, что хотя
противоположное и не может быть мыслимо, но оно истинно, - то такое
возражение Гегель счел бы нерациональным. Однако процедура, которую он таким
образом осудит, как разрушающую всякое мышление, есть именно процедура,
представляющаяся в изложении его собственных основных начал. Человечество
оказывается неспособным понять, чтобы могла быть мысль без мыслимой вещи.
Гегель, однако же, утверждает, что может быть мысль без мыслимой вещи.
Высший критерий истинности положения - неспособность человеческого ума
понять отрицание его, - во всех других случаях признаваемый им за
непогрешимый, он признает слабым там, где это ему удобно, и в то же самое
время отрицает у противника право следовать его примеру. Если он властен
устанавливать догматы, прямо отрицающие то, что признано человеческим
сознанием, то и противник его также властен останавливать на каждом шагу его
рассуждение замечанием, что хотя отдельный вывод, делаемый им, как для его
ума, так и для всех умов кажется необходимо следующим из посылок, однако он
ложен, а противный вывод верен. Или - поставим дилемму в другой форме: если
он исходит из непонятных положений, то с равным удобством может и все
последующие свои положения сделать непонятными, т. е. на каждой ступени
своего умозаключения выводит следствие, прямо противоположное тому, которое,
по-видимому, должно бы вытекать отсюда.
Так как гегелевский способ процедуры убивает себя по самому существу
своему, то и гегелевская классификация, основанная на нем, ниспровергается.
Рассмотрим теперь классификацию Конта.
Все читатели Конта должны допустить, что он представляет нам
распределение наук, которое, будучи не похоже на все предшествующие, требует
почтительного рассмотрения. Как ни далеко мы расходимся с ним, мы охотно
признаем широту его воззрений, ясность его рассуждений и ценность его
умозрений, как содействующих умственному прогрессу. Если б мы верили в
возможность линейного распределения наук, мы приняли бы распределение Конта.
Его основные положения совершенно понятны и если не истинны, то имеют
значительное подобие истины. Последовательные ступени его рассуждения
согласованы логически; заключения свои он подтверждает значительным числом
доказательств, которые, пока они не исследованы критически и не встречают
противоположных доказательств, подтверждают, по-видимому, его положения. Но
стоит только принять антагонистическое положение, какое должно приниматься
относительно новых доктрин, - приниматься в том убеждении, что если эти
доктрины истинны, то они окрепнут от победы над противниками, - стоит только
испытать его главные доктрины или другими фактами, а не теми, которые он
указывает, или его собственными, но иначе примененными, чтобы обнаружить
несостоятельность этих доктрин. Мы намерены поступить таким образом с общим
принципом, на котором он основывает свою иерархию наук.
Во второй главе своего Курса позитивной философии Конт говорит: "Наша
задача состоит в том, чтобы найти единственный рациональный порядок во всей
массе возможных систем.. Этот порядок определяется степенью простоты или -
что то же самое - общности их явлений". И распределение, выводимое им, идет
таким образом: математика, астрономия, физика, химия, физиология, социальная
физика. "Это, - утверждает он, - есть истинная филиация наук." Он утверждает
далее, что начало прогрессивного движения от большей к меньшей степени
общности, "обусловливающее такое распределение всей массы наук, распределяет
также и части каждой науки". Наконец, он утверждает, что градации между
науками и их частями, установленные таким образом a priori, "находятся в
существенном соответствии с порядком, который самопроизвольно установился
между отраслями естествознания или, другими словами, что он соответствует
порядку исторического развития.
Сравним эти положения с фактами. Чтобы быть совершенно
беспристрастными, мы не будем делать выбора, а остановимся в нашем сравнении
на ближайшем отделе, трактующем о первой науке - математике, и не будем
ничем пользоваться, кроме собственных фактов Конта и то последующие ступени.
Если Гегель думает (а он это, очевидно, думает), что он развивает свою схему
путем рассуждения, т. е. что он представляет последовательные выводы как
необходимо следующие из известных посылок, - то он тем самым предполагает
постулат, что верование, которое необходимо вытекает из известного
предшествующего, есть истинное верование; если затем противник на один из
его выводов возразил, что хотя противоположное и не может быть мыслимо, но
оно истинно, - то такое возражение Гегель счел бы нерациональным. Однако
процедура, которую он таким образом осудит, как разрушающую всякое мышление,
есть именно процедура, представляющаяся в изложении его собственных основных
начал. Человечество оказывается неспособным понять, чтобы могла быть мысль
без мыслимой вещи. Гегель, однако же, утверждает, что может быть мысль без
мыслимой вещи. Высший критерий истинности положения - неспособность
человеческого ума понять отрицание его, - во всех других случаях
признаваемый им за непогрешимый, он признает слабым там, где это ему удобно,
и в то же самое время отрицает у противника право следовать его примеру.
Если он властен устанавливать догматы, прямо отрицающие то, что признано
человеческим сознанием, то и противник его также властен останавливать на
каждом шагу его рассуждение замечанием, что хотя отдельный вывод, делаемый
им, как для его ума, так и для всех умов кажется необходимо следующим из
посылок, однако он ложен, а противный вывод верен. Или - поставим дилемму в
другой форме: если он исходит из непонятных положений, то с равным удобством
может и все последующие свои положения сделать непонятными, т. е. на каждой
ступени своего умозаключения выводит следствие, прямо противоположное тому,
которое, по-видимому, должно бы вытекать отсюда.
Так как гегелевский способ процедуры убивает себя по самому существу
своему, то и гегелевская классификация, основанная на нем, ниспровергается.
Рассмотрим теперь классификацию Конта.
Все читатели Конта должны допустить, что он представляет нам
распределение наук, которое, будучи не похоже на все предшествующие, требует
почтительного рассмотрения. Как ни далеко мы расходимся с ним, мы охотно
признаем широту его воззрений, ясность его рассуждений и ценность его
умозрений, как содействующих умственному прогрессу. Если б мы верили в
возможность линейного распределения наук, мы приняли бы распределение Конта.
Его основные положения совершенно понятны и если не истинны, то имеют
значительное подобие истины. Последовательные ступени его рассуждения
согласованы логически; заключения свои он подтверждает значительным числом
доказательств, которые, пока они не исследованы критически и не встречают
противоположных доказательств, подтверждают, по-видимому, его положения. Но
стоит только принять антагонистическое положение, какое должно приниматься
относительно новых доктрин, - приниматься в том убеждении, что если эти
доктрины истинны, то они окрепнут от победы над противниками, - стоит только
испытать его главные доктрины или другими фактами, а не теми, которые он
указывает, или его собственными, но иначе примененными, чтобы обнаружить
несостоятельность этих доктрин Мы намерены поступить таким образом с общим
принципом, на котором он основывает свою иерархию наук.
Во второй главе своего Курса позитивной философии Конт говорит: "Наша
задача состоит в том, чтобы найти единственный рациональный порядок во всей
массе возможных систем.. Этот порядок определяется степенью простоты или -
что то же самое - общности их явлений". И распределение, выводимое им, идет
таким образом: математика, астрономия, физика, химия, физиология, социальная
физика. "Это, - утверждает он, - есть истинная филиация наук." Он утверждает
далее, что начало прогрессивного движения от большей к меньшей степени
общности, "обусловливающее такое распределение всей массы наук, распределяет
также и части каждой науки". Наконец, он утверждает, что градации между
науками и их частями, установленные таким образом a priori, "находятся в
существенном соответствии с порядком, который самопроизвольно установился
между отраслями естествознания или, другими словами, что он соответствует
порядку исторического развития.
Сравним эти положения с фактами. Чтобы быть совершенно
беспристрастными, мы не будем делать выбора, а остановимся в нашем сравнении
на ближайшем отделе, трактующем о первой науке - математике, и не будем
ничем пользоваться, кроме собственных фактов Конта и того, что он сам
допускает Ограничиваясь одной этой наукой, мы, разумеется, должны сравнивать
различные ее части Конт говорит, что части каждой науки должны быть
распределены в порядке их убывающей общности и что этот порядок убывающей
общности согласуется с порядком исторического развития. Мы должны поэтому
исследовать, подтверждает ли история математики это положение.
Прилагая к делу свой принцип, Конт разделяет математику на "абстрактную
математику, или счисление (принимая это слово в самом обширном смысле), и
конкретную математику, которая состоит из общей геометрии и рациональной
механики". Предмет первой из них есть число, предмет второй обнимает
пространство, время, движение, силу. Первая обладает высшей степенью
общности, какая возможна, потому что все какие бы то ни было вещи допускают
перечисление Вторая менее обща, так как существует бесчисленное множество
явлений, которых нельзя познать ни посредством общей геометрии, ни
посредством рациональной механики. Следовательно, сообразно с принимаемым
законом, развитие счисления повсюду должно было предшествовать развитию
конкретных поднаук. Несколько неловко для себя Конт, в первом же замечании
относительно этого пункта, говорит, что "с исторической точки зрения
математический анализ, кажется, возник из созерцания геометрических и
механических фактов". Но далее он замечает, что "этот анализ - логически
говоря - все-таки независим от этих наук (геометрии и механики)", потому что
"аналитические идеи более всех других всеобщи, отвлеченны и просты, и
геометрические понятия необходимо основаны на них". Мы не воспользуемся
последним утверждением, чтобы обвинить Конта в учении наподобие
гегелевского, что мысль может существовать без предмета мышления. Мы просто
удовольствуемся сравнением двух положений, что анализ возникает из
созерцания геометрических и механических фактов и что геометрические понятия
основаны на аналитических. Понимаемые буквально, эти положения вполне
уничтожают друг друга. Но толкуемые в более широком смысле, они предполагают
то, что, по нашему мнению, может быть доказано, - а именно, что
геометрические и аналитические понятия имеют одновременное происхождение Это
место или не имеет смысла, или принимает, что абстрактная и конкретная
математика современны одна другой. Таким образом, на самой первой ступени
показанное соответствие между порядком общности и порядком развития
оказывается несостоятельным.
Но может быть, абстрактная и конкретная математика и получили свое
начало в одно и то же время, но впоследствии одна развивалась быстрее другой
и с тех пор оставалась всегда впереди нее? Нет, - и мы призываем в свидетели
опять самого Конта. К счастью для своей аргументации, он ничего не сказал
относительно первых ступеней абстрактного и конкретного отделов после
расхождения их от общего корня, иначе появление алгебры, долго спустя после
того, как греческая геометрия достигла высокой степени развития, было бы
фактом, с которым ему оказалось бы неудобным иметь дело. Но, оставляя это в
стороне и ограничиваясь его собственными положениями, мы находим в начале
следующей главы допущение, что "историческое развитие абстрактной части
математической науки, со времени Декарта, по большей части определялось
развитием конкретной части". Далее относительно алгебраических функций
говорится, что "многие функции были конкретны при своем происхождении - даже
те из них, которые в настоящее время совершенно абстрактны, и что древние
открывали только путем геометрических определений элементарные
алгебраические свойства функций, которым численное значение стало
придаваться гораздо позже, делая для нас абстрактным то, что было конкретным
для древних геометров". Как же примирить эти положения с доктриной Конта?
Мало того, разделив счисление на алгебраическое и арифметическое, Конт
допускает - как он необходимо и должен допустить, - что алгебраическое
счисление более обще, чем арифметическое, однако же он не скажет, что
алгебра предшествовала арифметике по времени. Далее, разделив исчисление
функций на исчисление прямых функций (общая алгебра) и на исчисление
непрямых функций (трансцендентный анализ), он поставлен в необходимость
сказать, что последний обладает высшей общностью, чем первый, однако же
происхождение его относится к гораздо более позднему времени. Правда,
косвенным образом Конт сам признает это несоответствие, потому что он
говорит: "Может казаться, что трансцендентный анализ должен был быть изучаем
прежде обыкновенного, так как он приготовляет уравнения, разрешаемые
последним, но хотя трансцендентный анализ логически независим от
обыкновенного, лучше следовать принятому методу изучения, т. е. начинать с
обыкновенного". Во всех этих случаях, как и в заключении отдела, где он
предсказывает, что со временем математики "создадут процессы более широкой
общности", Конт делает допущения, диаметрально противоположные принятому им
...Закладка в соц.сетях
