Жанр: Философия
Опыты научные, политические и философские. 1-3
...дальнейшего расширения более широкого воззрения, усваиваемого Дарвином по
мере того, как он становился старше, его последователи сделали шаг назад к
взглядам более узким, чем те, какие он всегда высказывал. Вот почему здесь
уместно напомнить предостережение, высказанное проф. Гексли.
Каково бы ни было мнение об аргументах и заключениях, высказанных в
этой и предыдущей статьях, они, быть может, послужат доказательством того,
что еще слишком рано считать законченными вопросы, касающиеся органической
эволюции.
ЗАМЕТКА
Нижеследующие слова образовали часть предисловия к тому большому тому,
в котором вновь появился предшествующий труд. Я привожу их здесь потому, что
при этом очерке их неудобно поместить вначале.
Хотя доказательства, заключающиеся в этом труде, непосредственно
относятся к биологии, однако те из них, которые содержатся в первой
половине, имеют косвенное отношение и к психологии, этике и социологии Моя
вера в глубокую важность этой косвенной связи была первоначально главным
побудительным мотивом к тому, чтобы напечатать этот опыт; эта же вера
побуждает меня и теперь снова издать его в той же неизменной форме.
Хотя многочисленные, и в особенности более простые, разряды духовных
проявлений могут быть объяснены только как результат естественного подбора
благоприятных изменений, тем не менее, по моему мнению, существует еще более
многочисленный разряд духовных проявлений, охватывающий все проявления
сколько-нибудь значительной сложности, который может быть объяснен не иначе
как следствием унаследования функционально происшедших видоизменений.
Приемлемость теории психологической эволюции зависит исключительно от
признания или отрицания доктрины, что не только в индивидууме, но и в
поколении индивидуумов употребление и неупотребление частей вызывает
относительное увеличение или уменьшение их.
Разумеется, сюда включаются наши понятия о генезисе и природе наших
высших эмоций, а также тем самым и понятия, составляемые нами о наших
моральных интуициях. Если функционально происшедшие видоизменения
наследственны, то возникающие обыкновенно в индивидуумах путем опыта
умственные ассоциации между действиями и их последствиями, приятными или
мучительными, могут в целом ряде поколений индивидуумов вызвать врожденное
стремление желать или не желать таких действий. Если же эти изменения не
наследственны, то, как мы увидим ниже, происхождение подобных стремлений не
может иметь удовлетворительного объяснения
Очевидно, точно так же и на наших социологических воззрениях должны
глубоко отражаться наши взгляды на вышеуказанный вопрос. Если нация
изменяется во всей своей массе посредством передачи эффектов, произведенных
в организации ее членов теми способами ежедневной деятельности, которые
связаны с ее учреждениями и условиями существования, то мы должны вывести
заключение, что такие учреждения и условия сформировали бы ее членов гораздо
быстрее и энергичнее, чем они могли это сделать, если бы единственной
причиной приспособления к ним было многочисленное переживание случайно
изменившихся в благоприятных направлениях индивидуумов.
Я только добавлю, что, принимая во внимание широту и глубину того
влияния, которое должно оказать на наши воззрения на жизнь, на умственную
работу, нравственность и политику принятие той или другой из этих гипотез,
вопрос: которая из них истинна? - делает достойным внимания ученых больше,
чем все другие какие бы то ни было вопросы.
После опубликования вышеизложенной статьи я получил от доктора Даунса
(Dowries) оттиск статьи "О влиянии света на протоплазму" (On the influence
of Light on Protoplasm), написанной им самим и Т.Р. Blunt'ом M.A. и
сообщенной Королевскому обществу в 1879 г.
Эта статья была продолжением его предыдущей статьи, которая, касаясь
главным образом бактерий, утверждала, что:
"свет препятствует развитию этих организмов и при благоприятных
условиях может совершенно остановить его".
Эта дополнительная статья доказывает, что вышеуказанное вредное
действие света получается лишь при наличности кислорода. Взяв сперва
сравнительно простой тип молекулы, входящей в состав органической материи,
авторы, на основании детальных опытов, говорят:
"Итак, очевидно, что кислород явился разрушительным агентом под
влиянием солнечного света".
Описание же опытов над мелкими организмами сопровождается заключением:
"Поэтому казалось, что в отсутствии атмосферы свет совсем не был в
состоянии производить сколько-нибудь заметное действие на такие организмы,
по мере их появления".
Авторы подводят итог результатам своих опытов в нижеследующих словах:
"Итак, мы выводим заключение, как на основании аналогии, так и на
основании непосредственного опыта, что наблюдаемое действие на организмы не
зависит от света per se, но что необходимо еще присутствие свободного
кислорода; свет и кислород совместно достигают того, чего не может
достигнуть каждый из них в отдельности: и кажется бесспорным вывод, что
произведенное действие есть постепенное окисление протоплазмы, составляющей
эти организмы, и что в этом отношении даже живая протоплазма не изъята из
действия законов, управляющих отношениями света и кислорода к формам менее
живой материи. Сила, которая, как нам это известно, косвенно безусловно
необходима для жизни, и материя, при отсутствии которой нельзя было доказать
существования жизни, соединились здесь для ее разрушения".
Каков очевидный смысл этого? Если кислород в присутствии света
разрушает подобные микроскопические участки протоплазмы, то каково будет его
действие на более крупные ее участки? Вместо действия на всю ее массу эти
агенты будут производить действие только на ее поверхности. В отличие от
микроскопического количества протоплазмы, которая вся становится инертной,
более крупная масса ее сделается инертной только в своей наружной части;
нечто подобное же произойдет и с микроскопической массой, если действующие
на нее свет или кислород окажутся в очень незначительных количествах. Таким
способом возникнет оболочка, состоящая из измененной материи, заключающей и
прикрывающей собою неизменную протоплазму, т. е. возникнет зачаточная
клеточная оболочка.
В ОТВЕТ НА КРИТИКУ
(Впервые напечатано в журнале
"Девятнадцатый век". Февраль, 1888 г.)
Хотя я не согласен с различными положениями и выводами, содержащимися в
заметке, озаглавленной "Великое признание" (Graet Confession) и помещенной
герцогом Аргильским (Duke of Argyll) в последнем номере этого журнала, тем
не менее я благодарен ему за то, что он снова поднял в печати этот вопрос.
Хотя правило "будь спокоен и признателен" является одним из тех, которые
могут быть применимы во многих отношениях, особенно в политике, где
неуместное нетерпение бывает очень вредно, но, во всяком случае, оно не
находит себе применения в науке. К несчастью, тогда как господа политиканы
не соблюдают его надлежащим образом, оно слишком близко принимается к сердцу
господами натуралистами; насколько, по крайней мере, дело касается вопроса о
происхождении видов.
Новое биологическое ортодоксальное учение поступает совершенно так же,
как это делало прежнее. До Дарвина люди, занимавшиеся явлениями жизни,
равнодушными глазами смотрели на многочисленные факты, которые ясно
указывали на эволюционный характер происхождения растений и животных, и были
глухи к тем, кто настаивал на значении этих фактов. Теперь же, когда эти
господа пришли к исповеданию эволюционного происхождения видов и вместе с
тем приняли гипотезу, что естественный подбор был единственной причиной
эволюции, они подобным же образом относятся невнимательно к многочисленным
фактам, которые не могут основательно быть приписанными вышеуказанной
причине, и глухи к тем, кто старается привлечь на это их внимание.
Переменились только воззрения, а приемы остались те же самые.
Но хотя, как я сказал, протест герцога Аргильского против подобного
отношения совершенно справедлив, все же нет возможности поддерживать многие
из его положений. Некоторые из них относятся лично ко мне, другие же имеют
общий характер. Я намереваюсь разобрать их в том порядке, в котором они
расположены в самой его заметке.
На 144-й странице герцог Аргильский цитирует мои слова, что я пропускаю
"на этот раз рассмотрение фактора, который может быть отмечен как
примордиальный", и дает понять, что я тем самым утверждаю, что крайнее
дарвиновское понимание некоторого примордиального "вдохновения духа жизни"
есть представление, которое может быть опущено только "на этот раз". Даже
если бы не существовало другого ясного объяснения цитируемых им моих слов,
то предположение, что такова именно была моя мысль относительно пропущенного
фактора, являлось бы несколько опрометчивым; на самом же деле можно
положительно удивляться тому, что подобное объяснение моих слов могло быть
высказано после чтения моей второй из двух критикуемых статей, в которой
непосредственно разбирается фактор, опущенный в первой статье; этот
пропущенный третий фактор есть непосредственное физико-химическое
воздействие среды на организмы. Подобная мысль, приписываемая мне герцогом
Аргильским, до того идет вразрез со взглядами, высказанными мной во многих
местах, что мне и в голову никогда не приходила возможность, что она
когда-нибудь будет приписана мне.
Прежде чем приступить к главному вопросу, я должен разобраться в
некоторых других мнениях, носящих личный характер и помещенных ниже на той
же странице. Герцог говорит: "Более чем сомнительно, можно ли придавать
какое-либо значение новому фактору, которым он (т. е. я) думает дополнить
его (естественный подбор)", и он считает "непостижимым", что я "мог поднять
такой большой шум из-за подобной мелочи, как действие употребления или
неупотребления отдельных органов в качестве отдельного и вновь открытого
фактора в развитии изменений". Я не предполагаю, чтобы герцог Аргильский
намеревался взвалить на меня неприятное обвинение, что я объявляю за новость
то, что для всех мало-мальски знакомых с фактами является всем, чем угодно,
но только не новостью. И, однако, несомненно, что его слова имеют такой
именно смысл. Я не могу понять, как он мог написать подобную вещь, вопреки
тому обширному знакомству с предметом, которое он несомненно проявляет, и
несмотря на доказательства противного, содержащиеся в критикуемых им
статьях.
Не только натуралисты, но и множество людей, не причастных
естествознанию, знают, что гипотеза, которую я будто бы выдвинул как новую,
была гораздо раньше высказана, чем гипотеза естественного подбора, -
возникновение ее восходит, по крайней мере, ко временам д-ра Эразма Дарвина.
Я только имел целью снова выдвинуть на передний план фактор, который, по
моему мнению, совершенно ошибочно игнорировался в последние годы, и хотел
доказать, что Дарвин постепенно признавал за этим фактором тем большее
значение, чем старше становился он сам (уже высказывая подобную мысль, я мог
бы считать, что вполне достаточно устраняю возможность предположения, что я
выставляю этот фактор как новый); я также хотел дать дальнейшее
доказательство того, что этот фактор продолжает действовать, и указать, что
существуют многочисленные явления, которые не могут быть истолкованы без
признания его действия; наконец, я имел целью привести доводы в пользу того,
что если действие этого фактора обнаружено в одном каком-нибудь случае, то
есть основания заключить, что он действует на все структуры, имеющие
деятельные функции.
Довольно странно, что вслед за словами, изображающими меня выдающим за
новинку доктрину, которую я просто старался отметить и расширить, немедленно
следует фраза, в которой герцог Аргильский сам выставляет эту доктрину
хорошо известной и прекрасно установленной.
"Вообще не подвергается оспариванию соответствующая физиологическая
доктрина, что ослабевшие органы (вследствие постоянного неупотребления)
переходят по наследству к потомству в этом состоянии функционального и
структурного упадка. И обратно, растущая способность и развитие, возникающие
из обычного и нормального употребления специальных органов и передачи этого
потомству, иллюстрируются многими примерами из воспитания домашних животных.
Я не знаю, чему еще другому можем мы приписать длинные, гибкие ноги и тело
борзых собак, так очевидно приспособленных к быстроте бега, или утонченную
способность обоняния у понтеров и сеттеров, или дюжину других случаев
видоизменения структуры, причиненной искусственными подборами."
Ни с одним из положений, содержащихся в этом отрывке, я не могу
согласиться Если унаследование "функционального и структурного упадка вообще
не оспаривалось", то половина моей статьи была бы бесполезна, и если
унаследование "растущей способности и развития", причиненных употреблением,
было признано как "иллюстрированное многими примерами", то и другая половина
моего труда была бы ненужной. И то и другое подвергается оспариванию; и если
не положительно отвергается, то, по крайней мере, применяется
бездоказательно. Борзые собаки и понтеры не составляют действительного
доказательства, потому что их особенности обязаны своим происхождением
искусственному подбору более, чем какой-либо другой причине. Действительно,
может существовать сомнение, употребляют ли борзые свои ноги больше, чем
другие собаки. Собаки всех пород постоянно бегают, гоняются друг за другом и
тем приобретают проворство, и притом другие собаки чаще, чем борзые, которые
не любят предаваться игре Случаи, в которых борзые упражняют свои ноги в
охоте за зайцами, занимают лишь незначительное место в их жизни и могут
сыграть только самую незначительную роль в развитии их ног. А затем, как же
объяснить их длинные головы и остроконечные носы? Развились ли они также под
влиянием бега? Структура борзых собак объясняется как результат, главным
образом, подбора изменений, возникших случайным образом от неизвестных
причин, иным же образом она объяснена быть не может. Еще более очевидна
несостоятельность ссылки герцога Аргильского на понтеров и сеттеров.
Возможно ли утверждать, что их органы обоняния упражняются более, чем
соответствующие органы у других собак? Не все ли собаки упражняют в течение
целого дня свое чутье, обнюхивая все вокруг себя и выслеживая животных
собственного вида и других видов? Вместо того чтобы допускать, что у
понтеров и сеттеров более упражняется чувство обоняния, следует, наоборот,
утверждать, что оно упражняется значительно меньше, так как в продолжение
большей части своей жизни они бывают заперты на псарнях, где изменение
запаха, на котором они могли бы упражнять свое обоняние, совершенно
незначительно Очевидно, что если воспитатели охотничьих собак с самых ранних
пор обыкновенно производили выбор из щенков каждого помета, имевших наиболее
тонкое обоняние (а несомненно, что щенки каждого помета оказываются
различными между собою, как дети любой человеческой семьи) вследствие
неизвестной комбинации причин, то существование таких замечательных свойств
у понтеров и сеттеров может быть вполне объяснимо, между тем как другим
способом их объяснить невозможно. Я охотно воспользовался бы сам этими
примерами по отношению к своей аргументации, если бы они имели
соответствующее значение, но, к несчастью, они его не имеют.
На следующей странице статьи герцога Аргильского (стр. 145) встречается
место, которое я еще должен привести прежде, чем буду в состоянии
действительно иметь дело с ее различными основными положениями. Там значится
нижеследующее: "Но если естественный подбор есть простая фраза, по своему
смыслу довольно неопределенная и довольно широкая для того, чтобы прикрыть
какое бы то ни было число физических причин, принимающих участие в
обыкновенном зарождении, то все вообще трудное доказательство Спенсера,
направленное в пользу его "другого фактора", становится аргументом более чем
излишним. Само по себе совершенно ложно предположение, что этот "фактор" и
естественный подбор помогают друг другу или даже представляют собою нечто
совершенно отдельное одно от другого. На самом деле, принятый им за новый
фактор есть просто один из подчиненных случаев наследственности. Но
наследственность есть центральная идея естественного подбора. Поэтому
естественный подбор заключает в себе и подразумевает все причины, которые
могут каким бы то ни было образом оказывать влияние путем унаследования.
Следовательно, нет никакого затруднения для того, чтобы причислить этот
фактор к тому самому всеобщему фактору, смелость оспаривать нераздельное
господство которого Спенсер взял на себя. Ему никогда не удастся поколебать
господство этого фактора подобным ничтожным возмущением. Его ничтожные
притязания смешны. Он домогается выставить за самую идею какой-то ее
обрывок. Впрочем, здесь нет даже обрывка, который можно было бы отстаивать
или превозносить. Его новый фактор органической эволюции лишен всякой
самостоятельности или новизны. Спенсер способен цитировать свои слова из
"Начал биологии", написанных около двадцати лет тому назад. Посредством
старательного раскапывания Дарвина он доказывает, что подобная идея была
свойственна этому последнему и признана им, по крайней мере, в его последнем
издании "Происхождения видов"... Дарвин был человеком гораздо более умным,
чем все его последователи" и т. д.
Если бы под этой статьей не было подписи герцога Аргильского, то я едва
ли мог бы поверить, что подобные слова написаны им. Вспоминая, что при
чтении его статьи в предыдущем номере этого "Review" я был поражен
обнаруженными в ней обширностью познаний, ясностью разбора и даром
изложения, я положительно не могу понять, как это из-под того же самого пера
исходят мысли, в которых не обнаруживается ни одного из вышеуказанных
достоинств. Даже совершенно незнакомый с предметом человек может видеть в
последних двух положениях вышеприведенной выдержки, как странно нанизаны
вместе их фразы. В то время как в первом из них я выставлен человеком,
вносящим новый фактор, во втором и уже представлен высказывающим вещи, о
которых упоминал двадцать лет тому назад. Одним почерком пера я изображен
объявляющим вещь новой и защищающим ее, как давно известную! Таким образом,
снова непредубежденный читатель, сравнивая первые слова с последними, должен
прийти в изумление, видя в научном сочинении положения, которым так очевидно
не достает точности. "Если естественный подбор есть простая фраза", то как
мог Дарвин, предполагавший объяснить им происхождение видов, был признан за
умного человека? Несомненно, это выражение должно быть более чем простой
фразой, если оно служит ключом к пониманию фактов, не объяснимых другим
способом. Оканчивая этим указания на несообразные мысли, я теперь перейду к
исследованию главных положений, содержащихся в цитированном отрывке.
Герцог Аргильский говорит, что "наследственность есть центральная идея
естественного подбора". Мне кажется, что те, кто освоил центральную идею
вещи, должны иметь понятия о самой вещи, а между тем люди, обладая в
продолжение целого ряда поколений идеей наследственности, не имели вместе с
тем никакого понятия об естественном подборе. Ошибочность вышеприведенного
положения очевидна. Можно с такой же долей истины говорить, что центральной
идеей естественного подбора является возникновение структурных изменений.
Точно так же с подобной же правдоподобностью можно утверждать, что действие
внешних агентов, уничтожая одни индивидуумы и покровительствуя другим, есть
центральная идея естественного подбора. Ни одно из подобных утверждений не
заключает в себе истины. Процесс имеет три фактора - наследственность,
изменчивость и внешнее влияние, если какой-нибудь из этих факторов
отсутствует, то процесс прекращается. Концепция заключает в себе три
соответствующие идеи, и если какая-нибудь из них отсутствует, то и сама
концепция не может быть составлена. Ни одна из этих идей не может считаться
центральной, но все идеи сосуществующие.
Из ложного взгляда, что "наследственность есть центральная идея
естественного подбора", герцог Аргильский выводит соответственным образом
ложное заключение, что "естественный подбор заключает и подразумевает в себе
все причины, которые могут каким бы то ни было образом оказывать действие
через унаследование". Если бы он рассмотрел примеры, приведенные мною в
"Началах биологии" для иллюстрации унаследования функционально происшедших
изменений, то он увидел бы, что его вывод очень далек от истины. Я привел в
пример уменьшение челюсти у цивилизованных людей, как изменение строения,
которое не может быть вызвано унаследованием произвольных или случайных
изменений. Для того чтобы изменения структуры, возникающие из подобных
произвольных и случайных изменений, были поддержаны и увеличены в
последующих поколениях, необходимо, чтобы индивидуумы, у которых случились
эти изменения, извлекали бы из них преимущества в борьбе за существование, -
преимущества, к тому же достаточно значительные для содействия их
переживанию и более успешному размножению Но уменьшение челюсти, даже при
понижении ее веса на унцию (что было бы значительным изменением), не может
ни благодаря своему меньшему весу, ни благодаря потребности в меньшем
питании представить значительных преимуществ какой-нибудь личности в
жизненной борьбе. Даже если предположить, что такое уменьшение челюсти
благотворно (а на самом деле в получающемся от этого ослаблении зубов
заключается большое зло), то и тогда эта благотворность едва ли может
способствовать относительному размножению семейств, у которых оно
встречалось в ряде поколений. Если же оно не вызвало этого, то уменьшение
размеров челюстей не может быть произведено естественным подбором
благоприятных изменений. Как же в таком случае оно могло возникнуть? Только
вследствие уменьшения функции в силу употребления мягкой пищи в связи,
вероятно, с прекращением употребления зубов как орудия! И при этом заметьте,
что такая причина действует на всех членов общества, переходящего в
цивилизованное состояние. В течение ряда поколений эта уменьшившаяся функция
временно вызывает изменения во всех входящих в их состав семействах.
Естественный подбор совсем не применим в данном случае: ему нечего здесь
делать. То же самое наблюдается и в многочисленных других случаях. Всякий
вид по мере своего распространения по новым областям приходит в
соприкосновение с новыми условиями питания, подвергается влиянию иной
температуры, большей или меньшей сухости и влажности воздуха, новых наклонов
поверхности земли, другой почвы и т. д Решительно все члены этого вида
подвергаются различным изменившимся воздействиям, которые влияют на их
мышечную, сосудистую, дыхательную, пищеварительную и другие системы органов.
При унаследовании функционально происшедших изменений все члены вида будут
передавать потомству возникшие в них изменения структуры, и весь вид
изменится в своем целом без вытеснения одних разновидностей другими.
Несомненно, что по отношению к некоторым изменениям здесь примет участие
естественный подбор. Если вид, принадлежащий к классу хищных, переселится в
такие места, в которых предмет его добычи обладает большей быстротой, то у
всех его членов конечности будут укреплены благодаря необходимости более
усиленных движений; те же члены видов. у которых подобное мускульное
приспособление развилось в наибольшей степени, будут распложаться при
особенно благоприятных условиях, и унаследование такой функционально
усилившейся структуры будет возрастать в ряде последующих поколений
вследствие переживания наиболее приспособленных. Но в многочисленных случаях
меньших изменений может вовсе не произойти этого усиления, называемого
изменившимися условиями жизни. Большинство этих изменений должно иметь такую
относительную маловажность, что ни одно их них не может доставить
индивидууму, в котором оно становится наиболее заметным, преимуществ,
которые преобладали бы над преимуществами, приобретенными прочими
индивидуумами от других изменений, более благоприятно в них выработавшихся.
В отношении к такого рода изменениям унаследованные эффекты употребления и
неупотребления должны накопляться независимо от естественного подбора.
Для выяснения взаимных отношений этих двух факторов и отношения их к
наследственности возьмем случай, в котором влияние всех трех может, в,
частности отождествляться и различаться.
Перед нами один из тех иногда встречающихся людей, который имеет на
каждой руке по добавочному пальцу и который, предположим, занимается
кузнечным ремеслом Эти добавочные пальцы не оказывают ему ни помощи, ни
большой помехи, а вследствие постоянной работы р
...Закладка в соц.сетях
