Жанр: Философия
В поисках ветра силы
...акомиться с которым мне предстояло только через
год, я открыл для себя понимание некоторых идей - древних и давно
известных, изложенных во многих книгах, от "Дао де цзин" до Ричарда Баха и
Рам Дасса. Однако ранее эти идеи, понимаемые умом, были непостижимы для
моего сердца. Теперь же, по мере избавления от ума и погружения в миры
бучацкого посвящения, куда прив„л меня ветер силы, все эти идеи начали
входить в мо„ сердце, питая его, как вода - ведь "Дао подобно воде...", а
"мягкое и слабое побеждает твердое и сильное...".
Так Волохан стал одним из тех, у кого я научился чему-то принципиально
важному; может быть даже у него - в большей мере, чем от кого-либо другого
из людей, оказавших на меня влияние. Говорят, что талант Алана Уоттса был
в умении излагать идеи культур Востока таким образом, что они становились
понятными современному человеку. Так и Волохан - он изложил некоторые идеи
такими словами, которые были созвучны моему сердцу. И эти слова стали тем
зеркалом, в которых ветер силы отразил нечто непостижимое, присутствующее
повсюду в мире - в холмах, лесах, полевых дорогах и небесах.
А может быть, это сам ветер силы обращался ко мне через слова его
книг... И если раньше я считал, что следую пути воина - охотника за силой,
стараясь применять принципы этого пути не только на дорогах странствий, но
и во всем остальном - работа, деньги, отношения с женщинами и друзьями -
то теперь этот ветер привел меня к совершенно иному пути, пути текущей
воды, пути спонтанности, пути неусилия, недеяния и незнания (ведь
"незнание глубже, а знание мельче..."). И то, что воину необходимо
завоевывать силой несгибаемого намерения, вода достигает без усилий,
побеждая своей мягкостью и слабостью...
Погруженный в размышления, я дошел до Бабиной горы. Опять передо мной
была высокая зел„ная липа и белые облака над головой. И небо - безбрежное
небо лета, ласкающее своей синевой, как будто так ласкает нас сама Жизнь -
единственная Реальность. Ведь у не„ нет рук для ласки, а только это небо с
его голубым светом...
"З усiх явищ найдивнiше - то саме iснування..."
Вдруг я понял до конца эти слова Богдана Антонича, написанные им
несомненно в момент озарения. Понял не умом, как может понять любой
человек эти нехитрые слова, а именно пережил. "... само существование..."
Мне вспомнился день в августе прошлого года, когда исчезла стеклянная
перегородка, отделявшая меня, "зрящего" - от мира, "зримого". Если человек
отказался от добра и зла, отказался от всех разграничений, а потом
отказался и от того, чем он отказывался от разграничений - от ума - он
оста„тся один на один с "тем, что есть", лицом к лицу с единственной
реальностью. И тогда действительно уже ничего не нужно, кроме самого
процесса существования, в котором обнаруживается источник изначальной
радости.
В такие мгновения кажется, что поток времени остановился и, наконец,
исчезла рябь быстрого течения бытия, скрывающая за собой то, что находится
в глубине.
Ведь именно время отделяет человека от запредельного - вспомнились мне
слова Мейстера Экхарта, написанные много веков назад. Не только преходящие
вещи и преходящие страсти, но сам нал„т и привкус времени... А когда этот
поток прекращает течь, тогда остается вечно настоящее. "Кайрос", "Nunc
stanc", "Here & now", "здесь и сейчас" - по разному пытались называть
такое мгновение вечно настоящего, когда останавливается поток бытия, а
подлинность мира переживается со всей ее остротой.
Конечно, вс„ это трудно объяснить словами, если не пережил сам. Но
когда наступает ЭТО, художник откладывает кисть, а пишущий - бумагу.
Больше писать не о чем. Потому что настало наконец ТО САМОЕ...
Солнце садилось. Поднявшись на гору, я поставил там палатку и лег на
нагревшейся за день вершине среди зарослей пахнущих летом трав. Передо
мной разворачивалась величественное зрелище заката - зрелище,
присутствующее в мире каждый день, но от этого не утрачивающее своей
красоты. А когда красная заря начала разгораться над горами, из которых я
пришел сюда, ко мне пришло долгожданное чувство бесконечности -
бесконечности мира и бесконечности жизни.
В угасающем небо яркий розовый след самолета поднимался к самому
зениту, а у меня вдруг появилось желание завтра рано утром отправиться в
Канев на самую высокую гору, поднимавшуюся за лесом. Там, на вершине,
белело пятно какого-то поля, а за ним - темная точка одинокого дерева. Эту
гору я постоянно видел перед собой отсюда, и кто знает, может быть там я
найду что-то необыкновенное? От этой мысли, пришедшей на грани сна, в
сердце возникло чувство радости. Надо мной загорались звезды, я поуютнее
улегся в спальном мешке и уснул.
Приехав рано утром на автобусе в Канев, я пош„л по дну одного из яров,
вьющегося между высоких и крутых зеленых холмов, к самому его истоку и там
поднялся на гору, к которой стремился. Передо мной открылось светлое,
почти белое поле созревшего овса, колышущегося под ветром. На вершине горы
стояла деревянная вышка топографического маяка, а рядом была одинокая
липа, старая и раскидистая, как уютный дом, из тени которой куда не
посмотришь - одно только бескрайнее небо, а ни гор, ни горизонта не видно
- они остались где-то внизу, за краями колышущегося белого поля.
Там, под этой липой я встретил час полдня, а потом забрался по железным
скобам на деревянную вышку, где можно было стоять на шатких досках,
обозревая дали.
Здесь небо казалось ещ„ ближе, и я ликовал - меня не обмануло вчерашнее
предчувствие, и Марьина гора (а именно так называлось это место) очаровала
меня.
Потом, в последующие годы не раз е„ далекая вершина с одинокой липой,
видимая почти с любой точки на побережье, влекла меня к себя, обещая снова
и снова прикосновение к чувству бесконечности жизни и даря стремление к
свободе - к самой совершенной свободе, какая может быть в этом конечном
мире Солнца и Луны, конечном мире Сансары.
Несколько часов на вершине небесной горы прошли незаметно. По
незнакомой полевой дороге я спустился в село Пекари и пошел берегом
обратно в Канев на пристань - а здесь, в тени прибрежных холмов, мимо
ворот Каневского заповедника проходили, наверное все странники этих гор,
которые были и которые ещ„ будут...
Подойдя к источнику, текущему возле заповедника у самой дороги, я
увидел сидевших там с рюкзаками студентов-геологов, приехавших в
заповедник на практику. Один из них протянул мне кружку, чтобы я набрал
воды. В этот миг наши глаза встретились - все странники этих гор, которые
были и которые ещ„ будут...
В воскресный день на пристани было много пассажиров, устроивших давку,
но это не омрачало моего восторженного настроения, пока я ехал в "метеоре"
в Киев. Выйдя с причала, я сел на скамейку у трех старых толстых деревьев,
растущих возле речного вокзала, испытывая великое блаженство бытия. Выпив
бутылку пепси-колы, я медленно пошел набережной, а потом по лестнице на
гору, в сторону Софийского собора - небритый бродяга в грязных штанах,
потемневший от солнца, как темнеет кусок дерева, окатанный рекой и
выброшенный на берег, под яркий свет знойного лета. Пока я поднимался по
лестнице, держа в руке пустую бутылку, перед глазами вс„ стояло белое
поле, колышущееся под ветром, деревянная вышка и небо - одно только небо у
нас над головами...
Праморе Тетис
Осенью я снова попал в холмы возле Бабиной горы. В лесу на склонах
Вихи, недалеко от старой грунтовой дороги, я увидел зеленый вагончик на
колесах - железная труба над окном, а над крышей - вышка бурового станка
со связкой труб.
Это были геологи. Подойдя к ним, я назвался археологом, рассказал про
нашу экспедицию и завязал с ними знакомство. Получилось так, что несколько
дней я прожил вместе с ними в этом вагончике, потому что в палатке уже
было довольно холодно.
Рано утром я отправлялся на весь день бродить по холмам, возвращаясь
лишь к вечеру и принося мужикам из сельского магазина водку или консервы,
так что они меня считали за своего. Я ходил по бучацким лесам, где многие
места были для меня ещ„ неведомы, вс„ было новым и поэтому несколько дней
показались такими насыщенными и долгими, как будто прош„л месяц.
Все чаще и чаще шли дожди, шумя ночью по железной крыше вагончика, и
без остановки стучал дизель, ввинчивая бур все глубже и глубже в толщу
горы, чтобы вынуть на поверхность столбик то зелено-серого песка давно
исчезнувших морей, то тв„рдого зернистого песчаника или синевато-серой
глины.
По вечерам, когда опускалась темнота, я сидел у теплой железной печки,
пил чай с начальником отряда Васей, а в огне потрескивали грабовые дрова,
который я носил из леса. Дождь шумел по крыше, стекая по грязному оконному
стеклу, а бур все глубже и глубже уходит в основание горы. Казалось, что
так я сидел у печки всегда, и нет никакого "вчера", как нет никакого
"завтра" - зачем они, эти "вчера" и "завтра", если Великая Пустота
проникает повсюду - о, это вечно настоящее...
Геологи громко разговаривали, рассказывая анекдоты и какие-то скучные
житейские истории, а я их не слушал, глядя в огонь и разминая пальцами
кусочек древней красно-фиолетовой глины... В какой-то миг я почувствовал
свою причастность к морям давно минувших эпох - ведь для воображения время
не является преградой.
В следующие дни это настроение стало вс„ больше овладевать мной - я
ходил по влажным осенним лесам, мок под дождями, лазил по ярам, собирал
окаменелые раковины в Голубом Каньоне... Шумели над головой деревья, пахло
прелыми листьями и мхом, а в душе у меня вс„ ярче расцветал фантастический
образ праморя Тетис, прародины всех живых существ. Когда-то, сто миллионов
лет назад, это был огромный древний океан, тянувшийся с запада на восток
на десять тысяч километров, а сейчас вс„, что от него осталось - это
Средиземное, Черное и Каспийское моря.
Я вспоминал, как летом лежал на солнце на осыпях прибрежных обрывов -
зеленых песках того самого древнего океана, пересыпая их между пальцами.
Прозрачная волна, плещущая у ног и бесконечное водное пространство,
искрящееся под солнцем напоминали о теплом райском праморе, образ которого
мы носим в глубине души...
Когда лежишь на осыпающемся с обрыва серо-зеленом песке, нагревшемся на
солнце, прижавшись к нему всем телом, постепенно возникает чувство
растворения в ярком свете и в плеске волн и кажется, что душа сжимается в
точку размером с одну из этих зеленоватых песчинок. И тогда, может быть,
"меня" уже вообще нет...
"назавжди"...
А когда мое "я" растворится в этих осыпающихся песках вечности, в белом
солнце и ветре - тогда раскроется бездна времен и песчаный обрыв станет
берегом давно исчезнувших морей, шум прибоя которых можно теперь услышать
только в глубине души. И катящиеся с востока волны великого праокеана
будут с шорохом набегать на берег... Тогда мо„ "я" станет лишь волной в
этом прибое. Там, в том великом праморе бесформия, праокеане экстаза я
стану ничем и буду, наконец, во вс„м - в набегающих на песок волнах, в
белой морской пене и в искрящемся на волнах свете...
Этот фантастический образ стал особенно ярким сейчас, осенью, среди
сумрачных лесов и гор. В те дни я увл„кся чтением книги Криштофовича
"Палеоботаника" и повсюду носил е„ с собой в рюкзаке, рассматривая рисунки
растений древних геологических эпох - эоценовой пальмы Nipadita burtinii,
олеандров, гинкго и секвой, отпечатки ветвей которых можно найти в
серо-зеленом песчанике на обрывах Голубого каньона. А воображение рисовало
картины тропического океана и давно отшумевшего прибоя - как будто
откуда-то из глубины светило некое иное солнце, более яркое, чем
сегодняшнее; светило из тех древних эпох, где и небо было более синим, чем
сегодняшнее; и море более прозрачным, чем наши моря; и мир более
девственным чем этот, уже вдоль и поперек исхоженный неугомонными людьми.
Образ праморя влек меня всегда, присутствуя в детских мечтах,
эротических фантазиях и наркотических видениях как некий изначальный рай,
где переживается полнота бытия... Образ голубых вод изначального рая звал
к себе не только меня, но и многих бродяг западного мира - имена некоторых
из них известны, например Гоген или Стивенсон, уехавшие навсегда в Южные
моря. А сколько было тех, чьих им„н мы просто не знаем...
Видение изначального рая и фантастического праморя были скрыты в самой
глубине моего "я", на той грани, где и само "я" лишь появляется и где оно
потом снова исчезает. Ведь праокеан бесформия - вместилище всего; из него
возникают все формы проявленного мира и в нем они опять растворяются, а
само "Я" - всего лишь волна, зародившаяся где-то в его глубине, чтобы
потом извечно стремится возвратиться в этот праокеан.
Когда мы рождаемся в мир, выходя из материнской утробы, как из лона вод
первичного океана, утраченная безмятежность внутриутробного существования
младенца начинает восприниматься как потерянный рай, а сама материнская
утроба - как врата этого рая. Потом, на протяжении всей жизни, за
стремлением к наслаждению страсти и к наслаждению жизнью вообще
оказывается некое более глубокое стремление - вернуться в прозрачные воды
изначального рая... И, проникая в любимую женщину, мужчина стремится не
только символически вернуться в материнскую утробу, к безмятежному
существованию нерожденного младенца, но и еще дальше - в голубые воды
первичного праокеана, где исчезают границы индивидуальности и вс„ едино со
всем, где нет ни тебя, ни меня, и где всем нам суждено когда-нибудь
встретиться - катящиеся волны в том праокеане экстаза, который есть Альфа
и Омега, начало и конец всего.
Однако осенью 1984 года я ещ„ не знал этого, а был лишь бродягой на
дорогах Действительности, лежавшим на песке под бучацкой горой Лысухой и
переживавшим свое погружение в "праморе бесформия", в котором растворялось
и исчезало мо„ "я"... Что может влечь больше, чем этот таинственный миг,
когда собственные границы вдруг исчезают, а сознание, бывшее подобным
воде, налитой в чашку, вдруг обнаруживает, что оно вернулось к своему
первоистоку - тому морю, в котором стремятся исчезнуть и поглотиться все
реки земли...
Так прошла неделя, дожди прекратились, и в последний день накануне
отъезда была яркая солнечная погода. Пронзительная синева осенних небес,
прочерченная белыми полосами перистых облаков, раскинулась над желтеющими
лесами. В этот день меня не оставляло чувство, что пока я хожу по лесным
дорогам, они незаметно уводят меня из мира реального в фантастический мир
мечты и мифа - мир праморя Тетис.
Хотелось бы ещ„ остаться здесь, пока в сердце жило это вдохновляющее
состояние, но пришло время уезжать. Трехосный грузовик "Урал", меся грязь
лесных дорог, отвез меня в Канев. Машина остановилась у базара, где возле
входа баба продавала несколько красных осенних яблок, разложенных на
тряпочке. Я купил эти яблоки, а когда баба, видевшая, как я вылез из
кабины грузовика, спросила, откуда я приехал, я ответил: "Геолог я, бабо",
- настолько за эти дни я отожествился с железным вагончиком, бывшим мне
домом; с буром, погружавшимся в глубину горы и с разноцветными песками
давно исчезнувшего праморя Тетис, шорох прибоя которого пригрезился мне в
звуке осенних дождей.
Альфа и Омега
Прошла осень, настала зима и когда в конце февраля 1985 года
установилась морозная солнечная погода, мне снова захотелось оказаться
среди Волшебных Гор.
Поскольку в те дни кроме далеких гор мои мысли занимала еще и девушка
Таня, с которой я недавно познакомился, то я соблазнил е„ идеей совершить
зимний поход по льду в некое глухое село, где можно будет заночевать.
Вернее, не просто заночевать, а провести ночь... Наш роман, которому
суждено было длиться недолго, тогда только начинался, и это было, конечно
же, наиболее вдохновляющей частью путешествия и его целью. Меня
воодушевила идея зимой, в сильный мороз, провести с женщиной ночь на печи
в первобытной сельской хате, где пахнет сеном, а в тишине потрескивает
пламя свечи.
Приехав утром на автобусе в Переяслав, мы вышли на лед с радужно
переливавшимися кристаллами инея, образовавшимися на снегу безветренной
морозной ночью. Идти было легко, на поверхности льда лежал слой
смерзшегося снега, а в лицо светило солнце, уже довольно теплое в конце
зимы. Впереди на горизонте белели склоны гор, яркий свет блестел на снегу,
а над головой было морозное небо, темно-синее в зените и светлеющее по
краям до прозрачной космической голубизны. Голубой горизонт кольцом
охватывал собой весь мир, заполненный сиянием и холодом, а бесконечная
высота неба поражала воображение. Хотелось запрокинуть голову и
раствориться в безбрежности небес, в ярком солнечном свете, отражающемся
от полярной белизны заснеженного льда... Было что-то фантастическое,
запредельное и нереальное в этом хрупком зимнем пространстве белого снега
и голубого льда, пространстве прозрачности и чистоты, созданном неземным
холодом.
Достаточно первого дыхания весны, первого теплого ветра, и эта
прозрачность мира, влекущая и дух к такой же чистоте и ясности, быстро
исчезнет. Начнут таять снега, в лесах потекут ручьи, потянутся из дальних
стран стаи перелетных птиц, возвращаясь на родину; потом растет лед на
реке и среди пожухлой серой прошлогодней травы появятся первые цветы -
признаки наступление еще одной весны, как и каждая предыдущая весна,
обещающей что-то новое и неизвестное...
Мы шли довольно долго, почти весь короткий зимний день, временами
подкрепляясь печеньем, шоколадом и кофе. В начале нашего путешествия я
опасался, что моя спутница начнет ныть и капризничать, но Тане понравилось
идти по белой снежной равнине в голубую даль.
Солнце стало клониться к вечеру. Лиловыми стали горизонты и порозовел
край синего неба, а после долгого путешествия по льду в сердце зрело
чувство умиротворения, превращавшее и чашу сердца в нечто столь же
огромное, как купол небосвода, раскинувшийся над всей землей холодными и
прозрачными красками зари.
"Мы - фантастические существа в фантастическом мире" - вспыли в памяти
слова из книги Кастанеды.
Наконец мы оказались возле долины, лежащей между гор. Там, в
расположенном в ней селе, в те годы глухом и заброшенном, у нас была
возможность заночевать. Солнце зашло за холмы и с неба начал падать
сильный мороз. По тропинке мимо сугробов, наметенных февральскими вьюгами,
мы вскоре дошли до первых хат. Людей не было видно и только запах дыма
напоминал о том, что здесь кто-то есть.
После целого дня, проведенного на морозе, приятно было зайти в хату,
затопить печь и греть руки над быстро накаляющейся железной плитой. Таня
сидела у открытой дверцы печи. Красноватый свет садящегося солнца проник
через окно и коснулся ее лица, придавая ему некую загадочность. И когда я
смотрел на эту земную женщину, с которой мы были мало знакомы - женщину,
поддерживающую огонь в печи, как будто это действительно был алхимический
огонь - мне казалось, что сегодня, пусть на один день и одну ночь она
стала тем пустым зеркалом, в котором отражается моя мечта.
А вечерний свет, проникающий в хату через замерзшие окна, заполнил
собой все пространство комнаты, и последний красно-золотой луч солнца лег
на голубовато-белые стены. Отблеск красного огня в печи, гудение пламени и
близость женщины, с которой мы проделали сегодня длинный путь по льду, по
тайным зимним путям войдя никем не замеченными во владения ветра силы...
Казалось, что в этот вечерний миг прикоснулась к миру загадка. Поистине,
мы - фантастические существа в фантастическом мире...
Расстегнув куртку, я сидел на широкой деревянной лавке, прислонившись
спиной к постепенно нагревавшейся печи. Гудел огонь и если приложить руку
к теплым камням, можно было почувствовать в них едва заметную дрожь от
пламени. На столе из старых, почерневших досок стоял закипевший чайник,
была разложена всякая еда, которую мы принесли с собой, а последний
красный луч солнца озарял все это своим неправдоподобным сиянием... И
запах духов от волос женщины - в этой древней хате, где пахнет мышами,
сеном и дымом... какой странный контраст... поистине, пересечение двух
миров... ведь мы - фантастические существа в фантастическом мире...
Я пил из горячей железной кружки чай, а она не пила, а только смотрела
на свою чашку, на поднимающийся из нее пар, озаренный закатным красным
светом, и едва заметно улыбалась, так что невозможно было понять -
действительно ли это улыбка, или только загадка...
Солнце село за гору, вечер быстро угас и небо стало совсем темным. Мы
вышли во двор, постояв в снегу у старой кривой яблони, глядя на мерцающие
всеми цветами радуги морозные звезды и говоря о чем-то пустом и милом, о
ч„м обычно говорят в таких случаях мужчина и женщина. Холодало, и Млечный
Путь с мириадами роящихся звезд, яркий и отчетливый, поднимался из-за
горы, прочерчивая собой все небо, а другой его край таял в серебристом
зареве восходящей луны.
Замерзнув, мы пошли обратно в дом, где уже было довольно тепло. Я
подкинул побольше дров и мы полезли на печь, где в дальнем углу горела
свеча. Там между нами и произошло то, ради чего мы сюда шли через
бесконечную ледяную равнину - шли в голубую даль, во владения ветра силы.
О, эта старая как мир игра вечности - пустое зеркало и безличный,
бесформенный, подобный великому древнему океану поток жизненной силы,
заключенный в теле женщины... Та игра, в которую могут играть только
двое...
"Я есть Альфа и Омега, начало и конец..."
Давно догорела свеча. Лежа без сна и смотря в темноту, я слушал звук
ветра, шумящего над крышей и потрескивание углей в печи, вспоминая строки
Богдана Антонича:
"Лежиш на хутрi ночi тепла й вiрна
Мудре коло життя завершене
За смерть сильнiше лиш кохання..."
Вот сейчас мы лежим с этой женщиной на печи, вдали от города и
привычного мира, в этом чужом доме, где мы оказались по воле случая...
Завтра мы уйдем отсюда, а послезавтра, может быть, наши судьбы расплетутся
так же легко, как и сплелись, и останется в душе только примарний
срiблистий слiд, вабливий, як слiд вiд далеко… зiрки... Ведь путь - это
свобода.
Тихо, чтобы не разбудить свою спутницу, я слез с печи и прошел к окну.
Внизу, на полу было гораздо холоднее. Окно слабо светилось от лунного
света, и тонко свистел ветер в едва заметной щели у края стекла. Виднелись
большие звезды, ставшие к середине ночи еще ярче. Мое внимание привлек
шорох. Снаружи окно было до половины заложено сеном, и в этом сене возился
какой-то маленький звер„к. Я зажег тусклый фонарик и посветил через
полузамерзшее окно. Между сеном и стеклом сидела мышь, ослепленная светом,
и таращила на меня черные бусинки глаз.
Где-то в небе возник гул самолета и проник через стены в хату - далекий
и сильный, он долго тянулся, медленно проходя через весь небосвод... как
Млечный Путь. В этом звуке мне вдруг открылось мгновение такой
безбрежности, такой бесконечности жизни... Казалось, в этом миге было вс„
- прошлое и будущее, весь мир... Альфа и Омега, начало и конец...
Ничто не закончено, и путь вс„ так же простирается передо мной без
конца. И может быть, он ведет гораздо дальше, чем я могу себе представить.
Ведь мы - фантастические существа в фантастическом мире.
Сказки Настоящего
В начале апреля 1985 года, впервые после долгой, холодной зимы я вылез
из кузова попутной машины в селе Студенец. Асфальт закончился и передо
мной была грунтовая дорога с телефонными столбами, идущая через поля. Я
попал сюда в первый раз, и казалось, что дорога уводит в неизвестное.
Снова я был в царстве Настоящего - того настоящего, вкус которого
стремился почувствовать на полевых дорогах, убегая из города от своих
друзей и подруг, от всех тех развлечений, которые были свойственны моему
поколению. Ведь однажды вкус настоящего посетил меня на дорогах Великого
Полдня в образе призрачной тени - что мне теперь до пустого
времяпровождения моих сверстников.
И вот, вкус настоящего, этот вкус реальности опять был вокруг меня, был
во вс„м - в шорохе серой прошлогодней травы, в запахе недавно оттаявшей
земли, в криках птиц, шуме ветра, в облезшей зеленой краске на бортах
грузовика, в котором я приехал сюда из Канева, и в сером, выцветшем от
времени рукаве моего ватника.
Таинственным дыханием, странным и призрачным дуновением этот вкус
реальности пронизывал весь мир, превращая поля, дороги и селения в
фантастическую реальность - владения ветра силы...
Через час я уже был на берегу неподал„ку от Бабиной горы. В чистом небе
сверкало солнце и ослепительным светом были залиты песчаные обрывы. Синяя
поверхность воды, по весеннему прозрачной, уходила до самого горизонта,
где терялась в белесой дымке. Оттуда слышались похожие на хохот крики
больших чаек, над нагревшимися склонами холма иногда пролетали
проснувшиеся после зимнего сна мухи и шмели, а у тропинки, среди серой
прошлогодней травы, выросли первые желтые цветы. Пахло землей и еще
чем-то, чем пахнет на берегу большой реки только весной, когда растаял л„д
- влекущим и манящим, как призрак грядущего лета...
После зимы вода стояла низко и вдоль берега тянулась полоса песка
шириной метров двадцать, по которой можно было идти, как по дороге. Этот
песчаный берег, на котором еще не было ни одного следа человека, а лишь
местами лежали остатки льдин, тянулся направо и налево и звал отправиться
по нему куда-то далеко...
Идти, не останавливаясь, греясь в свете весеннего солнца... в голубую
даль.
Сидя на песке под обрывом, я бесцельно перебирал обломки зеленоватого
песчаника, находя иногда в них обломки древних окаменевших раковин Exogyra
Ardita и вспоминая, как в прошлом году в осенних лесах меня посетил образ
праморя Тетис - голубые воды изначального рая и свет солнц всех
миллионолетий...
Зеленый песок, осыпающийся со склона, был теплым от солнца, и медленно
текли с обрыва струйки песчинок... без начала и без конца... Закрыв глаза,
я слушал плеск волн - хотелось забыть обо всем, погрузиться в этот мир и
раствориться в нем... чтобы унесли за собой волны праморя Тетис...
Над рекой подул ветер, в ярком свете солнца забле
...Поділитися у соцмережах
