Жанр: Философия
В поисках ветра силы
...о стыдно, что
ли...
- Спишь? - тихо спросил он у черепахи. Черепаха промолчала.
На завтрак они разделили пополам одно печенье.
- Ну что, Саня, - сказала черепаха. - Давай на пари, как у Зенона: кто
быстрей - Ахилл или черепаха? Победителю - целое яблоко. Ид„т?
- Ид„т, - улыбнулся Ахилл.
Он переоделся в джинсы, кроссовки и футболку, упаковал сумку и сунул
руки в лямки.
- Ну что, прощай, что ли, черепаха? - Ахилл поднял е„ на руки и неловко
приобнял. Черепаха пот„рлась головой об его шею.
- Угу, до свиданья. И про яблоко не забудь.
- Не забуду, не бойся.
Он положил черепаху на край оврага, где склон был пологим, установил
дыхание и медленно пош„л вверх. Через несколько десятков шагов он пош„л на
берег. Потом, пока Ахилл не скрылся в спускающемся по склону облаке,
черепаха видела, как он легко, по оленьи, пятиметровыми прыжками перелетал
с камня на камень...
Когда солнце хорошо пригрело панцирь, черепаха подползла к самому краю,
смерила взглядом расстояние до дна, втянула голову, ноги и хвост, а потом
покатилась вниз и плюхнулась в болотце, разбросав вокруг брызги зел„ной
ряски.
- Гриф, - спросила черепаха, - что здесь было, пока меня здесь не было?
- Ничего не было. Как всегда. Дн„м солнце. Ночью зв„зды.
- А человек был?
- Дети говорят, был.
- А где он теперь?
- Говорят, далеко. Грифам не достать. Там дышать почти нечем. Но снизу
в ясную погоду его видно.
- Покажи мне путь. Где он.
- Там, над ледником. Ползи вс„ время по ложбине вверх, а потом, у скалы
- вправо...
Луна светила в упор, и черепаха, приползя ночью к скале, не сразу
заметила Ахилла, свернувшегося калачиком в тени большого камня. Ей
хотелось окликнуть его, но не хватало дыхания. Наконец черепаха подползла
к нему, взобралась и передними лапами стала на плечо.
- Эй! - сказала она в самое ухо. - Я выиграла пари. Яблоко теперь мо„!
Я была на своей родине, в черепашьем болоте, я оставила на земле много
детей и теперь могу покинуть этот мир. А ты так и не дош„л до вершины. Где
яблоко? Да хватит тебе дрыхнуть!
Черепаха расстегнула молнию на сумке, лежавшей рядом с Ахиллом и сунула
с не„ голову.
- Саня, ну же! Где яблоко?
Она подползла с другой стороны и потрогала лапой его лицо:
- Эй, слышишь?! Где яблоко?
Лицо было тв„рдым и белым, как ледник.
И тут черепаха поняла, что яблока нет и не будет, и что она не сможет
поделиться выигранным яблоком с проигравшим, и что она не похвастается
перед ним, какие красивые дети у не„ выросли, и как болото не обмануло е„
надежд. Ей стало так жалко яблока и несбывшейся похвальбы, что она
тихонько заскулила, положив голову Ахиллу на плечо.
На густо-синем, почти ч„рном небе виднелись вершины плоскогорья. Луна
зашла. Над самой кромкой горной гряды горела ровным голубым светом звезда.
"Где я могла е„ видеть?"
В черепашьем болоте.
Ночью, когда ветер разогнал ряску к берегам и уш„л спать, на дне, на
бесконечной глубине, в библейском мраке загорелась голубая звезда. С
берега она показалась такой близкой, что черепаха плюхнулась в воду и
попробовала донырнуть до не„. Но слишком глубоко лежала звезда...
"Эй, Ахилл! Слышишь ли ты меня со своей дал„кой звезды? Я поняла: ты не
умер, ты бросил здесь сво„ тело, как мои дети бросают скорлупу на берегу,
уходя в воду.
Ты выиграл пари.
Яблоко тво„"
SMILES OF THE BEYOND
Даль
Морозным вечером в середине февраля 1986 года я стоял на набережной
возле моста Патона, глядя на солнце, медленно опускавшееся за силуэт
киевских гор на противоположенном берегу. Воздух был прозрачен, а небо -
таким чистым и бесконечным, каким оно бывает только в морозные зимние дни.
Призрак грядущего лета вдруг посетил меня и захотелось прямо сейчас
оказаться под Бабиной горой, где над лагуной у зам„ршего черепахового
озера опять сверкн„т надо мной яркое бело„ солнце.
"... лисицi, леви, ластiвки i люди
зелено… зорi черва i листя... i небо, що над нами син† i срiблисте..."
Не раздумывая долго, я собрал дома в рюкзак кое-какие вещи и отправился
на вокзал. Над путями горели яркие звезды и свистели локомотивы.
Вокзальный шум, мороз, запах угольной гари... О, муза дальних странствий!
Конечно, можно было бы утром спокойно поехать на автобусе в Канев, но
так не интересно. В данном случае самая короткая дорога - ещ„ не самая
лучшая и, может быть, мороз и разные трудности только заострят ту силу,
которая влекла в это путешествие. Поэтому куда романтичнее поехать прямо
сейчас электричкой на Фастов, там подремать на вокзале, а в 5-45 утра
отправится дальше, на Мироновку, а оттуда на раннем автобусе - в Канев...
Сидя на вокзале в Фастове, я думал о жизни. Ветер бучацкого посвящения,
пронесший через метафизическое лето 85 года, вел меня дальше и зрело
желание радикально изменить свою жизнь. Не плыть по течению, играя по
правилам, придуманным не мной, а стать хозяином своей судьбы - разве не
этого хотелось многим? В том мире, мире Пути, я был странником на дорогах
Волшебных Гор. А в этом мире повседневной жизни нужно было ходить на
работу, подчиняться начальнику, платить за квартиру и т.п. И хотя в те
времена страннику, ищущему запредельное, прожить в нашей стране было
гораздо проще, чем в 2000 году, мысль о том, что вся эта рутина будет
продолжаться, казалась мне невыносимой. Так к началу 1986 я созрел к
принятию решения покинуть город и на неопредел„нное время переместиться в
сельскую местность - год назад это уже сделал мой давний друг Шкипер,
работая на пристани в селе Григоровка, и вот теперь у меня тоже появилась
такая возможность. Что будет со мной дальше, я не знал, но настроен был
решительно.
В таких размышлениях прошла ночь на вокзале, а морозным утром я
оказался в Каневе. Пройдясь по кривым улочкам, посыпанным горелым шлаком,
я вышел в небольшой парк возле древнего собора и посидел там, смотря на
серебристые перистые облака, плывущие в небе высоко над головой. С того
места, где я сидел, отрывался вид на гряду бучацких гор, и глядя на
очертания горы Вихи, похожей отсюда на двуглавую вершину Килиманджаро, я
испытал волнующий трепет перед неведомым будущим.
"...шагнуть в неведомое без страха..." А хули нам, хiба ми не козаки?
Остановившись в пустующей зимней порой гостинице "Днепр" и оставив в
номере вещи, я отправился пешком через плотину ГЭС. Идти навстречу солнцу
под безбрежным синим небом, по прямой как стрела дороге - нужно ли ещ„
что-либо для полноты счастья? В таком настроении в душе возникает чувство
разомкнутости мира, его открытости всем сторонам света и всем возможностям
жизни.
За плотиной, на левом берегу дорога уходила дальше на Переяслав. Пройдя
несколько километров, я свернул налево в сосновый лес, где долго ходил по
снегу, а ближе к вечеру вышел на дюну, возвышающуюся на самом берегу. На
е„ вершине снег уже растаял; в лучах низкого солнца было тепло и пахло
хвоей. Вдали за замерзшим водохранилищем синели бучацкие горы и над ними
садилось солнце. Льдины на изломе стали желто-зеленоватыми, каким бывает
цвет песков на обрывах, и снег озарился розовым отсветом вечернего неба.
Когда я вернулся в Канев, солнце уже зашло и зажглась яркая малиновая
заря.
Зайдя в магазин, я купил на ужин печенья и пачку чая. Холодало, мороз
пробирал через теплую одежду, и ночью снова можно было ждать температуру
ниже двадцати градусов. Войдя в номер гостинцы и не зажигая света, я
прошел к столу - из окна проникал свет фонарей, а в черном небе были
хорошо видны яркие звезды, дрожащие и переливающиеся морозной ночью. Не
хотелось нарушать это зрелище и я в темноте нашел кипятильник, кружку и
сделал себе чай.
А звезды мерцали за стеклом и Орион вс„ так же, как и много лет назад,
шагал куда-то в неведомое будущее... Шагнуть в неведомое без страха...
туда, в эту свободу от известного...Если не сейчас, то когда же ещ„?
На другой день на автобусе я поехал в Григоровку, где долго бродил по
заснеженному льду. Полуденное солнце в феврале было ярким, а над головой
простирался высокий синий купол холодного неба, т„много как небо Памира, и
ослепительный свет сверкал над беспредельной ледяной равниной. Плотный
снег с волнообразной рябью, выдутой на н„м ветром, вспыхивал под солнцем
алмазными бл„стками, а на горизонте был хорошо виден белый от снега склон
Бабиной горы.
Туда меня влекла моя мечта. Но не сегодня...
Вытоптав ямку, я сел в снег лицом к солнцу и нагрел на портативном
примусе немного чаю, закусив его смерзшимся хлебом. Тем временем начало
вечереть и стал чувствоваться мороз. Снег взвизгивал под ногами, а
разгорающаяся заря была низкой и яркой - к холоду. Одна за другой начинали
разгораться зв„зды, льдистые, колючие и крупные, как рассыпанный горох.
Пора было возвращаться в Канев.
Наконец прибыл автобус. Пассажиров оказалось всего пять человек -
закутанные по самые глаза сельские бабы, ведущие, как обычно, таинственные
разговоры, всегда поражавшие меня своей загадочностью - про каких-то
"собачат", про "Пучечку" и о том как в Трощине "народилося щеня на трьох
ногах з курячим дзьобом". Диалоги в театре абсурда... заклинания
первобытного сельского шаманизма.
Сев у передней двери "пазика", я боком прижался к т„плому мотору,
поглубже надвинув на лицо шапку и подняв воротник ватника, чтобы не
привлекать внимание местных жителей и избежать участия в ненужных
разговорах. Автобус долго ехал по скользкой и скрипящей от мороза дороге,
иногда фары освещали огромные сугробы такой же высоты, как и сам автобус -
дорогу, ведущую через леса и долины временами приходилось расчищать от
снега бульдозером.
Над ч„рными и неразличимыми в ночи горами переливались всеми цветами
радуги фантастического вида зв„зды, я дремал возле мотора и скоро вош„л в
некий транс, как будто выкурил неслабый косяк. Хотелось, чтобы эта ночь не
заканчивалась, чтобы вс„ бежала и бежала под колеса белая снежная дорога и
раскачивались за окном мерцающие звезды, ведя свой танец, в котором
участвовала и моя душа, забывая о себе и становясь одним из призрачных
звездных лучей, ткущим над миром свой узор - Weltinnenraum... Альфа и
Омега, начало и конец всего.
Пока мы доехали до Канева, настала полная ночь. На небе пылали яркие
зв„зды; где-то выли псы, пахло дымом и пекущимся хлебом. А над каневским
яром Дунаец опять висел яркий Орион. Куда идет он из года в год, из века в
век?
В такую февральскую ночь приятно было с мороза подняться к себе в номер
гостиницы, сесть за стол и, не зажигая свет, смотреть в ночь за окном, на
яркую звезду, повисшую над городом, над дал„ким каневским лесом, над
Марьиной горой с е„ геодезическим маяком, над заснеженными ярами...
Казалось, что в этом мгновении собралась в одну точку вся прожитая жизнь и
весь мир волшебных гор, в котором разворачивается мой путь... В эту ночь в
Каневе неведомость будущего опьяняла и звала как никогда, обещая что-то
удивительное и необыкновенное. Я верил, что этот зов не обманет, и так оно
потом и сбылось. Призрачные горы и Weltinnenraum подарили мне даже больше,
чем я хотел и о ч„м мечтал в ту ночь, но это было впереди... А в ту ночь я
сидел перед окном 206 номера каневской гостиницы "Днепр" под репродукцией
известной картины "Незнакомка", и мысль моя уносилась к невидимым в ночи
бучацким горам, где через несколько лет меня ожидали дары силы, о которых
я в феврале 1986-го даже не предполагал.
Утром на том же автобусе я опять приехал в Григоровку. Было 23 градуса
мороза, за Днепром занимался красный рассвет, медленно гасли зв„зды. Над
волнистой грядой бучацких гор клонилась огромная ж„лтая луна.
Когда я вышел на л„д, под северо-восточный ветер, от холода захватило
дух.
Вспомнился рассказ Валеры про Ахилла - куда ты, блин, ид„шь? Там же
ничего нет, одна пустота... Днем солнце, ночью звезды... и вс„...
Пропад„шь, ей богу пропадешь... "Так надо" - повторил я про себя слова
Ахилла, замотал лицо шарфом, завязал меховую шапку и повернул в сторону
Бабиной горы. Снега на льду было немного, он хорошо слежался и я шел по
снежной равнине, отбрасывая длинную тень в первых лучах солнца.
Когда солнце поднялось выше, стало немного теплее и напротив устья
одного из лесных бучацких яров, возле Роженой криницi, я решил сделать
привал на льду.
После восхода солнца прошло уже пять часов, и хотя оно было слишком
низким, чтобы на самом деле согревать, вс„ же стало уютнее. Сев спиной к
ветру в снег, я вынул примус, встряхнул его, проверив есть ли там ещ„
бензин, и начал разжигать огонь, чтобы растопить снег. Рукавицы пришлось
снять и руки сильно м„рзли, но я вспоминал, как не раз пользовался этим
примусом в снегах Памира, и наконец замерзший примус немного прогрелся и
загудел. У меня была с собой большая алюминиевая кружка, которой прошлым
летом пользовался Волохан, и в ней я растопил на примусе снег, заварил
чай, насыпал побольше сахара и вынул из рюкзака кусок закаменевшего от
мороза хлеба. От горячего чая сразу стало веселее и разогревшаяся кровь
быстрее побежала по жилам.
А небо на западе над горами, ещ„ утром бывшее кристально-чистым,
утратило прозрачность. По нему поползли волокна высоких облаков и среди
них серебристой стрелой медленно чертил свой след самол„т. Сидя на снегу в
этом мире белого безмолвия, слушая звук самол„та и глядя на небо над
заснеженными лесами и горами, я ждал.
И вот, наконец пришло знакомое чувство, ради которого я и предпринимал
сво„ путешествие - как будто в одно мгновенье вс„ остановилось, небо стало
огромным и какая-то бесконечная даль открылась в н„м. В этой дали было
абсолютно вс„, что только можно представить, но эта сумма всего была так
сплавлена в этом бесформенном переживании, что е„ трудно описать словами.
Оставалось только сидеть в снегу, поджав под себя ноги и, забыв о холоде,
смотреть на юго-запад в т„мное утреннее небо над горами, погружаясь в эту
захватывающую даль безбрежности небес.
Да, это ОНО. То самое.
Что же это за бесконечная даль, открывающаяся за чем угодно - за
мглистым небом, за грядой гор, за запахами, приносимыми ветром - за всем,
что есть на свете?
Поистине, она - во всех вещах, но ни одной из этих вещей не является.
Есть ли во вс„м сущем что-либо более изначальное, чем эта Даль?...
Море Хан Хай
К тридцати годам жизни я приш„л к выводу, что ни к какому занятию,
кроме бродяжничества, призвания не имею и осознал, что нет мне в городе
места под солнцем. Мало что связывало меня с тем образом жизни, который
вполне устраивает большинство людей. Конечно, можно пытаться вписываться в
этот "обычный" способ бытия, но для этого требуются дополнительные усилия.
Терять мне было нечего, к весне я созрел к тому, чтобы радикально изменить
свою жизнь и устроился на работу на одну дал„кую пристань на Днепре, уехав
из Киева. Так в начале апреля 1986 года мы со Шкипером оказались в селе
Григоровка, в самом центре тех гор, с которыми были связаны вдохновляющие
мгновения прикосновения запредельного.
Наша нехитрая работа состояла в том, чтобы привязывать пристающий
"метеор" и отправлять пассажиров, везущих на базар свои мешки с картошкой
и прочее добро. В остальное время можно было сидеть на носу баржи, одев
черную кепку с пуговицей, в которых в селе ходят трактористы, и читать
Карлоса Кастанеду. После суток дежурства два дня были свободны.
Пожалуй, это был явный перебор - в забитом, глухом селе, где целыми
днями кудахтали в бурьянах куры и бегали в раскаленной пыли босоногие
ребятишки, на ржавой барже сидели два таких amigos непонятной
национальности в рваной советской военной форме и рассуждали о вещах
странных и непонятных... о поисках ветра силы...
Если бы местные власти узнали, чем мы занимаемся, они бы, наверное,
посчитали нас мексиканскими шпионами. Но поскольку Мексика находится от
Григоровки далеко, нам удавалось умело маскироваться "под своих", и даже
такие колоритные представители местного населения как Яким Бень, дед
Пульпен и Гриша Жопа считали нас неплохими ребятами и часто приходили на
пристань, рассказывая всякие дурацкие сельские истории.
Пекло солнце, на берегу баба Якилина пасла козу; в мистическом
сверкающем свете, делавшим вс„ похожим на ртуть, возле пристани плавали
гуси; вдали синели контуры призрачных гор, а мы со Шкипером таскали тросы,
красили суриком баржу по повелению начальника (был там такой пинчес
тиранитос) и рассуждали об искусстве сновидения, либо предавались
фантазиям о том, что неплохо было бы купить в селе дом и превратить его в
шаманское гнездо - вернее, в инструмент для улавливания ветра силы. Для
этого дом нужно было соответствующим образом перестроить, привезти тачкой
или даже принести на плечах особые камни с особых гор, расположить их в
специальном порядке, а вокруг дома посадить деревья определенных пород,
также взятые из различных мест силы.
Это было увлекательное алхимическое творчество, действительно
помогающее уловить ветер силы и преобразовать его в иную форму, пригодную
для человека. Шкипер вскоре исполнил эту мечту и построил себе такое
шаманское гнездо, мне же предстоял иной путь - я ходил по дорогам,
созерцал утреннюю и вечернюю зарю и вс„ глубже погружался во мгновение
Великого Полдня. Я ждал - ждал встречи с женщиной, которой суждено было
помочь мне овладеть ветром силы.
Возле нашей пристани была гора, обрывающаяся к воде песчаными склонами
с большими глыбами камня. Местные жители называли е„ "Крутой горб". Именно
эту гору было хорошо видно отовсюду в самом центре холмистой дуги
побережья - невысокий мыс с одиноким деревом, у которого искрилась вода в
мареве знойного полдня и останавливали свой бег белые точки "ракет" и
"метеоров". Странствуя по берегу, я часто видел этот холм и мне казалось,
что обрывы этого мыса всегда залиты ослепительно ярким светом.
Так оно и оказалось на самом деле. Когда я попал на Крутой горб, его
склоны сразу понравилось мне своими песчаными осыпями, чистой водой под
горой и огромными каменными глыбами, лежащими на берегу. Впервые я
оказался здесь ещ„ в 80-м - мы с Ефремом доплыли до обрывистого мыса на
моторной лодке, а летом следующего, 1981 года я был здесь с одной подругой
и мы долго бесились в волнах и на песчаных склонах. С тех пор я проникся
этим местом и оно стало символом входа в Волшебную Страну - фантастический
мир подлинности бытия.
С обрыва струями стекали светло-серые, зеленоватые, ж„лтые и
ржаво-красные пески, а ветер выдувал в них причудливые столбики и башни.
Между скал на песчаном дне играли солнечные блики. Прозрачность воды,
камни, пески и яркий свет - вс„ это напоминало о давно исчезнувшем праморе
Тетис.
Когда красный шар солнца рано утром поднимался над водой, отбрасывая
перед собой радужную дорожку, небо над светлым обрывом было т„мно-синим и
в него можно смотреть бесконечно, ни о ч„м не думая и входя в то
неописуемое словами пространство, где были все дороги волшебных гор, все
прожитые здесь дни и годы, все такие же утренние часы под обрывом и все
дали, собравшиеся в душе в одну точку, яркую, как белая звезда.
Неподал„ку было устье небольшого каньона с глубоким озером, отдел„нным
от реки полосой намытого песка. Вдали над озером виднелась песчаная
вершина горы Каменухи. Если бы не близость села, делающая эту лагуну
довольно людной, она была бы одним из красивейших мест на вс„м побережье.
Но я, отправляясь на песчаные осыпи Крутого горба, выбирал такое время,
когда там никого не было, и по утрам спокойно плавал под горой в
прозрачной воде, занимался на песке йогическими упражнениями, а потом
поднимался по склону холма наверх. Каждый раз, когда я взбирался по этой
осыпи, мой взор привлекал яркий цвет песков - зеленовато-коричневых, белых
и оранжево-ржавых. Когда-то этот крупнозернистый песок был берегом,
выглаженным морским прибоем, и бездонное синее небо древних эпох
раскидывалось над оранжевыми дюнами, залитыми сверкающим светом...
В тот час, когда приближался полдень, я брал в„дра и ш„л якобы "по
воду". На самом же деле это был повод, чтобы ещ„ раз искупаться под
песчаным обрывом Крутого горба. Воду я набирал в саду у дачника Романа,
бывшего в прошлом капитана военного корабля, из скважины глубиной тридцать
метров, пробуренной в самое основание столь любимого мною холма. Холодная,
кристально-чистая вода с журчание бежала из шланга, наполняя оцинкованные
в„дра; над головой зел„ным сводом переплетались ветки цветущей вишни и
вокруг них жужжали пч„лы. Сквозь просветы между листьями пробивался яркий
свет майского неба.
Оставив полные в„дра под деревом, через огород я выходил на обрыв,
откуда открывался дал„кий горизонт, заполненный ярким светом. Синяя
поверхность воды сверкала множеством хрустальных бликов, как будто это
было настоящее море - тропический океан Тетис, плещущийся в своих
фантастических берегах. Казалось, что ветер сейчас донес„т запах цветов -
не вишни и сливы, а магнолий и древней пальмы Nipadita Burtinii.
Сбегая с обрыва вниз и бросаясь в прозрачную воду, я включался в игру
волн и сверкающих бликов - в ту дарящую счастье несравненную игру со
Вселенной, в которой забываешь обо вс„м на свете. Ведь в образе древнего
праокеана Тетис меня больше всего влекло то, что в н„м не было моего "Я" -
оно растворялось в н„м, как исчезает тающая в воде соль, находя себя во
вс„м - в т„плой морской волне, в ласковой мягкости песчаного берега, в
безбрежности небес, в сол„ном вкусе воды...
О, это возвращение к первоистоку, к тому праморю, всегда готовому
принять в себя и растворить душу без остатка - праморю бесформия, праморю
экстаза, в котором угасают все ветры, куда впадают все реки, где тонет моя
мысль и мечта и где само мо„ человеческое "я" теряется без следа...
Много лет назад я прочитал в книге Фердинанда Рихтгофена - немецкого
путешественника XIX века, известного своими экспедициями в Китай -
старинное предание о том, что на севере от великой китайской стены, на
месте Монголии и Сибири когда-то было мифическое море Хан Хай. В те годы я
хотел стать геологом и навсегда ухать в Восточную Сибирь. Уехать и
исчезнуть там, среди бесконечных гряд гор и безымянных таежных рек;
исчезнуть в забвении и безмолвии пустотности бытия - погрузиться в Дао,
которое туманно и неопределенно, чтобы жить, как Чжуан Цзы конца ХХ века -
в ватнике и с геологическим молотком. Но тот вариант жизни не исполнился и
мне предстояла иная судьба.
И вот теперь, в поисках призрачного праморя бесформия, праморя экстаза
я уже не первый год странствовал по побережью, с каждым шагом вс„ глубже и
глубже погружаясь в солнечный мираж жаркого лета, растворяясь и исчезая в
н„м, как тает в море брошенная в него крупинка соли... Забывший сво„ имя
бродяга, идущий по берегам давно исчезнувших морей в погоне за призрачным
видением фантастического моря бесформия, из которого рождается весь мир и
в котором он растворяется опять; в погоне за миражом никак не дающейся в
руки Дали, манящей своей загадочной улыбкой, столь не похожей на улыбку
человека, улыбку женщины.
Избранник свободы
Весной 1986-го, вскоре после взрыва в Чернобыле, настала сильная жара и
много дней подряд дули радиоактивные ветры. Небо было прозрачным,
солнечный свет ослепительным, а кроны деревьев в кружеве майских цветов
казались облитыми кипящей белой пеной. В дни такого яркого света у меня
возникало чувство, что и душа становится прозрачной до самой своей глубины
и наконец-то проявляется настоящая природа моего "Я", не замутн„нная ничем.
Чем есть сущность моего "Я", сущность сознания? Это наибольшая из всех
загадок, потому что хотя "Я" и созерцает многообразный мир, но само себя
оно увидеть не может. Однако в дни сверкающего света начинает казаться,
что сама сущность "Я"
есть ничем иным, как алмазный свет полдня, собирающийся в фокус в
ослепительной белой звезде солнца.
Именно это - переживание сущности своего "Я" - мне хотелось найти и в
солнечном блеске над побережьем Крыма, и в белизне горных склонов Памира,
и в раскал„нном солнце пустыни над Туркестаном и во всех мгновениях
"великого полдня" над полевыми дорогами Приднепровской Украины. Ведь найти
его - значит найти самого себя. Оказалось, что мне суждено было обрести
это не где-то в дал„ких краях, а на песчаных обрывах прибрежных гор.
В один из майских дней 1986 года, стоя на своей пристани, я смотрел на
небо над бучацкими горами и думал о том, что завтра утром уйду туда, в
глубину яркого я пестрого мира - поистине, фантастического мира! - над
которым никогда не меркнет свет солнца. Там, в самом сердце тех гор,
синеющих вдали в мареве, есть заветное для меня место, влекущее к себе.
Вчера туда уже поехала компания, и Коля, высунувшись в своей коричневой
шляпе из "метеора", махнул мне рукой... Там, недалеко от едва заметного
устья Голубого каньона - а утренние часы небо над ним действительно
ослепляет своей голубизной - есть лагуна, образованная полосой гальки,
намытой прибоем; и черепаховое озеро с гладким ч„рным зеркалом воды.
На этой окатанной серой гальке давно исчезнувших морей, перед
осыпающимся светлым песчаным обрывом, белизной своего песка намекающим на
солнечный свет, можно будет остановиться, снять рюкзак, лечь спиной на
теплые камни лицом к бездонному небу и ждать, пока косн„тся меня луч белой
звезды солнца.
Рядом будет плескаться прозрачная волна; бесконечное синее, почти
морское пространство, простирающееся до самого горизонта и юго-восточный
бриз... Да, это оно - согласие с жизнью, когда знаешь, что в этот миг с
тобой происходит именно то, чего бы ты желал, и ничего лучшего даже не
представляешь... Протянув руку к зениту, я буду играть с ней, белой
звездой, вспыхивающей между пальцами. В такой игре раскрывается моя
сущность, для которой ничего больше не нужно кроме этого мгновения,
длящегося вечно...
Избранник свободы...
"Свiт ловив мене та не вмiймав"
Возвращаясь в Киев, опал„нный солнцем и с грязью всех далеких дорог на
рюкзаке, я обычно ш„л с речного вокзала через Подол, где в парке напротив
Братского монастыря среди лип стоит памятник Григорию Сковороде -
страннику с котомкой, похожей на тот армейский рюкзак, с ко
...Поділитися у соцмережах
