Жанр: Философия
Опыты научные, политические и философские. 1-3
...уками он имеет очень
развитые мускулы своей правой руки. Для большей ясности мы предположим, что
и его жена более обыкновенного упражняет свои руки: она содержит прачечную и
работает на всех своих соседей. При таких обстоятельствах спросим, какое
значение имеют установленные факты и в чем заключаются воззрения и сомнения
биологов?
Первый акт означает, что этот шестипалый кузнец должен будет, вероятно,
передать свою особенность некоторым из своих детей, а некоторые из них
передадут это своим. Доказано, что даже при отсутствии подобной особенности
у других родителей это странное изменение структуры (которое мы должны
приписать какой-нибудь случайной комбинации причин) часто наследуется более
чем одним поколением. Значит, причины, производящие такую постоянную
шестипалость, неоспоримо относятся к тем, которые "оказывают действие через
унаследование". Герцог Аргильский утверждает, что "естественный подбор
заключает и подразумевает в себе все причины, которые могут каким бы то ни
было образом оказывать действие через унаследование". Как же этот подбор
может подразумевать причины, действующие в данном случае? Здесь он отнюдь не
играет никакой роли. Здесь нет культивирования этой особенности, так как она
не содействует борьбе за существование, и нет основания также предполагать,
что она настолько является помехой в этой борьбе, что люди, обладающие ею,
вследствие этого исчезают. Она просто уничтожается в ряду поколений
вследствие противоположных влияний других особей.
В то время как биологи допускают или, правильнее говоря, утверждают,
что прирожденная способность руки кузнеца передаваема по наследству, они
отрицают или, вернее, не допускают, чтобы другие особенности его руки,
причиняемые ежедневным трудом, - его широкие мускулы и окрепшие кости -
могли передаваться по наследству. Они утверждают, что на это не существует
доказательств. Герцог Аргильский думает, что унаследование органов,
ослабленных неупотреблением, "вообще не оспаривается", и он думает, что
существуют ясные доказательства того, что противоположное изменение -
увеличение размера, составляющее результат употребления, - также наследуемо.
Но биологи оспаривают оба вышеуказанных разряда наследственности. Если на
это нужны доказательства, то их можно найти в протоколах последнего
заседания Британской Ассоциации, в записке профессора Roy Lankester,
озаглавленной "Наследуются ли приобретенные черты?", и в поднявшихся по
поводу этой записки дебатах. Если бы эта форма наследования, как утверждает
герцог Аргильский, "вообще не оспаривалась", то я не написал бы своей первой
из двух им критикуемых статей.
Но, предположив доказанной, как это отныне может считаться, мысль, что
такое функционально возникшее изменение строения, которое обнаруживает рука
кузнеца, может передаваться по наследству, все-таки постоянное наследование
принадлежит к такого рода явлениям, с которыми естественный подбор не имеет
ничего общего. Если очень окрепшая рука дала возможность кузнецу и его
потомству, имеющему подобные усилившиеся руки, поддерживать борьбу за
существование успешнее, чем это делают другие люди, то переживание наиболее
приспособленных обеспечило бы поддержание и усиление такой черты в
последующих поколениях. Но ловкость плотника дает ему возможность
зарабатывать совершенно столько же, сколько зарабатывает его более сильный
сосед Свинцовых дел мастер благодаря приобретенным техническим знаниям
зарабатывает в один день сумму, составляющую недельный заработок кузнеца.
Мелкий лавочник благодаря своей предусмотрительности в покупке и
благоразумию в продаже, сельский школьный учитель благодаря своему знанию,
управляющий фермой благодаря своему прилежанию и заботливости с одинаковым
успехом выдерживают борьбу за существование. Преимущество сильной руки не
преобладает над выгодами, которых достигают прочие люди благодаря врожденным
или благоприобретенным другого рода способностям, и поэтому естественный
подбор не может влиять на усиление подобной черты. Прежде чем усилиться, она
нейтрализовалась бы соединением тех, кто имеет ее, с теми, кто обладает
другими чертами. Поэтому, в каком бы направлении унаследование этого
функционально происшедшего видоизменения ни действовало, оно действует
независимо от естественного подбора.
Следует отметить другую сторону вопроса: именно относительное значение
этого фактора. Если добавочное развитие мускулов и костей может передаваться
по наследству; если, как признавал и Дарвин, существуют различные другие
изменения структуры, причиняемые употреблением и неупотреблением и
подразумевающие унаследование такого рода; если, как предполагает герцог
Аргильский, приобретенные черты наследуются, - то область применения этого
фактора органической эволюции громадна. Не только всякий мускул, но каждый
нерв и нервный центр, каждый кровеносный сосуд, все внутренности и почти
всякая кость могут увеличиваться и уменьшаться под его влиянием. Из этого
следует тот вывод, что, за исключением частей, исполняющих пассивные
функции, как, например, покровы и кости, образующие череп, почти всякий
орган в теле может видоизмениться в последующих поколениях вследствие
увеличения или уменьшения его функции; и за исключением немногих случаев,
где причиненное изменение есть одно из тех, которые способствуют переживанию
в исключительной степени, подобный орган будет видоизменен таким образом
независимо от естественного подбора. Хотя этот фактор в состоянии оказывать
лишь незначительное действие на растительный мир и играть только подчиненную
роль в мире низших животных, тем не менее, видя, что все активные органы
всех животных подчинены его влиянию, мы необходимо должны признать его
огромное значение. Герцог Аргильский называет значение, приписываемое этому
фактору, "комическим".
До этого далеко, и хотя приписываемое ему стремление остаться
единственным фактором гораздо меньше, чем стремление на монополию со стороны
естественного подбора, который обладает победоносной силой по отношению к
той небольшой области, где они сталкиваются, но зато область независимого
действия этого фактора громадна.
Мне кажется, что герцог Аргильский заблуждается в четырех предложениях,
содержащихся в цитированной мною выдержке. Вопреки его мнению, унаследование
приобретенных черт действительно подвергается спору среди биологов.
Несправедливо также, что "наследственность есть центральная идея
естественного подбора". Положение, что естественный подбор заключает и
подразумевает в себе все причины, которые могут каким бы то ни было образом
оказывать действие через унаследование, совершенно ошибочно. И если
унаследование приобретенных черт есть действительно фактор, то область, над
которой он владычествует, отнюдь не ничтожна, но очень обширна.
Здесь я должен остановиться после разбора полутора страниц из заметки
герцога Аргильского. Состояние здоровья, которое воспрепятствовало мне
напечатать что-нибудь после статьи "Факторы органической эволюции",
написанной почти два года тому назад, мешает мне и теперь распространяться
дальше об этом предмете. Если бы я имел силы продолжить доказательства, то,
как мне кажется, без труда доказал бы, что и различные другие положения,
выставленные герцогом Аргильским, не допускают успешной защиты. Следует
предоставить самому читателю судить, насколько вероятно или невероятно такое
предположение. Скажу только несколько слов по одному нижеизложенному поводу,
и то главным образом потому, что если я пройду его молчанием, то это может
вызвать серьезного рода ошибочное впечатление. Герцог Аргильский выставляет
меня "берущим назад" "знаменитую фразу" "переживание наиболее
приспособленных" и желающим "от нее отказаться". Он основывает подобное
заключение на моей мысли, что слова этого выражения имеют побочное значение,
которого нужно остерегаться, если мы хотим избежать некоторого искажения
мысли. С одинаковой правильностью он может утверждать, что астроном
отказывается от положения, что планеты движутся по эллиптическим орбитам,
так как он предупреждает своих читателей, что в небесном пространстве не
существует никакой орбиты, а что планеты несутся в пустоте по ненамеченному
пути и в направлениях, беспрестанно изменяемых притяжением.
Я сожалею, что таким образом должен был совершенно разойтись с
различными положениями и выводами герцога Аргильского, - сожалею потому,
что, как я это уже высказал, он, по моему мнению, оказал добрую услугу
науке, снова подняв разбираемый вопрос Хотя польза, ожидаемая им от
обсуждения этого вопроса, далеко не похожа на ту, которой жду я, но тем не
менее мы с ним сходимся в убеждении, что от этого можно ожидать полезных
последствий.
КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА ОПЫТОВ
Герберт Спенсер.
Опыты научные, политические и философские. Том 2
Перевод с английского под редакцией Я. А. Рубакина
OCR Козлов М.В.
ТОМ II
I ГЕНЕЗИС НАУКИ
Между людьми всегда господствовало смутное представление, будто бы
научное познание по природе своей отлично от обыкновенного. Это различие
должны были сильно чувствовать греки, у которых только математика -
буквально: вещи изучаемые - почиталась собственно знанием; с тех пор это
различие всегда сохранялось в общем мнении. Хотя, принимая во внимание
противоположность между приобретениями науки и результатами обыденного,
неметодического мышления, неудивительно, что такое различие было
предполагаемо, но стоит только подняться немного выше обыкновенной точки
зрения, чтобы увидеть, что это различие не может существовать в
действительности или, лучше, что это только поверхностное различие В обоих
случаях действуют одни и те же способности, и в обоих случаях способ их
действия в основе своей один и тот же. Если мы скажем, что наука есть
организованное знание, то нам возразят истиной, что всякое знание
организовано в большей или меньшей степени, т. е. что самые обыкновенные
домашние и полевые работы предполагают сопоставление фактов, получение
выводов, ожидание результатов и что общий успех этих работ доказывает, что
данные, которые служили им руководством, связаны между собою правильно.
Далее, если мы скажем, что наука есть предвидение, т. е. прозрение в
будущее, знание того, в какое время, в каких местах, в каких сочетаниях и в
какой последовательности получатся известные явления, то мы все-таки обязаны
признать, что это определение обнимает собою многое, что совершенно чуждо
науке, в обыкновенном смысле этого слова. Возьмем, например, познание дитяти
о яблоке. Это познание состоит из предвидений. Когда ребенок видит известную
форму и известные цвета, он знает, что если он положит предмет на руку, то
получит впечатление сопротивления, круглоты, гладкости, а если укусит его,
то получит впечатление известного вкуса. Очевидно, что таково же по природе
своей и общее его знакомство с окружающими предметами, т е. оно состоит из
подлежащих фактов, сгруппированных таким образом, что, когда усмотрена одна
часть этой группы, предвидится существование и других фактов, содержащихся в
ней. Если, далее, мы скажем, что наука есть точное предвидение, мы все-таки
не установим предполагаемого различия. Мы не только найдем, что многое, что
мы называем наукой, неточно и что некоторые из наук, как физиология, никогда
не сделаются точными, но мы найдем еще, что многие из предвидений,
составляющих общее достояние как мудреца, так и невежды, точны. Что тело без
поддержки упадет, что зажженная свеча погаснет, когда ее опустят в воду, что
лед растает, когда его бросят в огонь, - эти и многие подобные предсказания,
касающиеся самых обыкновенных свойств вещей, имеют такую высокую степень
точности, какую только способны иметь предсказания. Справедливо, что
утверждаемые результаты имеют весьма общий характер; но не менее справедливо
и то, что в пределах своей сферы они строго правильны: а это - все, что
требуется определением. Существует совершенное согласие между
предусмотренными и действительными явлениями; не более этого мы можем
сказать и о самых высоких результатах науки, преимущественно характеризуемых
термином: точные.
Видя, таким образом, что предположенное различие между научным и
обыкновенным знанием не оправдывается логически, и сознавая вместе с тем,
что, как ни невозможно провести черту между ними, оба они на практике не
тождественны, - мы задаем себе вопрос: в чем же состоит родство,
существующее между ними? Частный ответ на этот вопрос может быть извлечен из
примеров, только что приведенных. Пересмотр их покажет, что те части
обыкновенного знания, которые тождественны по характеру с научным знанием,
обнимают только такие совокупности явлений, которые непосредственно
познаются чувствами и по природе своей просты и неизменны. Что от зажженного
о огня будет восходить дым; что огонь скоро вскипятит воду - это такие
предвидения, которые делаются служанкой так же хорошо, как и самым ученым
физиком; они так же верны, так же точны, как и его предвидения, но это
предвидения, касающиеся явлений, находящихся в постоянном и прямом отношении
между собою, т. е. явлений, которые видимо и непосредственно следуют за
предшествовавшими, явлений, причинность которых не отдалена и не темна,
явлений, которые могут быть предсказаны посредством самого простого
рассуждения. Если теперь мы перейдем к предсказаниям, составляющим то, что
обыкновенно называют наукой: что затмение Луны случится в означенное время,
что в барометре, перенесенном на вершину горы известной высоты, ртутный
столб опустится на определенное число дюймов; что, погрузив полюсы
гальванической батареи в воду, мы получим на одном горючий, на другом
воспламеняющий газ в определенной пропорции, - мы усматриваем, что
заключающиеся в этих процессах отношения не такого рода, какие обыкновенно
представляются нашим чувствам; что некоторые из них зависят от особенных
комбинаций причин и что в некоторых из них связь предшествующего с
последующим может быть установлена только посредством выработанного ряда
выводов. Таким образом, видимое различие между двумя родами знания
заключается не в природе их, а в их отдельности от восприятия. Рассматривая
случаи в их самом общем виде, мы убеждаемся, что земледелец, который, слыша
известный звук на соседнем поле, может описать особенную форму и цвет птицы,
издающей этот звук, и астроном, который, вычислив проход Венеры, может
очертить черное пятно, вступающее на солнечный диск, как оно будет видно
через телескоп в данный момент, - оба делают существенно то же самое. Каждый
знает, что при исполнении требуемых условий он должен получить предвиденное
впечатление, т. е. что за определенным рядом действий получится группа
ощущений наперед известного рода. Различие, таким образом, заключается не в
основном характере умственных действий, не в правильности предвидений,
совершаемых этими действиями, а в сложности процессов, необходимых для
достижения предвидений. Значительная доля самого обыкновенного знания нашего
строго точна в пределах своей сферы. Наука не увеличивает этой точности; она
не может выйти за ее пределы. Что же в таком случае делает она? Она приводит
другие познания к той же самой степени точности. Достоверность, которую дает
нам прямое восприятие относительно сосуществований и последовательностей
самого простого и самого доступного рода, - ту же достоверность дает нам
наука относительно сосуществований и последовательностей явлений, сложных по
их зависимости или недоступных непосредственному наблюдению. Короче, наука,
если смотреть на нее с этой точки зрения, может быть названа расширением
восприятий путем умозаключения.
Рассматривая, однако же, предмет несколько глубже, мы почувствуем,
может быть, что это определение не выражает всего факта, - факта, что, как
бы ни была наука неотделима от обыкновенного знания, как бы мы ни наполнили
расстояния между самыми простыми предвидениями ребенка и самыми глубокими
предвидениями естествоиспытателя введением ряда предвидений, в котором
сложность умозаключения увеличивается все более и более, - между ними
все-таки останется различие помимо того, о котором мы говорили здесь. И это
справедливо. Но это различие далеко не таково, чтобы можно было провести
предполагаемую демаркационную линию. Это - различие не между обыкновенным
знанием и научным, а между последовательными фазисами самой науки или самого
знания, все равно, какое бы название мы ни употребляли. В своих первых
фазисах наука достигает только достоверности предвидения; в позднейших она
достигает еще и полноты. Мы начинаем открытием одного отношения и оканчиваем
открытием отношения вообще. Наше первое приобретение состоит в предсказании
рода явления, которое может встретиться при известных условиях; наше
последнее приобретение состоит в предсказании не только рода явления, но и
его количественных данных. Или, приводя положение в более определенную
форму, мы можем сказать, что неразвившаяся наука есть качественное
предвидение, а развившаяся - количественное.
Эта формула очевидно выражает вместе с тем и различие между низшими и
высшими ступенями положительного знания. Предсказание, что для поднятия
куска свинца нужно больше силы, чем для поднятия куска дерева равного
объема, представляет верное, но неполное предвидение. Предвидится род
действия, в котором одно тело превышает другое, но не количество этого
превышения. Здесь представляется только качественное предвидение. С другой
стороны, предсказания, что в определенное время две данные планеты будут в
соединении; что посредством рычага, плечи которого имеют данное отношение,
известная сила может поднять столько-то фунтов; что для разложения
определенного количества сернокислого железа потребуется столько-то гранов
углекислого натра, - эти предсказания представляют предвидение не только
природы производимых действий, но и величины или самих действий, или
производящих их деятелей, или расстояния во времени или пространстве, какое
потребуется ими. Здесь представляется не только качественное, но и
количественное предвидение. Это-то невыраженное различие и заставляет нас
считать некоторые отделы знания преимущественно научными перед познанием
вообще. Измеряемы ли явления, - вот критерий, который мы бессознательно
употребляем. Пространство измеряемо - отсюда геометрия. Сила и пространство
измеряемы - отсюда статика. Время, сила и пространство измеряемы - отсюда
динамика. Изобретение барометра дало человеку возможность распространить
принципы механики и на атмосферу, - явилась аэростатика. Когда был изобретен
термометр, возникла наука о теплоте, наука, невозможная до того времени. Те
из наших ощущений, для измерения которых мы не нашли еще способа, не
производят наук Мы не имеем науки запахов; у нас нет и науки вкусов. Мы
имеем науку об отношениях звуков в диапазоне, потому что открыли путь для
измерения их; но у нас нет науки о звуках в отношении их звучности или их
тембру, потому что мы не дошли еще до измерения звучности и тембра.
Очевидно, что это-то сведение ощутительных явлений на отношения величин и
сообщает известному отделу знания его специально-научный характер.
Первоначально знание людей о весах и силах находилось в том же самом
положении, в каком находится и теперь их знание о вкусах и запахах; это было
знание, не простиравшееся далее того, что доступно невооруженным чувствам,
оно оставалось в этом положении до тех пор, пока не были изобретены
взвешивающие инструменты и динамометры. До появления песочных часов и
клепсидр многие явления могли быть измеряемы относительно их
продолжительности или перемежаемости не с большею степенью точности, чем та,
с какою может быть измеряема степень твердости тел посредством пальцев До
изобретения термометра суждения людей об относительных количествах теплоты
стояли на той же самой ступени, на которой стоят их настоящие суждения об
относительных количествах звука. И как на этой начальной ступени, когда не
было пособий для наблюдения, можно было только самым грубым образом
сравнивать различные случаи и усматривать только самые резкие различия, то
очевидно, что только самые простые законы зависимости могли определиться, -
только такие законы, которые, не будучи усложнены другими и не будучи
изменяемы в своих проявлениях, не требовали для определения своего особенной
тщательности со стороны наблюдателя Отсюда очевидно не только то, что по
мере того, как знание становится количественным, его предвидения делаются
столько же полными, сколько и верными, - но и то, что до принятия
количественного характера оно необходимо ограничивается самыми элементарными
отношениями.
Сверх того, нужно заметить, что хотя, с одной стороны, законы большей
части явлений могут быть открыты только через исследование их
количественности, с другой - ряд наших количественных предсказаний может
расширяться только в той мере, в какой мы открываем законы результатов, нами
предсказываемых. Ибо ясно, что способность определять размеры результата,
недоступного прямому измерению, предполагает знание рода его зависимости от
чего-либо, могущего быть измеренным, - предполагает знание того, что
отдельный факт, с которым мы имеем дело, есть проявление некоторого более
общего факта. Таким образом, объем, до какого доведены наши количественные
предвидения в каком-нибудь направлении, указывает глубину, до которой
достигло наше знание в этом направлении. Здесь мы можем указать, как на
другую сторону того же самого факта, что, переходя от качественного к
количественному предвидению, мы переходим от индуктивной науки к
дедуктивной. Пока наука чисто индуктивна, до тех пор она чисто качественна;
если она неточно количественна, то состоит обыкновенно частью из индукции,
частью из дедукции; она становится вполне количественной только тогда, когда
она совершенно дедуктивна. Это не значит, однако, что области дедуктивного и
количественного одинаковы; ибо очевидно, что часто дедуктивное бывает чисто
качественным. Мы говорим только, что всякое количественное предвидение
достигнуто дедуктивно и что индукция может достигнуть только качественного
предвидения.
Однако все еще не должно предполагать, чтобы эти различия давали нам
возможность отделить обыкновенное знание от науки, хотя они, по-видимому, и
делают это.
Показывая, в чем состоит контраст, найденный между крайними формами
знаний и науки, они вместе с тем приводят нас к признанию существенного
тождества между обыкновенным знанием и наукой и еще раз доказывают, что
различие между ними лишь в степени. С одной стороны, самое обыкновенное
положительное знание в некоторой степени количественно, так как размер
предусмотренного результата известен в неопределенной степени точности. С
другой стороны, высшее количественное предвидение не достигает точной
истины, а только очень близко подходит к ней. Без часов дикарь знает, что
день длиннее летом, чем зимой; без весов он знает, что камень тяжелее мяса,
т. е. он может предвидеть относительно известных результатов, что их
величина будет более того-то и менее того-то, - он знает приблизительно,
каковы они. И все, что может сделать ученый со своими тончайшими
инструментами и самыми обширными вычислениями, ограничивается сведением
различия между предвиденным и действительным результатом до ничтожных
размеров. Сверх того, должно помнить не только то, что все науки на первых
ступенях своих качественны и что некоторые из них, как химия, лишь недавно
достигли количественной ступени, но и то, что наиболее подвинувшиеся вперед
науки достигли своего настоящего могущества в определении количеств, не
доступных чувствам и не измеримых непосредственно, лишь путем медленного
процесса совершенствования, продолжавшегося целые тысячелетия Так что наука
и знание необразованного человека сходны по природе своих предвидений, как
бы широко ни различались по их степени; и наука и простонародное знание
отличаются общим несовершенством, хотя в последнем его несравненно больше,
чем в первой, и переход от последнего к первой совершился рядом
поступательных движений, в которых несовершенство постоянно уменьшалось, а
сфера расширялась.
Что наука и положительное знание необразованного человека не могут быть
разделены по их природе и что первая есть усовершенствованная и расширенная
форма второго - эти факты должны необходимо лежать в основе всей теории
науки, ее прогресса и взаимного отношения ее частей. Всякая история наук
будет достаточно неполной, если, оставляя в стороне первые ступени их
генезиса, она начинает лишь с тех ступеней, которые приняли определенные
формы Должно считать важным недостатком, если не основной ошибкой, философии
наук, рассматриваемых в и
...Закладка в соц.сетях
