Жанр: Философия
Собрание сочинений
... не знает, бессмертна ли душа, и не может этого
доказать.
Вот, сколько помнится, то, что ты сказал, Кебет. Я повторяю это нарочно,
чтобы ничего не пропустить и чтобы ты мог что-нибудь прибавить или убавить,
если пожелаешь.
А Кебет в ответ:
¬ Нет, Сократ, сейчас я ничего не хочу ни убавлять, ни прибавлять. Это все,
что я сказал.
Сократ задумался и надолго умолк. Потом начал так:
¬ Не простую задачу задал ты, Кебет. Чтобы ее решить, нам придется
исследовать причину рождения и разрушения в целом. И если ты не против, я
расскажу тебе о том, что приключилось со мной во время такого исследования.
Если что из этого рассказа покажется тебе полезным, ты сможешь использовать
это для подкрепления твоих взглядов.
¬ Конечно, я не против, ¬ ответил Кебет.
[Аргумент четвертый: теория души как эйдоса жизни]
¬ Тогда послушай. В молодые годы, Кебет, у меня была настоящая страсть к
тому виду мудрости, который называют познанием природы. Мне представлялось
чем-то возвышенным знать причины каждого явления ¬ почему что рождается,
почему погибает и почему существует. И я часто бросался из крайности в
крайность и вот какого рода вопросы задавал себе в первую очередь: когда
теплое и холодное вызывают гниение, не тогда ли как судили некоторые,
образуются живые существа? Чем мы мыслим ¬ кровью, воздухом или огнем? Или
же ни тем, ни другим и ни третьим, а это наш мозг вызывает чувство слуха, в
зрения, и обоняния, а из них возникают память и представление, а из памяти
и представления, когда они приобретут устойчивость, возникает знание?
Размышлял я и о гибели всего этого, и о переменах, которые происходят в
небе и на Земле, и вс¦ для того, чтобы в конце концов счесть себя
совершенно непригодным к такому исследованию. Сейчас я приведу тебе
достаточно веский довод. До тех пор я кое-что знал ясно ¬ так казалось и
мне самому, и остальным, ¬ а теперь, из-за этих исследований, я
окончательно ослеп и утратил даже то знание, что имел прежде, ¬ например,
среди многого прочего перестал понимать, почему человек растет. Прежде я
думал, что это каждому ясно: человек растет потому, что ест и пьет. Мясо
прибавляется к мясу, кости ¬ к костям, и так же точно, по тому же правилу,
всякая часть [пищи] прибавляется к родственной ей части человеческого тела
и впоследствии малая величина становится большою. Так малорослый человек
делается крупным. Вот как я думал прежде. Правильно, по-твоему, или нет?
¬ По-моему, правильно, ¬ сказал Кебет.
¬ Или еще. Если высокий человек, стоя рядом с низкорослым, оказывался
головою выше, то никаких сомнений это у меня не вызывало. И два коня рядом
¬ тоже. Или еще нагляднее: десять мне казалось больше восьми потому, что к
восьми прибавляется два, а вещь в два локтя длиннее вещи в один локоть
потому, что превосходит ее на половину собственной длины.
¬ Ну, хорошо, а что ты думаешь обо всем этом теперь? ¬ спросил Кебет.
¬ Теперь, клянусь Зевсом, ¬ сказал Сократ, ¬ я далек от мысли, будто знаю
причину хотя бы одной из этих вещей. Я не решаюсь судить даже тогда, когда
к единице прибавляют единицу, ¬ то ли единица, к которой прибавили другую,
стала двумя, то ли прибавляемая единица и та, к которой прибавляют, вместе
становятся двумя через прибавление одной к другой. Пока каждая из них была
отдельно от другой, каждая оставалась единицей и двух тогда не
существовало, но вот они сблизились, и я спрашиваю себя: в этом ли именно
причина возникновения двух ¬ в том, что произошла встреча, вызванная
взаимным сближением? И если кто разделяет единицу, я не могу больше верить,
что двойка появляется именно по этой причине ¬ через разделение, ибо тогда
причина будет как раз противоположной причине образования двух: только что
мы утверждали, будто единицы взаимно сближаются и прибавляются одна к
другой, а теперь говорим, что одна от другой отделяется и отнимается! И я
не могу уверить себя, будто понимаю, почему и как возникает единица или что
бы то ни было иное ¬ почему оно возникает, гибнет или существует. Короче
говоря, этот способ исследования мне решительно не нравится, и я выбираю
себе наугад другой.
Но однажды мне кто-то рассказал, как он вычитал в книге Анаксагора, что
всему в мире сообщает порядок и всему служит причиной Ум; и эта причина мне
пришлась по душе, я подумал, что это прекрасный выход из затруднений, если
всему причина ¬ Ум. Я решил, что если так, то Ум-устроитель должен
устраивать все наилучшим образом и всякую вещь помещать там, где ей всего
лучше находиться. И если кто желает отыскать причину, по которой что-либо
рождается, гибнет или существует, ему следует выяснить, как лучше всего
этой вещи существовать, действовать или самой испытывать какое-либо
воздействие. Исходя из этого рассуждения, человеку не нужно исследовать ни
в себе, ни в окружающем ничего иного, кроме самого лучшего и самого
совершенного. Конечно, он непременно должен знать и худшее, ибо знание
лучшего и знание худшего ¬ это одно и то же знание. Рассудивши так, я с
удовольствием думал, что нашел в Анаксагоре учителя, который откроет мне
причину бытия, доступную моему разуму, и прежде всего расскажет, плоская ли
Земля или круглая, а рассказавши, объяснит необходимую причину ¬ сошлется
на самое лучшее, утверждая, что Земле лучше всего быть именно такой, а не
какой-нибудь еще. И если он скажет, что Земля находится в центре [мира],
объяснит, почему ей лучше быть в центре. Если он откроет мне все это, думал
я, я готов не искать причины иного рода. Да, я был готов спросить у него
таким же образом о Солнце, Луне и звездах ¬ о скорости их движения
относительно друг друга, об их поворотах и обо всем остальном, что с ними
происходит: каким способом каждое из них действует само или подвергается
воздействию. Я ни на миг не допускал мысли, что, назвавши их устроителем
Ум, Анаксагор может ввести еще какую-то причину помимо той, что им лучше
всего быть в таком положении, в каком они и находятся. Я полагал, что,
определив причину каждого из них и всех вместе, он затем объяснит, что
всего лучше для каждого и в чем их общее благо. И эту свою надежду я не
отдал бы ни за что! С величайшим рвением принялся я за книги Анаксагора,
чтобы поскорее их прочесть и поскорее узнать, что же всего лучше и что
хуже.
Но с вершины изумительной этой надежды, друг Кебет, я стремглав полетел
вниз, когда, продолжая читать, увидел, что Ум у него остается без всякого
применения и что порядок вещей вообще не возводится ни к каким причинам, но
приписывается ¬ совершенно нелепо ¬ воздуху, эфиру, воде и многому иному.
На мой взгляд, это все равно, как если бы кто сперва объявил, что всеми
своими действиями Сократ обязан Уму, а потом, принявшись объяснять причины
каждого из них в отдельности, сказал: "Сократ сейчас сидит здесь потому,
что его тело состоит из костей и сухожилий и кости твердые и отделены одна
от другой сочленениями, а сухожилия могут натягиваться и расслабляться и
окружают кости ¬ вместе с мясом и кожею, которая все охватывает. И так как
кости свободно ходят в своих суставах, сухожилия, растягиваясь и
напрягаясь, позволяют Сократу сгибать ноги и руки. Вот по этой-то причине
он и сидит теперь здесь, согнувшись". И для беседы нашей можно найти
сходные причины ¬ голос, воздух, слух и тысячи иных того же рода,
пренебрегши истинными причинами ¬ тем, что, раз уж афиняне почли за лучшее
меня осудить, я в свою очередь счел за лучшее сидеть здесь, счел более
справедливым остаться на месте и понести то наказание, какое они назначат.
Да, клянусь собакой, эти жилы и эти кости уже давно, я думаю, были бы
где-нибудь в Мегарах или в Беотии, увлеченные ложным мнением о лучшем, если
бы я не признал более справедливым и более прекрасным не бежать и не
скрываться, но принять любое наказание, какое бы ни назначило мне
государство.
Нет, называть подобные вещи причинами ¬ полная бессмыслица. Если бы кто
говорил, что без всего этого ¬ без костей, сухожилий и всего прочего, чем я
владею, ¬ я бы не мог делать то, что считаю нужным, он говорил бы верно. Но
утверждать, будто они причина всему, что я делаю, и в то же время что в
данном случае я повинуюсь Уму, а не сам избираю наилучший образ действий,
было бы крайне необдуманно. Это значит не различать между истинной причиной
и тем, без чего причина не могла бы быть причиною. Это последнее толпа, как
бы ощупью шаря в потемках, называет причиной ¬ чуждым, как мне кажется,
именем. И вот последствия: один изображает Землю недвижно покоящейся под
небом и окруженною неким вихрем, для другого она что-то вроде мелкого
корыта, поддерживаемого основанием из воздуха, но силы, которая наилучшим
образом устроила все так, как оно есть сейчас, ¬ этой силы они не ищут и
даже не предполагают за нею великой божественной мощи. Они надеются в один
прекрасный день изобрести Атланта, еще более мощного и бессмертного,
способного еще тверже удерживать все на себе, и нисколько не предполагают,
что в действительности все связуется и удерживается благим и должным. А я с
величайшей охотою пошел бы в учение к кому угодно, лишь бы узнать и понять
такую причину. Но она не далась мне в руки, я и сам не сумел ее отыскать, и
от других ничему не смог научиться, и тогда в поисках причины я снова
пустился в плавание. Хочешь, я расскажу тебе, Кебет, о моих стараниях?
¬ Очень хочу! ¬ отвечал Кебет.
¬ После того, ¬ продолжал Сократ, ¬ как я отказался от исследования бытия,
я решил быть осторожнее, чтобы меня не постигла участь тех, кто наблюдает и
исследует солнечное затмение. Иные из них губят себе глаза, если смотрят
прямо на Солнце, а не на его образ в воде или еще в чем-нибудь подобном, ¬
вот и я думал со страхом, как бы мне совершенно не ослепнуть душою,
рассматривая вещи глазами и пытаясь коснуться их при помощи того или иного
из чувств. Я решил, что надо прибегнуть к отвлеченным понятиям и в них
рассматривать истину бытия, хотя уподобление, которым я при этом пользуюсь,
в чем-то, пожалуй, и ущербно. Правда, я не очень согласен, что тот, кто
рассматривает бытие в понятиях, лучше видит его в уподоблении, чем если
рассматривать его в осуществлении. Как бы там ни было, именно этим путем
двинулся я вперед, каждый раз полагая в основу понятие, которое считал
самым надежным; и то, что, как мне кажется, согласуется с этим понятием, я
принимаю за истинное ¬ идет ли речь о причине или о чем бы то ни было ином,
¬ а что не согласно с ним, то считаю неистинным. Но я хочу яснее высказать
тебе свою мысль. Мне кажется, ты меня еще не понимаешь.
¬ Да, клянусь Зевсом, ¬ сказал Кебет. ¬ Не совсем.
¬ Но ведь я не говорю ничего нового, а лишь повторяю то, что говорил всегда
¬ и ранее, и только что в нашей беседе. Я хочу показать тебе тот вид
причины, который я исследовал, и вот я снова возвращаюсь к уже сто раз
слышанному и с него начинаю, полагая в основу, что существует прекрасное
само по себе, и благое, я великое, и все прочее. Если ты согласишься со
мною и признаешь, что так оно и есть, я надеюсь, это позволит мне открыть и
показать тебе причину бессмертия души.
¬ Считай, что я согласен, и иди прямо к цели, ¬ отвечал Кебет.
¬ Посмотри же, примешь ли ты вместе со мною и то, что за этим следует. Если
существует что-либо прекрасное помимо прекрасного самого по себе, оно, мне
кажется, не может быть прекрасным иначе, как через причастность прекрасному
самому по себе. Так же я рассуждаю и во всех остальных случаях. Признаешь
ты эту причину?
¬ Признаю.
¬ Тогда я уже не понимаю и не могу постигнуть иных причин, таких мудреных,
и, если мне говорят, что такая-то вещь прекрасна либо ярким своим цветом,
либо очертаниями, либо еще чем-нибудь в таком же роде, я отметаю все эти
объяснения, они только сбивают меня с толку. Просто, без затей, может быть
даже слишком бесхитростно, я держусь единственного объяснения: ничто иное
не делает вещь прекрасною, кроме присутствия прекрасного самого по себе или
общности с ним, как бы она ни возникла. Я не стану далее это развивать, и
настаиваю лишь на том, что все прекрасные вещи становятся прекрасными через
прекрасное [само по себе]. Надежнее ответа нельзя, по-моему, дать ни себе,
ни кому другому. Опираясь на него, я ужа не оступлюсь. Да, я надежно
укрылся от опасностей, сказавши себе и другим, что прекрасное становится
прекрасным благодаря прекрасному. И тебе тоже так кажется?
¬ Да.
¬ И стало быть, большие вещи суть большие и бо'льшие суть бо'льшие
благодаря большому [самому по себе], а меньшие ¬ благодаря малому?
¬ Да.
¬ И значит, если бы тебе сказали, что один человек головою больше другого,
а другой головою меньше, ты не принял бы этого утверждения, но решительно
бы его отклонил, заявивши так: "Я могу сказать лишь одно ¬ что всякая вещь,
которая больше другой вещи, такова лишь благодаря большому, то есть она
становится больше благодаря большому, а меньшее становится меньшим лишь
благодаря малому, то есть малое делает его меньшим". А если бы ты признал,
что один человек головою больше, а другой меньше, тебе пришлось бы, я
думаю, опасаться, как бы не встретить возражения: прежде всего в том, что
большее у тебя есть большее, а меньшее ¬ меньшее по одной и той же причине,
а затем и в том, что большее делает большим малое, ¬ ведь голова-то мала! А
быть большим благодаря малому ¬ это уж диковина! Ну что, не побоялся бы ты
таких возражений?
¬ Побоялся бы, ¬ отвечал Кебет со смехом.
¬ Стало быть, ¬ продолжал Сократ, ¬ ты побоялся бы утверждать, что десять
больше восьми на два и по этой причине превосходит восемь, но сказал бы,
что десять превосходит восемь количеством и через количество? И что вещь в
два локтя больше вещи в один локоть длиною, но не на половину собственного
размера? Ведь и здесь приходится опасаться того же самого.
¬ Совершенно верно.
¬ Пойдем дальше. Разве не остерегся бы ты говорить, что, когда прибавляют
один к одному, причина появления двух есть прибавление, а когда разделяют
одно ¬ то разделение? Разве ты не закричал бы во весь голос, что знаешь
лишь единственный путь, каким возникает любая вещь, ¬ это ее причастность
особой сущности, которой она должна быть причастна, и что в данном случае
ты можешь назвать лишь единственную причину возникновения двух ¬ это
причастность двойке. Вс¦, чему предстоит сделаться двумя, должно быть
причастно двойке, а чему предстоит сделаться одним ¬ единице. А всяких
разделений, прибавлений и прочих подобных тонкостей тебе даже и касаться не
надо. На эти вопросы пусть отвечают те, кто помудрее тебя, ты же, боясь,
как говорится, собственной тени и собственного невежества, не расставайся с
надежным и верным основанием, которое мы нашли, и отвечай соответственно.
Если же кто ухватится за само основание, ты не обращай на это внимания и не
торопись с ответом, пока не исследуешь вытекающие из него следствия и не
определишь, в лад или не в лад друг другу они звучат. А когда потребуется
оправдать само основание, ты сделаешь это точно таким же образом ¬ положишь
в основу другое, лучшее в сравнении с первым, как тебе покажется, и так до
тех пор, пока не достигнешь удовлетворительного результата. Но ты не
станешь все валить в одну кучу, рассуждая разом и об исходном понятии, и о
его следствиях, как делают завзятые спорщики: ведь ты хочешь найти
подлинное бытие, а среди них, пожалуй, ни у кого нет об этом ни речи, ни
заботы. Своею премудростью они способны все перепутать и замутить, но при
этом остаются вполне собою довольны. Ты, однако ж, философ и потому, я
надеюсь, поступишь так, как я сказал.
¬ Ты совершенно прав, ¬ в один голос откликнулись Симмий и Кебет.
Эхекрат. Клянусь Зевсом, Федон, иначе и быть не могло! Мне кажется, Сократ
говорил изумительно ясно, так что впору понять и слабому уму.
Федон. Верно, Эхекрат, все, кто был тогда подле него, так и решили.
Эхекрат. Вот и мы тоже, хоть нас там и не было, и мы лишь сейчас это
слышим. А о чем шла беседа после этого?
Федон. Помнится, когда Симмий и Кебет с ним согласились и признали, что
каждая из идей существует и что вещи в силу причастности к ним получают их
имена, после этого Сократ спросил:
¬ Если так, то, говоря, что Симмий больше Сократа и меньше Федона, ты
утверждаешь, что в Симмий есть и большое и малое само по себе разом. Верно?
¬ Верно.
¬ Но ты, конечно, согласен со мною, что выражение "Симмий выше Сократа"
полностью истине не соответствует? Ведь Симмий выше не потому, что он
Симмий, не по природе своей, но через то большое, которое в н¦м есть. И
выше Сократа он не потому, что Сократ ¬ это Сократ, а потому, что Сократ
причастен малому ¬ сравнительно с большим, которому причастен Симмий.
¬ Правильно.
¬ И ниже Федона он не потому, что Федон ¬ это Федон, а потому, что
причастен малому сравнительно с большим, которому причастен Федон?
¬ Да, это так.
¬ Выходит, что Симмия можно называть разом и маленьким, и большим по
сравнению с двумя другими: рядом с великостью одного он ставит свою
малость, а над малостью второго воздвигает собственную великость.
Тут Сократ улыбнулся и заметил:
¬ Видно, я сейчас заговорю как по писаному. Но как бы там ни было, а говорю
я, сдается мне, дело.
Кебет подтвердил.
¬ Цель же моя в том, ¬ продолжал Сократ, ¬ чтобы ты разделил мой взгляд.
Мне кажется, не только большое никогда не согласится быть одновременно и
большим и малым, но и большое в нас никогда на допустит и не примет малого,
не пожелает оказаться меньше другого. Но в таком случае одно из двух: либо
большое отступает и бежит, когда приблизится его противник ¬ малое, либо
гибнет, когда противник подойдет вплотную. Ведь, оставаясь на месте и
принявши малое, оно сделается иным, чем было раньше, а именно этого оно и
не хочет. Вот, например, я принял и допустил малое, но остаюсь самим собою
¬ я прежний Сократ, маленький, тогда как то, большое, не смеет быть малым,
будучи большим. Так же точно и малое в нас никогда не согласится стать или
же быть большим, и вообще ни одна из противоположностей, оставаясь тем, что
она есть, не хочет ни превращаться в другую противоположность, ни быть ею,
но либо удаляется, либо при этом изменении гибнет.
¬ Да, ¬ сказал Кебет, ¬ мне кажется, что именно так оно и есть.
Услыхав это, кто-то из присутствовавших ¬ я уже не помню точно кто ¬
сказал:
¬ Ради богов, да ведь мы раньше сошлись и согласились как раз на обратном
тому, что говорим сейчас! Разве мы не согласились, что из меньшего
возникает большее, а из большего меньшее и что вообще таково происхождение
противоположностей ¬ из противоположного? А теперь, сколько я понимаю, мы
утверждаем, что так никогда не бывает!
Сократ обернулся, выслушал и ответил так:
¬ Ты смело напомнил! Но ты не понял разницы между тем, что говорится теперь
и говорилось тогда. Тогда мы говорили, что из противоположной вещи
рождается противоположная вещь, а теперь ¬ что сама противоположность
никогда не перерождается в собственную противоположность ни в нас, ни в
природе. Тогда, друг, мы говорили о вещах, несущих в себе противоположное,
называя их именами этих противоположностей, а теперь о самих
противоположностях, присутствие которых дает имена вещам: это они,
утверждаем мы теперь, никогда не соглашаются возникнуть одна из другой.
Тут он взглянул на Кебета и прибавил:
¬ Может быть, и тебя, Кебет, смутило что-нибудь из того, что высказал он?
¬ Нет, ¬ отвечал Кебет, ¬ нисколько. Но я не стану отрицать, что многое
смущает и меня.
¬ Значит, мы согласимся без всяких оговорок, что противоположность никогда
не будет противоположна самой себе?
¬ Да, без малейших оговорок.
¬ Теперь взгляни, согласишься ли ты со мною еще вот в каком вопросе. Ты
ведь называешь что-либо холодным или горячим?
¬ Называю.
¬ И это то же самое, что сказать "снег" и "огонь"?
¬ Нет, конечно, клянусь Зевсом!
¬ Значит, горячее ¬ это иное, чем огонь, и холодное ¬ иное, чем снег?
¬ Да.
¬ Но ты, видимо, понимаешь, что никогда снег (как мы сейчас только
говорили), приняв горячее, уже не будет тем, чем был прежде, ¬ снегом, и
вместе с тем горячим: когда горячее приблизится, он либо отступит перед
ним, либо погибнет.
¬ Совершенно верно.
¬ Равным образом ты, видимо, понимаешь, что огонь, когда приближается
холодное, либо сходит с его пути, либо же гибнет: он и не хочет и не в
силах, принявши холод, быть тем, чем был прежде, ¬ огнем, и, вместе,
холодным.
¬ Да, это так.
¬ Значит, в иных из подобных случаев бывает, что одно и то же название
сохраняется на вечные времена не только за самой идеей, но и за чем-то
иным, что не есть идея, но обладает ее формою во все время своего
существования. Сейчас, я надеюсь, ты яснее поймешь, о чем я говорю.
Нечетное всегда должно носить то имя, каким я его теперь обозначаю, или не
всегда?
¬ Разумеется, всегда.
¬ Но одно ли оно из всего существующего ¬ вот что я хочу спросить, ¬ или же
есть еще что-нибудь: хоть оно и не то же самое, что нечетное, все-таки
кроме своего особого имени должно всегда называться нечетным, ибо по
природе своей неотделимо от нечетного? То, о чем я говорю, видно на многих
примерах, и в частности на примере тройки. Поразмысли-ка над числом "три".
Не кажется ли тебе, что его всегда надо обозначать и своим названием, и
названием нечетного, хотя нечетное и не совпадает с тройкой? Но такова уж
природа и тройки, и пятерки, и вообще половины всех чисел, что каждое из
них всегда нечетно и все же ни одно полностью с нечетным не совпадает.
Соответственно два, четыре и весь другой ряд чисел всегда четны, хотя
полностью с четным ни одно из них не совпадает. Согласен ты со мною или
нет?
¬ Как не согласиться! ¬ отвечал Кебет.
¬ Тогда следи внимательнее за тем, что я хочу выяснить. Итак, по-видимому,
не только все эти противоположности не принимают друг друга, но и все то,
что не противоположно друг другу, однако же постоянно несет в себе
противоположности, как видно, не принимает той идеи, которая противоположна
идее, заключенной в нем самом, но, когда она приближается, либо гибнет,
либо отступает перед нею. Разве мы не признаем, что число "три" скорее
погибнет и претерпит все, что угодно, но только не станет, будучи тремя,
ч¦тным?
¬ Несомненно, признаем, ¬ сказал Кебет.
¬ Но между тем два не противоположно трем?
¬ Нет, конечно.
¬ Стало быть, не только противоположные идеи не выстаивают перед натиском
друг друга, но существует и нечто другое, не выносящее сближения с
противоположным?
¬ Совершенно верно.
¬ Давай определим, что это такое, если сможем?
¬ Очень хорошо.
¬ Не то ли это, Кебет, что, овладев вещью, заставляет ее принять не просто
свою собственную идею, но [идею] того, что всегда противоположно тому, [чем
оно овладевает]?
¬ Как это?
¬ Так, как мы только что говорили. Ты же помнишь, что всякая вещь, которою
овладевает идея троичности, есть непременно и три, и нечетное.
¬ Отлично помню.
¬ К такой вещи, утверждаем мы, никогда не приблизится идея, противоположная
той форме, которая эту вещь создает.
¬ Верно.
¬ А создавала ее форма нечетности?
¬ Да.
¬ И противоположна ей идея четности?
¬ Да.
¬ Стало быть, к трем идея четности никогда не приблизится.
¬ Да, никогда.
¬ У трех, скажем мы, нет доли в четности.
¬ Нет.
¬ Стало быть, три лишено четности.
¬ Да.
¬ Я говорил, что мы должны определить, что, не будучи противоположным
чему-то иному, все же не принимает этого как противоположного. Вот,
например, тройка: она не противоположна четному и тем не менее не принимает
его, ибо привносит нечто всегда ему противоположное. Равным образом двойка
привносит нечто противоположное нечетности, огонь ¬ холодному и так далее.
Теперь гляди, не согласишься ли ты со следующим определением: не только
противоположное не принимает противоположного, но и то, что привносит нечто
противоположное в другое, приближаясь к нему, никогда не примет ничего
сугубо противоположного тому, что оно привносит. Вспомни-ка еще разок (в
этом нет вреда ¬ слушать несколько раз об одном и том же): пять не примет
идеи четности, а десять, удвоенное пять, ¬ идеи нечетности. Разумеется, это
¬ десятка, ¬ хоть сама и не имеет своей противоположности, вместе с тем
идеи нечетности не примет. Так же ни полтора, ни любая иная дробь того же
рода не примет идеи целого, ни треть, как и все прочие подобные ей дроби.
Надеюсь, ты поспеваешь за мною и разделяешь мой взгляд.
¬ Да, ¬ разделяю, и с величайшей охотой! ¬ сказал Кебет.
¬ Тогда вернемся к началу. Только теперь, пожалуйста, отвечай мне не так,
как я спрашиваю, но подражая мне. Дело в том, что помимо прежнего надежного
ответа я усмотрел по ходу нашего рассуждения еще и другую надежность. Если
бы ты спросил меня, что должно появиться в теле, чтобы оно стало теплым, я
бы уже не дал того надежного, но невежественного ответа, не сказал бы, что
теплота, но, наученный нашим рассуждением, ответил бы потоньше ¬ что огонь.
И если ты спросишь, от чего тело становится недужным, не скажу, что от
недуга, но ¬ от горячки. Подобным же образом, если ты спросишь меня, что
должно появиться в числе, чтобы оно сделалось нечетным, я отвечу, что не
нечетность, но единица. Ну и так далее. Теперь ты достаточно ясно
понимаешь, что я имею в виду?
¬ Вполне достаточно.
¬ Тогда отвечай: что должно появиться в теле, чтобы оно было живым?
¬ Душа, ¬ сказал Кебет.
¬ И так бывает всегда.
¬ А как может быть иначе? ¬ спросил тот.
¬ Значит, чем бы душа ни овладела, она всегда привносит в это жизнь?
¬ Да, верно.
¬ А есть ли что-нибудь противоположное жизни или нет?
¬ Есть.
¬ Что же это?
¬ Смерть.
¬ Но ¬ в этом мы уже согласились ¬ душа никогда не примет противоположного
тому, что всегда привносит сама?
¬ Без всякого сомнения! ¬ отвечал Кебет.
¬ Что же выходит? Как мы сейчас назвали то, что не принимает идеи четного?
¬ Нечетным.
¬ А не принимающее справедливости и то, что никогда не примет искусности?
¬ Одно ¬ неискусным, другое ¬ несправедливым.
¬ Прекрасно. А то, что не примет смерти, как мы назовем?
¬ Бессмертным.
¬ Но ведь душа не принимает смерти?
¬ Нет.
¬ Значит, душа бессмертна?
¬ Бессмертна, ¬ сказал Кебет.
¬ Прекрасно. Будем считать, что это доказано? Или как по-твоему?
¬ Доказан
...Закладка в соц.сетях
