Жанр: Философия
В поисках ветра силы
... время, разобраться на месте, что представляет собой "зов
Востока"... заодно попробовать настоящий индийский опиум. В Индии
подзаработать денег и - в южные моря, на острова Тихого океана, где можно
будет расслабиться и заняться творчеством.
Во время этого ночного разговора я вдруг понял, что достиг всего, что
хотел:
чувство всеединства с миром, это "космическое сознание", как его иногда
называют, было познано, а "мистический огонь" первоматерии найден. Теперь
необходимость продолжать отшельничество в этих холмах отпала. Все события
прошлых лет заняли свои места, как звенья одной цепи, и неслучайность их
была для меня совершенно очевидной.
На следующий день мы отправились в Канев, на Марьину гору. Мир сверкал,
а дали звали в себя. Миша предлагал сразу же уволиться с пристани, вс„
бросить и ехать с ним в на море, в Крым, а потом в Одессу, к его приятелю
Нисаргану... А там, может быть, подхватит нас ветер силы и кто его знает,
куда понес„т дальше.
Это было заманчивое предложение, опьяняющее чувством раскрывающейся
впереди бесконечной дороги, но сразу вс„ бросить и увольняться мне
показалось несолидным. А может, просто не хватило смелости... Миша уехал
на море сам, а я, вспоминая потом о нашем разговоре, испытывал сожаление.
Что, если бы тогда действительно ветер силы пон„с нас дальше, в Индию?
Дерево бодхи
Тем временем жизнь шла своим чередом. Ещ„ в апреле этого года мы с
Максом ходили по Лукавице и он присмотрел себе хату некого Сашка Билокура,
переселившегося в село Лепляво, напротив Канева. Этот дом в прошлом году
собирался купить Витя А., но не договорился с хозяином. Теперь цена
снизилась, и летом Макс купил хату, стоящую на пригорке в хорошем месте,
на краю села над глубоким яром. Можно было незаметно выйти из хаты и по
тропинке мимо огородов уйти в поля, а через час быть на Зарубиной горе. От
порога дома открывался вид на юг, на лесистые горы на другой стороне
долины, а прямо напротив двери рос большой ясень. Днем он давал тень, а
ночью под его кроной можно было спать. Ветер шелестел длинными узкими
листьями, чем-то похожими на листья пальмы, а между ветвей мерцали звезды.
В шутку мы назвали ясень деревом бодхи - так по преданию называлось
дерево, под которым Будда достиг просветления. У корней ясеня был положен
большой камень, на котором можно было сидеть, а рядом мы с Максом решили
сделать столик для чайных церемоний. Для этого мы использовали большой
жернов метра полтора в диаметре, выкатив его из бурьянов, где он лежал с
незапамятных времен, с трудом затащили на пригорок к хате и там положили
на камень. Зато потом наши труды были вознаграждены приятными мгновениями,
когда по вечерам мы не раз сидели у этого жернова, предаваясь испитию чая
с печеньем и разным благостным разговорам.
Тем летом мы с Максом несколько раз путешествовали в самые дальние
части наших холмов - в Прохоровку, где созерцали дали, сидя на краю
Михайловой горы под дубом Шевченко и сосной Гоголя; в Каневский заповедник
и в Мошенские горы, синевшие на горизонте за рекой Рось. Возвращаясь с
жарких и пыльных дорог лета, приятно было усталым прийти в тихое село
Лукавицу и сесть вечером под ясенем, а если собиралась гроза - в сенях
возле отрытой двери.
По вечерам мы вели долгие беседы о разном - об общих знакомых, об
археологии; что нового в Лондоне и о том, откуда вообще взялся мир и куда
он в конце концов денется. Вс„ чаще и чаще наши разговоры возвращались к
идее создания в этих холмах национального парка. Уже был достигнут
некоторый успех и по нашей инициативе в этом году черкасские власти издали
постановление о заповедной территории "Трахтемиров", которая через пару
лет была расширена до Бучака. На этом дело, правда, приостановилось и
заповедник существовал только на бумаге, но первые успехи воодушевили нас
и мы начали разрабатывать проект создания полноценного национального
парка, подобного американским. Мы не предполагали, что этот проект
пролежит десять лет в Верховном Совете под сукном, после чего его
используют совсем другие люди, чтобы захватить всю эту местность в частные
владения, где для нас места уже не окажется. Но тогда, 1987, мы пребывали
в благостной безмятежности.
Теплый летний ветер шелестел в листьях ясеня и подрагивало пламя свечи,
поставленной в отверстие жернова. Когда чай допивался, мы заваривали новый
и опять продолжалась наши беседы, не имеющие ни начала, ни конца. После
этих долгих разговоров я ложился спать тем же, под деревом. Над горами
поднималась луна, просвечивая сквозь крону. Спать не хотелось и я долго
лежал, смотря на звезды и вспоминая разные эпизоды своих странствий. В те
ночи под ясенем на грани сна не раз приходило ко мне чувство безмятежного
счастья и начинало свою игру со мной... "Жизнь прозрачна и ясна, пока она
ни для чего, а просто так..."
- думал я, засыпая под шорох листьев. Какая простая истина, но как
долго пришлось идти к ней. Сколько учений, доктрин... а на самом деле
оказалось, что это ни к чему. Все века, все жизни мы мечтали об этом; все
века мы стремились к этому - а на самом деле оно было всегда здесь, рядом
с нами... простое, как шорох листьев на дереве бодхи.
Вот какую истину мне подарило бучацкое посвящение, когда я обрел
чувство подлинности мира и вкус реальности - той реальности, которая была
тепла и ласкова, всегда готовая принять меня с материнской заботой такого,
каким я есть:
вес„лого или грустного, сильного или слабого. Но окончательное
осознание этой простой истины пришло ко мне летом 1987 года в те ночи под
ясенем в Лукавице - поистине, деревом бодхи...
Однажды, сидя под ясенем, я задумался о своем пути в этих местах. Семь
лет назад, летом 1980 я впервые попал в мир призрачных гор, этот мир мечты
и мифа, и он опьянил меня вкусом свободы, опьянил обещанием чуда. Мне
хотелось быть странником, идущим по берегу в поисках фантастического
праморя бесформия - и я стал им. Я хотел найти ветер силы - и нашел его.
Самым совершенным учителем в этом для меня стала сама реальность. Добра
она или зла? Наверное, и не добра, и не зла. Она то ласкает нас своими
улыбками - Smiles of the Beyond - то бывает беспощадной, как река, без
остановки текущая своим пут„м, который мы изменить не в силах.
Однако достичь погружения во всеединство оказалось недостаточным -
необходимо теперь суметь как-то примирить это всеединство с человеческим
бытием, с повседневной жизнью. Вначале такое состояние непрочное и его
способна разрушить любая мелочь. Хочется уйти в яры, выкопать пещеру в
самом недоступном месте и там сидеть много дней, созерцая небо. Потом,
когда всеединство становится постоянным, возникает желание покинуть свою
пещеру и раствориться в зеленом мире природы, странствуя по лесам и полям,
как зверь. Такой странник свободен, ему ничего не нужно, кроме чувства
единства со Вселенной, не угасающего у него в душе. Но потом и этого
оказывается мало - хочется покинуть родное гнездо и отправиться дальше,
куда глаза глядят... как там говорил Миша - в сторону Индии.
А потом приходить миг, когда возникает желание вернуться в мир людей и
суметь сохранить и там всеединство. Тогда можно будет действительно
сказать, что всевмещающая даль смогла наполнить собой повседневную жизнь,
не растворившись при этом в ней бесследно.
Был конец августа. Лето скоро закончится и придется возвращаться в
город. В душе возникло предчувствие, что семилетний срок моего пребывания
в холмах подходит к концу. Я получил от волшебных гор вс„, что хотел, и
теперь могу с легким сердцем идти, куда захочу.
Пока было неясно, как сложится моя дальнейшая жизнь, но я не
сомневался, что даже если придется покинуть эти холмы, то великое и
необъятное нечто, прикоснувшееся ко мне здесь, останется со мной навсегда.
Даже в городской жизни оно будет напоминать о себе постоянно, присутствуя
сером небе, в ярком солнечном свете или в проникающем через стены квартиры
звуке самолета, переносящем мой дух в мир серых призрачных холмов.
Пришла осень и стало холодно, но наши чаепития под деревом бодхи
продолжались, только теперь приходилось топить в хате печь, а на камне
сидеть в ватнике. Я полюбил этот ясень, и когда смотрел на его широкую
крону, мне казалось, что старое дерево стало подобным центру всех
Волшебных Гор, в котором связаны в один узел все дороги этого
фантастического мира мечты и мифа.
Как то в холодный и серый осенний день, сидя под деревом и размышляя о
том, что Дао туманно и неопредел„нно, а кто познал рождающее формы
бесформие, тот знает пользу от недеяния, я погрузился в созерцание
серо-желтого света, струящегося с серого туманного неба над такими же
серыми полями и горами. Когда-то уже было нечто подобное... метафизический
серый свет пустоты...
И я вспомнил. Лето 1984 года, работа в экспедиции... Вкус реальности. И
серый свет. Тогда это было краткое мгновение. А теперь это опять был он -
серо-желтый свет Великой Пустоты. Он заполнял весь мир, рождаясь из
туманной дали над горами. Что можно сказать об этом свете? Он таинственен
и неописуем, подобно тому, как "Дао туманно и неопредел„нно"... Но он
завораживал мою душу и звал за собой, звал в неизвестное. Я знал, что это
она, Даль, посылает мне этот свет - Душа Мира, Weltinnenraum...
Настал ноябрь и приблизилось время конца навигации. В один из последних
дней моего пребывания в этих холмах я зашел в бучацкий магазин и решил
купить себе про запас хорошего индийского чая, случайно оказавшегося в
селе. Этот чай я впервые обнаружил в магазине весной, его был там целый
ящик, а сельские жители чай обычно не покупают - они, как известно, пьют
либо холодный компот, либо самогон. Я же пользовался все лето этим чаем в
маленьких бумажных пачках, с приятным запахом, крепким и не дающим горечи.
Мне часто приходилось покупать продукты в этом магазине - рис, печенье
и сахар... А когда я шел с Бабиной горы к себе домой в Григоровку, мне
нравилось покупать в этом магазине белый хлеб, пахнущий пшеницей, чтобы
вечером сесть за стол у окна моей каюты с пустыми белыми стенами и есть
хлеб с яблоками... Окно выходило в сторону бучацких гор, над ними медленно
гасло небо, и горы постепенно скрывались в темноте, становясь
неразличимыми. Над ними загоралась первая звезда, а на бучацкой пристани
было видно три огонька, и еще один огонек выше - возле магазина, где я
покупал хлеб... На этот слабый огонек на фоне ч„рных гор я часто смотрел в
ту осень, думая, как жить дальше.
В тот день я зашел в магазин и поздоровался с продавщицей.
- Оце дядько з Григоровки мабуть по чай...
- Та авжеж - ответил я, - бо чай у вас добрiший, нiж у самому городi
Каневi... А воно ж зiма... та i вообще... те†...
- Ну да, то таке дiло...
Так и поговорили - по народному. Забрал я последние шесть пачек чая,
вышел из магазина, застегнул ватник, оглянулся по сторонам, на крутые горы
и на серое осеннее небо... и мо„ сердце дрогнуло от мысли, что может быть
и в самом деле я уже никогда больше сюда не вернусь. Подавив в себе эту
печаль и плюнув под ноги, я заругался матом, надел рюкзак и ушел по дороге
на север.
Ещ„ минуту-две из окна магазина можно было видеть фигуру человека с
рюкзаком, быстро поднимающегося по каменистой дороге, уводящей из села
Бучак за гору, потом за поле, за лес и куда-то дальше, за горизонт. В ту
даль неизвестного, куда уходят все дороги.
Год Дракона
Через несколько дней навигация закончилась, ночью пришел буксир и утром
потащил нашу баржу на Киев. Погода была плохая, над скрывшимися в туманной
мгле горами висело низкое серое небо и шел дождь. Завернувшись в ватник, я
стоял у борта баржи и пытался разглядеть контуры гор. Возвращаться в город
не хотелось, потому что было непонятно, как жить дальше. Но и тут
оставаться уже не было желания.
Два года назад, бросив вс„ и перебравшись в Григоровку, я думал, что
это надолго и что здесь можно будет жить какой-то иной, альтернативной
жизнью. Что ж, это удалось - ещ„ совсем недавно я сидел под деревом бодхи
и размышлял о свете великой пустоты и о свободе, которую мне дарит этот
свет. Однако постепенно я стал понимать, что устал от сельского образа
жизни, и что пришла пора покинуть эти холмы для чего-то иного - правда,
пока ещ„ не было понятно, для чего именно.
Баржа проплывала мимо Переяслава и маяков, где мы были прошлой зимой с
Максом и Дибровой. Бушевал ветер и волны бились о ржавый борт. Я зашел в
каюту, закрыл дверь, затопил печь и начал сжигать в ней уже ненужные вещи
- всякие бумаги, дневники странствий, эзотерические тексты и остатки
психотропных субстанций.
Потом за борт полетели финка и разные культовые предметы. Начинался
новый период жизни, в котором мне все эти вещи уже не будут нужны. В печи
гудел огонь - бумаги горели хорошо, а я сидел на ящике, глядя в огонь и
слушал музыку.
В ту осень я полюбил Стинга, человека моего поколения (он родился в
октябре 1958 года) - как раз началось его восхождение к зениту славы и ко
мне в руки попал его недавно вышедший альбом "Nothing Like the Sun" -
"Nada Como el Sol". Я проникся духом его песен ("Sister Moon... my
mistress eyes are nothing like the sun..."). Почему-то именно он, Гордон
Самнер из группы "Полис", получивший произвище "Стинг", потом на много лет
стал для меня символом культового героя наступающей эпохи 90-х.
Заканчивались 80-е, когда мы были просто бродягами на дорогах, жизнь
изменялась, и умы начинал занимать новый образ человека, соединяющего в
себе индивидуализм и творческое начало, нашедшего сво„ место в социуме и в
то же время живущего чем-то своим, лишь ему известным - оставшегося
странником, "бродягой западного мира", вс„ так же ищущим что-то неведомое,
что всегда искали странники - личную силу, свой особый кайф или, может
быть, мгновение вечно настоящего - кайрос... Мне тоже хотелось изменить
свою жизнь, оставшись при этом собой.
Вскоре после того, как я вернулся в город, Марина предложила мне все
бросить "к „баной матери", как она выразилась, и уехать с ней в Америку.
Идея была заманчивая - мне ведь всегда хотелось попасть в Беркли или в
Биг-Сур, и я думал, что может быть больше никогда не попаду в мои горы...
Но в конце декабря неожиданно позвонил Шкипер и предложил поехать в
Лукавицу. Я воспринял это как указание ветра силы и не стал
сопротивляться. Новый год мы встретили со Шкипером и его подругой Таней на
вершине горы в лукавском лесу - скромно, но интересно. Пошатались по
безлюдному ночному селу, изображая крики сов и вопли духов, напугали до
смерти собак, а на другой день с самого утра отправились в дальнюю дорогу
- в сторону горы Вихи и Голубого каньона. Я сказал Шкиперу и Тане, что
покажу им места, в которых они ещ„ не были, но у меня кроме того была иная
цель - почему-то я вспомнил о скелете огромного кабана, лежащего на горе
над каньоном, и мне захотелось попасть в это место.
Дорога была дальняя и сильно обледеневшая, я вс„ время падал и мрачно
шутил, что, наверное, пришло время мне убиться и найти достойную смерть -
в полях, как дикий зверь. Идти было тяжело и мы оказались возле каньона
уже во второй половине короткого зимнего дня. Снега почти не было и белые
кости кабана были хорошо видны в траве. Я поднял огромный череп - он
напоминал мне лик некого неведомого духа - и попробовал одеть его себе на
голову как шаманскую маску, вспомнив, что в прошлом году это сделала Гела,
известная в то время бучацкая колдунья. Но, видимо, голова у меня была
побольше и ничего не получилось.
Не знаю, зачем, но я сложил кости и череп кабана себе в рюкзак и мы
пошли обратно. Когда мы были в мрачном зимнем лесу, начали опускаться
сумерки. Ноги устали в тяжелых сапогах, а нести скелет кабана было
нелегко. Пош„л мокрый снег и я почувствовал, что силы покинули меня.
Шкипер с Таней ушли далеко впер„д, а я сел на краю дороги в грязь, чтобы
перевести дух.
День угасал и горы окутывал мрак. На миг я как бы увидел себя со
стороны - оборванный безумец в ватнике, несущий в рюкзаке скелет кабана,
неизвестно куда и зачем. А главное, непонятно было, зачем вообще вс„
это... На мгновение пронеслись воспоминания о солнечном лете, о сверкающем
свете, о дорогах волшебной страны... казалось, что все это было не со
мной... так, какой-то яркий цветной фильм... "Духи гор отвернулись от
меня" - подумал я. - "Эзотерическая жизнь не удалась..."
Но потом я собрался с силами - ведь не сидеть же здесь в грязи, к тому
же в хорошо знакомом месте... смешно и глупо. Так я добр„л до Лукавицы,
пояснив свою задержку тем, что кабаний скелет оказался тяжелее, чем я
думал. В хате я обогрелся у горячей печи, выпил крепкого чаю и в полночь
мы со Шкипером пошли прогуляться к ясеню. Облака разошлись, и сев на
пороге хаты Макса мы созерцали полную луну, светившую через голые черные
ветви дерева бодхи. Так мы сидели долго, не говоря ни о ч„м - ведь Шкипер
человек опытный и хорошо знает, как созерцать луну. А потом я
почувствовал, что в какой-то миг мой ум, а потом и мое "я" растаяли в
лунном свете, извечно льющимся с черного неба над этими горами и над всем
миром. Меня подхватил этот поток чего-то великого и необъятного,
возникающий в неизвестном и исчезающий в столь же неведомом, и я
почувствовал зов будущего.
Огромное и непостижимое, оно было впереди - там, откуда струился над
миром лунный свет. "Nada Como el Sol... my mistress eyes are nothing like
the sun...".
В этот миг мо„ старое "я" угасло, увяло под деревом бодхи, а на смену
ему духи гор вдохнули в меня новое "я", сотканное из потока лунного света
и холодного ветра, вобравшее в себя неведомость будущего.
И тогда вс„ изменилось. Где-то там, за горой, над которой стояла белая
луна, передо мной открылась новая жизнь. Я не знал, что будет со мной -
попаду ли я ещ„ когда-нибудь к этому дереву бодхи, или окажусь с Мариной в
Америке. Да и какая разница... Главное, что снова передо мной простирался
путь без конца, и снова мир звал меня своими дорогами. Снова я чувствовал
себя странником, идущим к Солнцу.
Не сговариваясь, мы со Шкипером встали, посмотрели друг на друга, вс„
поняли без слов и пошли обратно - две тени, бредущие в лунном свете по
ночной сельской улице.
Так мир дал мне новое рождение и очередной дар силы.
Наступал Год Дракона...
c Alex Rodin, 2000
www.is.svitonline.com/rodin
Поділитися у соцмережах
