Жанр: Философия
Опыты научные, политические и философские. 1-3
...н вследствие
конкуренции, в то же время выигрывает как потребитель, от удешевления всего,
что ему приходится покупать; правда, они усиленно подчеркивают дурные
стороны конкуренции и умалчивают о хороших, тем не менее нельзя отрицать,
что зло велико и является значительным противовесом выгодам. Весь строй
нашей жизни поощряет ложь и нечестность. Он вызывает бесчисленные обманы и
надувательства всякого рода и дешевые имитации, во многих случаях
вытесняющие с рынка подлинные продукты: он приводит к употреблению фальшивых
мер и весов, он создает подкупы, наблюдаемые в большинстве торговых
отношений, начиная от отношений фабриканта к покупателю и кончая отношениями
лавочника к прислуге; обман поощряется в такой мере, что, если приказчик не
умеет правдоподобно лгать, его бранят; и очень часто добросовестному купцу
приходится выбирать между злоупотреблениями, практикуемыми его конкурентами,
и банкротством, от которого пострадают его кредиторы. Кроме того,
мошенничества более крупных размеров, обычные в коммерческом мире и
ежедневно обнаруживаемые на суде и в газетах, в значительной мере
вызываются, с одной стороны, постоянным гнетом, который оказывает
конкуренция на высшие индустриальные классы; с другой - необузданной
роскошью, которую они вынуждены поддерживать как наглядное доказательство их
успехов в коммерческой борьбе. К этому ряду мелких зол следует присоединить
то большое зло, что при такой системе распределение доходов совершается
крайне непропорционально, и на долю тех, кто надзирает и регулирует,
приходится слишком значительная часть сравнительно с тем, что получают
действительно работавшие.
А потому пусть никто не толкует вышеприведенных наших слов в том
смысле, что мы придаем слишком мало значения недостаткам нашего основанного
на конкуренции строя, который мы еще 30 лет назад описывали и порицали {См.
опыт: "Торговая нравственность".}. Но речь идет не об абсолютном зле, а об
относительном: о том, действительно ли зло, от которого мы страдаем теперь,
больше того, с каким пришлось бы мириться при другом общественном строе; и
действительно ли усилия, направленные к уменьшению зла по принятому до сих
пор пути, имеют больше шансов на успех, чем если бы они были направлены
совершенно иначе.
Этот-то вопрос мы и намерены рассмотреть; прежде всего мы должны
извиниться, что начинаем с изложения довольно известных - по крайней мере,
для некоторых - истин, прежде чем приступить к выводам, менее общеизвестным.
Говоря вообще, каждый человек работает, чтобы избежать страданий. В
одном случае стимулом является воспоминание о муках голода, в другом - вид
плети в руках надсмотрщика, Непосредственный руководитель - страх -
вызывается в человеке представлением о наказании, будет ли оно причинено
физическими условиями или человеческой волей. Он должен иметь господина,
будь то природа или его ближний. Если над ним властвует безличная природа,
мы говорим, что он свободен; когда же он находится под личным воздействием
другого человека, стоящего выше его, мы зовем его, смотря по степени
зависимости, рабом, крепостным, вассалом. Мы оставляем, конечно, в стороне
незначительное меньшинство лиц, получающих средства к жизни по наследству;
это - общественный элемент случайный, не необходимый. Мы говорим лишь о том
огромном большинстве людей, как образованных, так и необразованных, которые
содержат себя трудом, физическим или умственным, и трудятся либо по доброй
воле, никем не принуждаемые, имея в виду лишь выгоды и невыгоды, естественно
вытекающие из их действий, либо по принуждению, поневоле, побуждаемые мыслью
о выгодах и невыгодах, создаваемых искусственно.
Люди могут работать совместно, обществом, точно так же добровольно или
по принуждению; эти две формы власти во многих случаях сливаются, но по
существу своему противоположны. Употребляя слово кооперация в широком
смысле, а не в том ограниченном, какой ему обыкновенно придают теперь, можно
сказать, что общественная жизнь должна быть построена либо на добровольной,
либо на принудительной кооперации; или же, выражаясь словами сэра Генри
Мэна, людей должна соединять или система договора, или система status, т. е.
система, при которой индивиду предоставлена полная возможность достигать
наилучшего, чего он может достигнуть собственными усилиями, причем успех или
неудача зависят от его способностей и умения; или такой режим, где каждый
имеет свое определенное место, несет обязательный труд и получает
определенную долю пищи, одежды и крова.
Система добровольной кооперации и есть система, положенная в основу
современной промышленности во всех цивилизованных государствах. В простейшей
форме мы видим ее на всякой ферме, где рабочие, получающие жалованье от
самого фермера и исполняющие непосредственно его приказания, вольны
оставаться или уходить, когда им угодно.
Пример более сложной формы представляет любое промышленное предприятие,
в котором имеются разные степени подчинения: во главе предприятия стоят
хозяева, затем управляющие и конторщики, еще ниже - надсмотрщики и десятники
и, наконец, рабочие разных категорий. В обоих случаях мы видим совместный
труд или кооперацию между хозяином и работниками с целью получения там
жатвы, здесь - обработанных продуктов. Одновременно с этим существует
гораздо более широкая, хотя и бессознательная кооперация участников одного
предприятия с участниками всех других - иначе говоря, со всеми трудящимися
членами общества. Ибо в то время как каждый предприниматель и каждый рабочий
в отдельности заняты своей специальной отраслью труда, другие
предприниматели и рабочие производят другие предметы житейского обихода,
необходимые как для себя, так и для него. Отличительная черта этой
добровольной кооперации - всех ее форм, от самых простых и до самых сложных,
- заключается в том, что все участники ее работают вместе в силу соглашения.
Тут никто не навязывает условий и не принуждает подчиняться им.
Правда, в некоторых случаях наниматель предлагает, а наемник принимает
условия неохотно, говоря, что его вынуждают так поступать обстоятельства. Но
что такое обстоятельства? В одном случае - это полученный заказ или
заключенный контракт, которые не могут быть выполняемы без уступок с его
стороны; в другом - он соглашается на более низкую плату, чем желал бы,
потому что иначе ему негде будет взять денег на пищу и топливо. Общая
формула не говорит: "Сделай это, иначе я заставлю тебя", но говорит: "Сделай
это или же уходи и пеняй на себя".
С другой стороны, примером принудительной кооперации может служить
армия - не столько наша английская армия, куда поступают на службу на
известный срок и по договору, сколько континентальные, состоящие из солдат,
вербуемых по набору. Здесь ежедневные занятия в мирное время, чистка и
уборка, парады, учения, караулы и прочее, а также различные маневры в лагере
и на поле битвы производятся по приказу начальства, так что у солдата не
остается никакой возможности выбора. Общий для всех закон - это безусловное
подчинение низшего чина высшему, начиная от простого солдата до обер- и
штаб-офицеров. Сфера индивидуальной воли ограничена волей начальства.
Нарушения субординации влекут за собой, смотря по тяжести проступка, лишение
отпуска, сверхурочные занятия, карцер, розги, наконец, высшую кару -
расстрел. Тут нет уговора повиноваться в пределах определенных обязанностей,
под страхом лишения места; тут просто говорят: "Делай все, что тебе велят,
иначе тебе угрожают страдания, а может быть, и смерть".
Эта форма кооперации, воплощаемая армией, в прежние времена была формой
кооперации, обнимавшей собой все гражданское общество. Хронические войны
везде и во все времена порождали военный тип организации не только войска,
но и мирной общины. Пока общества ведут между собою деятельную борьбу и
война считается единственным занятием, достойным мужчины, общество
представляется как бы армией в состоянии покоя и армия -
мобилизованным-обществом; элементы же, не принимающие участия в боях, -
рабы; женщины и крепостные составляют как бы интендантство. Естественно
поэтому, что в отношении массы лиц последнего разряда применяется
дисциплина, по существу тождественная с военной, хотя и менее выработанная.
Раз при таких условиях войско является правящим сословием, а остальные
элементы общества не способны к сопротивлению, естественно, те, кому
подчинено войско, подчинят себе и несражающиеся элементы, и принудительный
режим будет приложен к ним с теми лишь изменениями, какие вытекают из
различия обстоятельств. Военнопленные становятся рабами; бывшие вольные
хлебопашцы в завоеванной стране - крепостными. Вожди небольших племен
становятся в зависимости от вождей больших; мелкие землевладельцы-дворяне
делаются вассалами крупных и так далее в восходящем порядке: все это потому,
что общественная иерархия власти по существу своему однородна с иерархией
власти военной организации.
И в то время как рабы имеют дело с принудительной кооперацией в ее
элементарной форме, та же система отчасти господствует и над всеми прочими
высшими слоями. Клятва верности, приносимая каждым своему сюзерену, гласит:
"Я - твой слуга".
Повсюду в Европе, и в особенности у нас, в Англии, этот тип
принудительной кооперации постепенно утрачивал силу, уступая шаг за шагом
место кооперации добровольной. Как только война перестала быть главной
задачей жизни, социальный строй, порожденный войной и к ней приноровленный,
стал мало-помалу изменяться, переходя в строй иного рода, созданный
промышленной жизнью и наиболее выгодный для интересов промышленности.
Пропорционально уменьшению части общества, преданной наступательным и
оборонительным действиям, росла часть, посвятившая себя производству и
распределению. Увеличиваясь численно, выигрывая в силе, чувствуя себя в
городах менее под властью военного сословия, это промышленное население
построило свою жизнь на началах добровольной кооперации. Само собой,
муниципалитеты и цехи, проникнутые отчасти идеями и правами военного типа
общества, вносили в свои постановления известную долю принудительности; тем
не менее производство и распределение совершались преимущественно на
основании договора - по соглашению - как между продавцами и покупателями,
так и между хозяевами и рабочими.
Как только эти социальные отношения и формы деятельности стали
господствующими среди городского населения, они стали влиять и на все
общество в целом: принудительная кооперация все более и более расшатывалась
благодаря тому, что явилась возможность откупаться деньгами от военных и
гражданских повинностей; вместе с тем расшатывались сословные перегородки и
уменьшалось значение классовых различий. Мало-помалу, когда ослабела власть
промышленных корпораций, равно как и власть одного сословия над другим,
добровольная кооперация сделалась общим принципом.
Купля-продажа стала обязательной для получения какого бы то ни было
рода услуг, точно так же как и для приобретения товаров всякого рода.
Жизненные тяготы, порождая недовольство условиями жизни, постоянно
поддерживают и возбуждают в нас желание изменить свое положение. Всякому
известно, как утомительно продолжительное пребывание в одной и той же позе;
всякому приходилось замечать, как самое удобное кресло, в котором вы сначала
чувствовали себя превосходно, после нескольких часов сидения становится
настолько невыносимым, что вы охотно меняете его на жесткий стул, которым
раньше пренебрегали. То же происходит и с общественными организациями.
Освободившись после долгой борьбы от суровой дисциплины старого режима и
заметив, что, при всех относительных достоинствах нового режима, и оно не
лишено неудобств и недостатков, люди снова начинают испытывать недовольство,
вызывающее в них желание попробовать другую систему, которая если не по
форме, то по существу оказывается тою же, от которой предшествующие
поколения с великой радостью избавились.
Ибо, как только общество отказывается от режима, основанного на
взаимном договоре, оно, по необходимости, должно принять режим status'a. Раз
оставлена добровольная кооперация, она должна быть заменена принудительной.
Без организации труд обойтись не может, какая-нибудь организация труда
должна существовать: если не возникшая путем соглашения при условии
свободной конкуренции, так навязанная высшей властью!
При всем внешнем различии между старым порядком, при котором рабы и
крепостные работали на своих хозяев, подчиненных баронам, которые, в свою
очередь, были вассалами герцогов или королей, - и новым строем, к которому
теперь стремятся, в котором рабочие работают небольшими группами под
наблюдением надсмотрщиков, подчиненных старшим надзирателям, подчиненным, в
свою очередь, местным управляющим, опять-таки поставленным в зависимость от
окружных, непосредственно получающих распоряжения от центрального
правительства, - оба, по существу, основаны на одном и том же принципе. Как
в том, так и в другом строе должны существовать установленные степени и
вынужденное подчинение низших степеней высшим. Это - истина, с которой
коммунисты и социалисты недостаточно считаются. Недовольные существующим
порядком вещей, где каждый заботится о себе и все вместе о том, чтобы никто
не плутовал, они считают, что было бы несравненно лучше для всех, если бы
все сообща заботились о каждом в отдельности, - но не останавливаются на
мысли о том, при помощи какого механизма можно осуществить это? Если каждый
явится предметом забот всех, взятых вместе, то эти все, объединенные в одно
целое, неизбежно должны иметь в своем распоряжении необходимые на это
средства. То, что дается каждому в отдельности, должно быть взято из
накопленного общими силами; а потому все непременно потребуют от каждого
соответствующего взноса; должно определить его долю участия в составлении
общественного капитала, т. е. в производстве, взамен чего он получитXV
АМЕРИКАНЦЫ
Разговор с интервьюером и речь, сказанная
автором во время его пребывания
в Северо-Американских Соединенных Штатах
в 1882 г.
РАЗГОВОР 20 ОКТЯБРЯ 1882 г.
- Отвечает ли то, что вы видели, вашим ожиданиям?
- Оно их далеко превзошло. Несмотря на все что я читал об Америке, я не
имел достаточно ясного представления о том колоссальном развитии
материальной культуры, которое мне пришлось здесь повсюду наблюдать.
Размеры, богатство и роскошь ваших городов и в особенности великолепие
Нью-Йорка просто поразили меня. Хотя я и не видел еще чудес вашего Запада,
вашего Чикаго, но некоторые из ваших не столь людных городов, как, например,
Кливленд, поразили меня как результат деятельности одного только поколения.
Обыкновенно, когда мне приходилось бывать в местах с несколькими десятками
тысяч жителей, где телефоны у каждого под рукой, мне становилось как будто
бы стыдно за отсутствие предприимчивости в наших городах, в которых часто
при 50 и более тысячах жителей телефоны совершенно отсутствуют.
- Вы усматриваете, я полагаю, в этих результатах великие преимущества
свободных учреждений?
- Вот теперь-то и выступает на сцену одна из неудобных сторон
интервьюирования. Я был в вашей стране менее двух месяцев, видел
относительно небольшую ее часть и сравнительно мало людей, и между тем вы
хотите, чтобы я высказал вам совершенно определенное мнение по такому
серьезному вопросу.
- Но вы согласитесь, может быть, отвечать с оговоркой, что вы передаете
только лишь свои первые впечатления?
- Ну хорошо, с этим условием я могу ответить, что хотя свободные
учреждения и были отчасти причиной вышеуказанного явления, но, во всяком
случае, причиной не главной, как мне кажется. Прежде всего, на долю
американцев выпало беспримерное счастье: у них громадные минеральные
богатства и обширные пространства девственной почвы, производящей все в
изобилии и притом при самых незначительных расходах на культуру. Само собою
разумеется, что одно уже это обстоятельство должно было значительно
способствовать достижению такого колоссального результата. Затем, они
выиграли также и в том отношении, что получили в наследство все искусства,
приспособления и методы, созданные другими, более древними, обществами,
оставляя в то же время в стороне существующие там неудобства Они имели
возможность выбирать из продуктов всего предшествующего опыта, присваивая
себе все, что хорошо, и отвергая все, что дурно. Затем, помимо этих
благодеяний фортуны, американцы располагают еще факторами, заключающимися в
них самих. В лицах американцев я замечаю всегда непреклонную решимость -
нечто вроде: "сделай или умри", - и эта черта характера, в соединении с
рабочей силой, превосходящей силу других народов, создает, понятно,
прогресс, беспримерный по быстроте развития. К тому присоединилась также и
их изобретательность, поддерживаемая необходимостью экономии труда и так
разумно поощряемая. У нас, в Англии, немало таких безрассудных людей,
которые, вполне признавая, что человек, работающий руками, имеет
справедливое право на продукты своего труда и если обладает особенным
умением, то может совершенно справедливо воспользоваться своим
преимуществом, в то же время полагают, что если человек работает головой,
может быть, многие годы и, соединяя талант с настойчивостью, создает
какое-либо ценное изобретение, то выгода от этого по справедливости
принадлежит не ему, а публике. Американцы были в этом отношении гораздо
дальновиднее. Громадный музей патентов, который я видел в Вашингтоне,
красноречиво свидетельствует об уважении к правам изобретателей, и нация
очень много выигрывает, признавая в этом направлении (хотя и не во всех
остальных) право собственности на продукты ума. Не подлежит сомнению, что в
области механических приспособлений американцы опередили все другие нации.
Если бы у вас параллельно с вашим материальным прогрессом развивался в такой
же мере и прогресс более высокого рода, вам ничего большего не оставалось бы
желать.
- Это несколько двусмысленное объяснение. Что вы хотите этим сказать?
- Вы поймете меня, когда я расскажу вам, о чем я думал на этих днях.
Когда я размышлял над всем, что я у вас видел: над вашими обширными
фабриками и торговыми заведениями, над кипучей торговлей на ваших уличных
тележках и возвышающихся над вашими головами железных дорогах, над вашими
гигантскими гостиницами и дворцами на Fifth Avenue, - мне вдруг пришли в
голову итальянские средневековые республики, мне вспомнилось при этом, что
по мере расширения их коммерческой деятельности, по мере развития искусства,
возбуждавшего зависть всей Европы, возведения княжеских чертогов, которые до
нашего времени не перестают удивлять путешественников, население их
постепенно утрачивало свободу.
- Вы хотите этим сказать, что мы находимся на том же самом пути?
- Мне думается, что так. Вы сохраняете свободные формы, но, насколько я
могу судить, вы утратили уже значительную долю самой сущности свободы.
Правда, те, которые вами управляют, не пользуются для этого людьми,
вооруженными кинжалами, они действуют посредством целой армии людей,
вооруженных избирательными бумажками и так же слепо повинующихся их команде,
как повиновались некогда своим повелителям слуги феодальных баронов; эта
армия дает своим вождям возможность так же успешно подчинять себе волю
большинства и предписывать обществу свои требования, как это делали и их
прототипы в старину. Не подлежит сомнению, конечно, что каждый из ваших
граждан подает голос за кандидата, которого желает избрать на ту или другую
должность до президента Штатов включительно, но им руководит при этом сила,
вне его лежащая и почти не оставляющая ему свободы выбора. "Пользуйтесь
вашими политическими правами, как мы вам указываем, или откажитесь от них",
- такова альтернатива, которая предлагается вашим гражданам. Политический
механизм, находящийся теперь в действии, весьма мало походит на тот, который
имелся в виду на заре вашей политической жизни. Тем, которые создавали вашу
конституцию, очевидно, и не снилось, что двадцать тысяч граждан пойдут к
избирательным урнам под предводительством "хозяина". На противоположном
конце социальной скалы Америка представляет явление, аналогичное тому,
которое имело место в различных деспотических странах. В Японии, как вы
знаете, перед последней революцией, божественный правитель, микадо,
номинально всемогущий, в действительности был марионеткой в руках своего
первого министра, шогуна. Мне представляется, что ваш "peuple souverain"
(самодержавный народ) стал почти такою же марионеткой, говорящей и
двигающейся по желанию того, кто держит в руках нити.
- Так что, республиканские учреждения, по-вашему, никуда не годятся?
- Вовсе нет; я далек от такого вывода. Лет тридцать тому назад мне
часто приходилось толковать о политике с одним приятелем, англичанином; я
тогда, как и теперь, всегда защищал республиканские учреждения. Когда мой
приятель в своих возражениях ссылался на их несостоятельность здесь, у вас,
я отвечал всегда, что Америка получила свою форму правления благодаря
счастливой случайности, а не в силу естественного процесса и что вам
придется вернуться назад для того, чтобы быть потом в состоянии идти вперед.
И все события последнего времени вполне, как мне кажется, подтвердили этот
взгляд, а то, что я вижу теперь, еще более меня укрепляет в нем. Америка
доказала в небывалом до сих пор масштабе, что "бумажные конституции" не
могут действовать так, как от них требуется. Истина, впервые выраженная
Макинтошем, что конституции не делаются, а развиваются, составляющая только
часть более обширной истины, что человеческие общества во всех частях своей
организации не создаются, а развиваются, совершенно разбивает старое
представление, что мы можем создать по своему желанию ту или другую систему
правления; ясно, что если ваш политический строй был сфабрикован, а не
явился как продукт естественного развития, естественного роста, то он должен
будет развиться в нечто совершенно отличное от того, что имелось в виду при
его создании, нечто согласное с характером граждан и с условиями жизни
данного общества. Так оно, очевидно, и было у вас. На почве ваших
конституционных форм выросла та организация профессиональных политиканов,
совершенно непредвиденная вначале, которая и сделалась в значительной мере
силой правящей.
- Но разве просвещение и распространение политических понятий не
подготовят людей, способных пользоваться свободными учреждениями?
- Нет. Это составляет главным образом вопрос характера и только в
слабой степени вопрос знания. Что же касается всеобщего заблуждения
относительно просвещения как панацеи против политических бед, то оно
прекрасно могло бы быть развеяно доказательствами, ежедневно появляющимися
на столбцах ваших газет. Разве все эти люди, которые управляют и
контролируют все ваши учреждения - муниципальные, федеральные,
государственные, которые орудуют на ваших предвыборных митингах и собраниях
и ведут ваши партизанские войны, разве все это не образованные люди? А разве
их образование удержало их от участия, или допущения, или, по крайней мере,
терпимости по отношению к подкупу, к шушуканью с депутатами в преддверии
вашего законодательного собрания, к другим бесчестным приемам, которые
опорочивают деятельность вашей администрации? Газеты преувеличивают, может
быть, все эти явления, но что сказать против свидетельства преобразователей
вашей администрации, людей, принадлежащих к различным партиям? Если я верно
понимаю, они восстают против системы - позорной и опасной, по их мнению,
которая выросла под сенью ваших свободных учреждений, и указывают на пороки,
для предупреждения которых образование оказалось бессильным?
- Понятно, что честолюбивые и бессовестные люди постараются захватить
для себя общественные должности и находят поддержку для своих эгоистических
целей в образовании. Но разве эти цели не будут расстроены или, вернее,
разве правительство не будет иметь лучших исполнителей, когда повысится
уровень знаний во всем народе?
- Очень мало. Ходячая теория утверждает, что если детям объясняют, что
то или другое дурно и почему дурно, то, выросши, они будут поступать хорошо.
Но если только принять в соображение деятельность учителей религии в течение
последних двух тысячелетий, то нам станет ясно, что вся история, как мне
кажется, противоречит этому выводу, так же точно как и поведение тех
образованных людей, на которых я указывал выше; и я, право, не знаю, почему
вы ожидаете лучших результатов от масс. Личные интересы будут направлять и
их туда же, куда они направляют теперь людей, выше
...Закладка в соц.сетях
