Жанр: Философия
Собрание сочинений
... по искусству речи, они плуты и только скрывают, что
отлично знают человеческую душу. Так что пока они не станут говорить и
писать именно этим способом, мы не поверим им, что их руководства написаны
по правилам искусства.
Федр. Какой способ ты имеешь в виду?
Сократ. Здесь нелегко подобрать точные выражения, но я хочу указать, как
надо писать, чтобы это, на сколько возможно, было сделано по правилам
искусства.
Федр. Так укажи.
Сократ. Поскольку сила речи заключается в воздействии на душу, тому, кто
собирается стать оратором, необходимо знать, сколько видов имеет душа: их
столько-то и столько-то, они такие-то и такие-то, поэтому слушатели бывают
такими-то и такими-то. Когда это должным образом разобрано, тогда
устанавливается, что есть столько-то и столько-то видов речей и каждый из
них та кой-то. Таких-то слушателей по такой-то причине легко убедить в
том-то и том-то такими-то речами, а такие-то потому-то и потому-то с трудом
поддаются убеждению. Кто достаточно все это продумал, тот затем наблюдает,
как это осуществляется и применяется на деле, причем он должен уметь остро
воспринимать и прослеживать, иначе он не прибавит ничего к тому, что он еще
раньше слышал, изучая красноречие. Когда же он будет способен определять,
какими речами какой человек даст себя убедить, тогда при встрече с таким
человеком он сможет распознать его и дать себе отчет, что вот как раз тот
человек и та природа, о которой прежде шла речь. Теперь она на самом деле
предстала перед ним, и к ней надо вот так применить такие-то речи, чтобы
убедить ее в том-то. .Сообразив все это, он должен учесть время, когда ему
удобнее говорить, а когда и воздержаться: все изученные им виды речей -
сжатую речь, или жалостливую, или возбуждающую - ему следует применять
вовремя и кстати: только тогда, и никак не ранее, его искусство будет
разработано прекрасно и совершенно. Если же, произнося речь, сочиняя или
обучая, он упустит хоть что-нибудь из этого, а между тем станет утверждать,
что придерживается правил искусства, прав будет тот, кто ему не поверит.
"Что же, Федр и Сократ, - скажет, пожалуй, такой сочинитель, - таково ваше
мнение? А разве нельзя как-нибудь иначе понимать то, что называют
искусством красноречия?"
Федр. Невозможно иначе, Сократ, хотя дело это, видимо, не малое.
Сократ. Ты прав. Именно поэтому нужно, поворачивая каждую речь то так, то
этак, смотреть, не найдется ли какой-нибудь более легкий и короткий путь с
к искусству красноречия, чтобы не идти понапрасну долгим и тернистым путем,
когда можно избрать короткий и ровный. Если же ты, слушавший Лисия и
других, можешь оказать нам какую-то помощь, то попытайся припомнить и
изложить то, что ты слышал.
Федр. Можно было бы попытаться, но сейчас я не расположен.
Сократ. Хочешь, я скажу тебе одну вещь, которую слышал от тех, кто
занимается этим делом?
Федр. Что именно?
Сократ. Есть же поговорка, Федр, что стоит иногда повторить и слова волка.
Федр. Так ты это и сделай.
Сократ. Итак, они утверждают, что в этом деле вовсе не надо заноситься так
высоко и пускаться в длинные рассуждения. По их мнению, - и как мы уже
сказа ли в начале этого рассуждения, - тому, кто собирается стать хорошим
оратором, совершенно излишне иметь истинное представление о справедливых и
хороших делах или о людях, справедливых и дорогих по природе либо по
воспитанию. В судах решительно никому нет ни- о какого дела до истины,
важна только убедительность. А она состоит в правдоподобии, на чем и должен
сосредоточить свое внимание тот, кто хочет произнести искусную речь. Иной
раз в защитительной и обвинительной речи даже следует умолчать о том, что
было в действительности, если это неправдоподобно, и говорить только о
правдоподобном: оратор изо всех сил должен гнаться за правдоподобием,
зачастую распрощавшись с истиной. Провести это через всю речь - вот в чем и
будет состоять все искусство.
Федр. Ты, Сократ, как раз коснулся того, что говорят люди, выдающие себя за
знатоков красноречия. При поминаю, что мы с тобой и раньше мимоходом
касались этого, а ведь это очень важно для всех, кто занимается таким
делом.
Сократ. Но ты тщательно изучил самого Тисия, так пусть Тисий нам и скажет,
согласен ли он с большинством относительно того, что такое правдоподобие.
Федр. Как он может быть не согласен?
Сократ. Вот какой случай Тисий, по-видимому, умно придумал и искусно
описал: если слабосильный, но храбрый человек побьет сильного, но
трусливого, отнимет у него плащ или еще что-нибудь, то, когда их вызовут в
суд, ни одному из них нельзя говорить правду: трусу не следует
признаваться, что эго избил один чело век, оказавшийся храбрецом. Тому же
надо доказывать, с что они встретились один на один,. напирать на такой
довод: "Как же я, вот такой, мог напасть на такого?" Сильный не признается
в своей трусости, но попытается что-нибудь соврать и тем самым, возможно,
даст своему противнику повод его уличить. И в других случаях бы- чают
искусные речи в таком же роде. Разве не так, Федр?
Федр. Ну и что же?
Сократ. Ох, и ловко же прикрытое искусство изобрел Тисий или кто бы там ни
был другой и как бы он ни назывался! Но, друг мой, сказать ли нам ему или
нет...
Федр. Что?
Сократ. А вот что: "Мы, Тисий, задолго до твоего появления говорили,
бывало, что большинству людей правдоподобным кажется то, что подобно
истине. А вот сейчас мы разбирали разные случаи подобия и показали, что
лучше всего умеет его находить всюду тот, кто знает истину. Так что, если
ты утверждаешь что-нибудь новое относительно искусства красноречия, мы
послушаем, если же нет, мы останемся при убеждении, к которому привело нас
наше исследование: кто не учтет природные качества своих будущих
слушателей, кто не сумеет различать существующее по видам и охватывать
одной идеей все единичное, тот никогда не овладеет искусством красноречия
настолько, насколько это возможно для человека. Достичь этого без усилий
нельзя, и человек рассудительный предпримет такой труд не ради того, чтобы
говорить и иметь дело с людьми, а для того, чтобы быть в состоянии говорить
угодное богам и по мере сил своих делать все так, чтобы им это было угодно.
Ведь те, кто мудрее нас с тобой, Тисий, утверждают, что человек, обладающий
умом, должен заботиться о том, как бы угодить не товарищам по рабству - им
разве лишь между прочим, - но своим благим владыкам, потомкам благих
родителей. Поэтому, если путь долог, не удивляйся: ради великой цели надо
его пройти, а вовсе не так, как ты себе представляешь. Сбудется, гласит
поговорка, если кто пожелает, и это будет прекраснейший плод тех усилий".
Федр. Прекрасно, по-моему, сказано, Сократ, если только это кому-то по
силам.
Сократ. Но ведь если что и придется претерпеть, взявшись за прекрасное
дело, это тоже будет прекрасно.
Федр. Конечно.
Сократ. Ну что ж, довольно говорить об искусном и неискусном составлении
речей!
Федр. Пожалуй.
Сократ. Остается разобрать, подобает ли записывать речи или нет, чем это
хорошо, а чем не годится. Не так ли?
Федр. Да.
Сократ. Относительно речей знаешь ли ты, как всего более угодить богу делом
или словом?
Федр. Нет, а ты?
Сократ. Я могу только передать, что об этом слышали наши предки, они-то
знали, правда ли это. Если бы мы сами могли доискаться до этого, разве нам
было бы дело до человеческих предположений?
Федр. Смешной вопрос! Но скажи, что ты, по твоим словам, слышал.
Сократ. Так вот, я слышал, что близ египетского Навкратиса родился один из
древних тамошних богов, которому посвящена птица, называемая ибисом. А
самому божеству имя было Тевт. Он первый изобрел число, счет, геометрию,
астрономию, вдобавок игру в шашки и в кости, а также и письмена. Царем над
всем Египтом был тогда Тамус, правивший в великом городе верхней области,
который греки называют египетскими Фивами, а его бога - Аммоном. Придя к
царю, Тевт показал свои искусства и сказал, что их надо передать остальным
египтянам. Царь спросил, какую пользу приносит каждое из них. Тевт стал
объяснять, а царь, смотря по тому, говорил ли Тевт, по его мнению, хорошо
или нет, о кое-что порицал, а кое-что хвалил. По поводу каждого искусства
Тамус, как передают, много высказал Тевту хорошего и дурного, но это было
бы слишком долго рас сказывать. Когда же дошел черед до письмен, Тевт
сказал: "Эта наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так
как найдено средство для памяти и мудрости". Царь же сказал: "Искуснейший
Тевт, один способен порождать предметы искусства, а другой - судить, какая
в них доля вреда или выгоды для тех, кто будет ими пользоваться. Вот и
сейчас ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное
значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет
лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по
посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство
не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную
мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут
казаться многознающими, оставаясь в большинстве не веждами, людьми трудными
для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых".
Федр. Ты, Сократ, легко сочиняешь египетские и какие тебе угодно сказания.
Сократ. Рассказывали же жрецы Зевса Додонского, что слова дуба были первыми
прорицаниями. Людям тех времен, - ведь они не были так умны, как вы,
нынешние, - было довольно, по их простоте, слушать дуб или скалу, лишь бы
только те говорили правду. А с для тебя, наверное, важно, кто это говорит и
откуда он, ведь ты смотришь не только на то, так ли все на самом деле или
иначе.
Федр. Ты правильно меня упрекнул, а с письме нами, видно, так оно и есть,
как говорит тот фиванец.
Сократ. Значит, и тот, кто рассчитывает запечатлеть в письменах свое
искусство и кто в свою очередь черпает его из письмен, потому что оно будто
бы надежно и прочно сохраняется там на будущее, - оба преисполнены
простодушия и, в сущности, не знают прорицания Аммона, раз они записанную
речь ставят выше, чем напоминание со стороны человека, сведущего в том, что
записано.
Федр. Это очень верно.
Сократ. В этом, Федр, дурная особенность письменности, поистине сходной с
живописью: ее порождения стоят, как живые, а спроси их - они величаво и
гордо молчат. То же самое и с сочинениями: думаешь, будто они говорят как
разумные существа, но если кто спросит о чем-нибудь из того, что они
говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же. Всякое
сочинение, однажды записанное, находится в обращении везде - о и у людей
понимающих, и равным образом у тех, кому вовсе не подобает его читать, и
оно не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет. Если им пренебрегают
или несправедливо его ругают, оно нуждается в помощи своего отца, само же
не способно ни защититься, ни помочь себе.
Федр. И это ты говоришь очень верно.
Сократ. Что же, не взглянуть ли нам, как возникает другое сочинение, родной
брат первого, и насколько оно по своей природе лучше того и могущественнее?
Федр. Что же это за сочинение и как оно, по-твоему, возникает?
Сократ. Это то сочинение, которое по мере приобретения знаний пишется в
душе обучающегося; оно способно себя защитить и при этом умеет говорить с
кем следует, умеет и промолчать.
Федр. Ты говоришь о живой и одушевленной речи знающего человека,
отображением которой справедливо можно назвать письменную речь?
Сократ. Совершенно верно. Скажи мне вот что: разве станет разумный
земледелец, радеющий о посеве и желающий получить урожай, всерьез
возделывать летом сады Адониса ради удовольствия восемь дней любоваться
хорошими всходами? Если он и делает это иной раз, то только для забавы,
ради праздника. А всерьез он сеет, где надлежит, применяя земледельческое
искусство, и бывает доволен, когда на восьмой месяц созреет его посев.
Федр. Конечно, Сократ, одно он будет делать всерьез, а другое - только так,
как ты говоришь.
Сократ. А человек, обладающий знанием справедливого, прекрасного, благого,
- что же он, по-нашему, меньше земледельца заботится о своем посеве?
Федр. Ни в коем случае.
Сократ. Значит, он не станет всерьез писать по воде чернилами, сея при
помощи тростниковой палочки сочинения, не способные помочь себе словом и
должным образом научить истине.
Федр. Это было бы невероятно.
Сократ. Конечно. Но вероятна, ради забавы он засеет сады письмен и станет
писать; ведь когда он пишет, он накапливает запас воспоминаний для себя
самого на то время, когда наступит старость - возраст забвенья, да и для
всякого, кто пойдет по его следам; и он порадуется при виде нежных всходов.
Между тем как другие люди предаются иным развлечениям, упиваясь пиршествами
и тому подобными забавами, он вместо этого будет, вероятно, проводить время
в тех развлечениях, о которых я говорю.
Федр. Забава, о которой ты говоришь, Сократ, пре красна в сравнении с теми
низкими развлечениями: ведь она доступна только тому, кто умеет, забавляясь
сочинением, повествовать о справедливости и обо всем про чем, что ты
упоминал.
Сократ. Так-то это так, милый Федр, но еще лучше, по-моему, станут такие
занятия, если пользоваться искусством диалектики: взяв подходящую душу,
такой человек "со знанием дела насаждает и сеет в ней речи, способные
помочь и самим себе и сеятелю, ибо они не бесплодны, в них есть семя,
которое родит новые речи в душах других людей, способные сделать это семя
на веки бессмертным, а его обладателя счастливым настоль ко, насколько
может быть человек.
Федр. То, что ты сейчас говоришь, еще лучше.
Сократ. Теперь, Федр, раз мы с этим согласны, мы уже можем судить и о
том...
Федр. О чем?
Сократ. Да о том, что мы хотели рассмотреть и что привело нас к только что
сказанному: надо рассмотреть упрек, сделанный нами Лисию за то, что он
пишет речи, да и сами речи - какие из них написаны искусно, а какие нет. А
что соответствует правилам искусства и что нет, как мне кажется, уже
достаточно выяснено.
Федр. Да, кажется, но напомни, как именно.
Сократ. Прежде всего надо познать истину относительно любой вещи, о которой
говоришь или пишешь; суметь определить все соответственно с этой истиной, а
дав определение, знать, как дальше подразделить это на виды, вплоть до
того, что не поддается делению. Природу души надо рассматривать точно так
же, отыскивая вид речи, соответствующий каждому природному складу, и таким
образом строить и упорядочивать свою речь; к сложной душе надо обращаться
со сложными, разнообразными речами, а к простой душе - с простыми. Без
этого невозможно искусно, насколько это позволяет природа, овладеть всем
родом речей - ни теми, что предназначены учить, ни теми - что убеждать, как
показало все наше предшествующее рассуждение.
Федр. Да, это стало вполне очевидным.
Сократ. А прекрасно или постыдно произносить л и записывать речи, и когда
это дело по праву, заслуживает порицания, а когда - нет, разве не выяснило
сказанное несколько раньше?
Федр. А что было сказано?
Сократ. Если Лисий или кто другой когда-либо написал или напишет для
частных лиц либо для общества сочинение, касающееся гражданского
устройства, и будет считать, что там все ясно и верно обосновано, такой
писатель заслуживает порицания, все равно - выскажет его кто-нибудь или
нет. Во сне ли или наяву быть в неведении относительно справедливости и
несправедливости, зла и блага - это и впрямь не может не вызвать порицания,
хотя бы толпа и превозносила такого человека.
Федр. Конечно, не может.
Сократ. Кто же считает, что в речи, написанной на любую тему, неизбежно
будет много развлекательного и что никогда еще не было написано или
произнесено ни одной речи, в стихах ли или нет, которая заслуживала бы
серьезного отношения (ведь речи произносят подобно сказам рапсодов, то есть
без исследования и поучения, имеющего целью убеждать; в сущности, лучшее,
что у них есть, рапсоды знают наизусть), - так вот, такой человек находит,
что только в речах назидательных, произносимых ради поучения и воистину
начертываемых в душе, в речах о справедливости, красоте и благе есть
ясность и совершенство, стоящие стараний. О таких речах он скажет, что они
словно родные его сыновья, - прежде всего о той, которую он изобрел сам,
затем о ее потомках и братьях, заслуженно возникших в душах других людей. А
с остальными сочинениями он распростится. Вот тот человек, Федр, каким мы с
тобой оба желали бы стать.
Федр. Я очень хочу того же и молюсь об этом.
Сократ. Так довольно нам развлекаться рассуждением о речах. А ты пойди и
сообщи Лисию, что мы с тобой, сойдя к источнику нимф и в святилище Муз,
услыхали там голоса, которые поручили нам сказать Лисию и всякому другому,
кто сочиняет речи, да и Гомеру и всякому другому, кто слагал стихи для
пения и не для пения, а в-третьих, и Солону и всякому, кто писал сочинения,
касающиеся гражданского устройства, в виде речей и назвал эти речи
законами: если такой человек составил свои произведения, зная, в чем
заключается истина, и может защитить их, когда кто-нибудь станет их
проверять и если он сам способен устно указать слабые стороны того, что
написал, то такого человека следует называть не по его сочинениям, а по той
цели, к ко торой были направлены его старания.
Федр. Как же ты предлагаешь его называть?
Сократ. Название мудреца, Федр, по-моему, для него слишком громко и
пристало только богу. Любитель мудрости - философ или что-нибудь в этом
роде - вот что больше ему подходит и более ладно звучит.
Федр. Да, это очень подходит.
Сократ. А значит, того, кто не обладает чем-нибудь более ценным, чем то,
что он сочинял или написал, кто долго вертел свое произведение то так то
этак, то склеивая его части, то их уничтожая, ты по справедливости назовешь
либо поэтом, либо составителем речей или законов?
Федр. Конечно.
Сократ. Это вот ты и сообщи своему приятелю.
Федр. А ты? Как ты поступишь? Нельзя ведь обойти и твоего приятеля.
Сократ. Какого?
Федр. Красавца Исократа. Ему ты что объявишь, Сократ? Как нам его назвать?
Сократ. Исократ еще молод, Федр, но мне хочется сказать, что я предвижу для
него.
Федр. Что же?
Сократ. Мне кажется, что по своим природным задаткам он выше Лисия с его
речами, да и по своему душевному складу он благороднее. Поэтому не будет
ничего удивительного, если, повзрослев, он в речах - пока что он только
пробует в них силы - превзойдет всех, когда-либо ими занимавшихся, больше,
чем теперь превосходит всех юношей. Кроме того, если он не удовлетворится
этим, какой-то божественный порыв увлечет его к еще большему. В разуме
этого человека, друг мой, природой заложена какая-то любовь к мудрости. Вот
что объявляю я от имени здешних богов моему любимцу Исократу, а ты объяви
то, что было сказано, Лисию, раз уж он твой любимец.
Федр. Так и будет. Но пойдем, жара уже спала.
Сократ. Разве не следует помолиться перед уходом?
Федр. Конечно, надо.
Сократ. Милый Пан и другие здешние боги, дайте мне стать внутренне
прекрасным! А то, что у меня есть извне, пусть будет дружественно тому, что
у меня внутри. Богатым пусть я считаю мудрого, а груд золота пусть у с меня
будет столько, сколько ни унести, ни увезти никому, кроме человека
рассудительного. Просить ли еще о чем-нибудь, Федр? По мне, такой молитвы
достаточно.
Федр. Присоедини и от меня ту же молитву. Ведь у друзей все общее.
Сократ. Пойдем.
Платон - Филеб
Платон
Филеб
Сократ. Филеб утверждает, что благо для всех живых существ - радость,
удовольствие, наслаждение и все прочее, принадлежащее к этому роду; мы же
оспариваем его, считая, что благо не это, но разумение, мышление, память и
то, что сродни с ними: правильное мнение и истинное суждение. Все это лучше
и предпочтительнее удовольствия для всех существ, способных приобщиться к
этим вещам, и для таких существ... ничто не может быть полезнее этого
приобщения.
Никто не станет спорить, что приятное приятно; однако, несмотря на то, что
многое из приятного, как мы сказали, дурно, а многое, наоборот, хорошо, ты
называешь все удовольствия благом... Итак, что же есть тождественного в
дурных и хороших удовольствиях, позволяющего тебе все удовольствия называть
благом?
Друг мой, я имею ввиду не тот случай, когда кто-либо полагает единство
возникающего и гибнущего, как мы только что говорили. Ведь такого рода
единство, как мы сказали, не нуждается, по общему признанию в опровержении;
но если кто-нибудь пытается допустить единого человека, единого быка,
единое прекрасное и единое благо, то по поводу разделения таких и им
подобных единств возникают большие споры и сомнения. [...]
Во-первых, нужно ли вообще допускать, что подобные единства действительно
существуют? Затем, каким образом они - в то время как каждое из них
пребывает вечно тождественным, прочным, непричастным ни возникновению, ни
гибели - все-таки пребывают в единстве? Ведь это единство следует признать
либо рассеянным в возникающих и бесконечно разнообразных вещах и
превратившимся во множество, либо всецело отделенным от самого себя, -
каким образом (ведь это невероятно!) единства эти остаются едиными и
тождественными одновременно в одном и многом? Вот какого рода единства и
множества... суть причины всяких недоумений...
Итак, с чего же начать длинный и сложный бой по поводу спорных вопросов?
Может быть с этого...
Мы утверждаем, что тождество единства и множества, обусловленное речью,
есть всюду, во всяком высказывании; было оно прежде, есть и теперь. Это не
прекратится никогда и не теперь началось, но есть, как мне кажется, вечное
и не стареющее свойство нашей речи. Юноша, впервые вкусивший его,
наслаждается им, как если бы нашел некое сокровище мудрости; от наслаждения
он приходит в восторг и радуется тому, что может изменять речь на все лады,
то закручивая ее в одну сторону и сливая все воедино, то снова развертывая
и расчленяя на части.
Божественный дар, как кажется мне, был брошен людям богами с помощью
некоего Прометея вместе с ярчайшим огнем; древние, бывшие лучше нас и
обитавшие ближе к богам, передали нам сказание, гласившее, что все, о чем
говорится, как о вечно сущем, состоит из единства и множества и заключает в
себе сросшиеся воедино предел и беспредельность. Если все это так устроено,
то мы всякий раз должны вести исследование, полагая одну идею для всего, и
эту идею мы там найдем. Когда же мы ее схватим, нужно смотреть, нет ли
кроме одной еще двух, а может быть трех идей или какого-то иного их числа,
и затем с каждым из этих единств поступать таким же образом до тех пор,
пока первоначальное единство не предстанет взору не просто как единое,
многое и беспредельное, но как количественно определенное. Идею же
беспредельного можно прилагать ко множеству лишь после того, как будет
охвачено взором все его число, заключенное между беспредельным и одним;
только тогда каждому единству из всего [ряда] можно дозволить войти в
беспредельное и раствориться в нем. Вот таким образом боги, сказал я,
завещали нам исследовать все вещи, изучать их и поучать друг друга; но
теперешние мудрецы устанавливают единство как придется - то раньше, то
позже, чем следует, и сразу же после единства помещают беспредельное;
промежуточное же от них ускользает. Вот такое существует у нас различие
между диалектическим и эристическим способами рассуждений.
Мои слова, Протарх, ясны на примере букв; потому и ты уразумей их на
буквах, которым обучался в детстве. [...]
Звук, исходящий из наших уст, один, и в то же время он беспределен по числу
у всех и у каждого. [...]
Однако ни то ни другое еще не делает нас мудрыми: ни то, что мы знаем
беспредельность звука, ни то, что мы знаем его единство; лишь знание
количества звуков и их качества делает каждого из нас грамотным.
Но то же самое делает человека сведущим в музыке. [...]
Но, друг мой, после того, как ты узнаешь, сколько бывает интервалов между
высокими и низкими тонами, каковы эти интервалы и где их границы, сколько
они образуют систем, - после того, как ты узнаешь все это, ты станешь
мудрым, а когда постигнешь всякое другое единство, рассматривая его таким
же образом, то сделаешься сведущим и относительно его. Напротив,
беспредельное множество отдельных вещей и [свойств], содержащихся в них,
неизбежно делает также беспредельной и бессмысленной твою мысль, лишает ее
числа, вследствие чего ты никогда ни в чем не обращаешь внимания ни на
какое число.
Мы сказали, что воспринявший что-либо единое тотчас же после этого должен
обращать свой взор не на природу беспредельного, но на какое-либо число;
так точно и наоборот: кто бывает вынужден прежде обращаться к
беспредельному, тот немедленно вслед за этим должен смотреть не на единое,
но опять-таки на какие-либо числа, каждое из которых заключает в себе некое
множество, дабы в заключение от всего этого прийти к одному.
Стало быть, предшествующее рассуждение требует, чтобы мы рассмотрели, каким
образом разумение и удовольствие суть единое и многое и каким образом они
не сразу оказываются беспредельными, но, прежде чем стать таковыми, каждое
из них усваивает себе некое число.
Рассмотрим же и обсудим жизнь в удовольствии и разумную жизнь - каждую
порознь. [...]
Пусть жизнь в удовольствии не будет содержать разумения, а разумная жизнь -
удовольствия. В самом деле, если удовольствие или разумение - это благо, то
они не должны нуждаться решительно ни в чем; если же окажется, что они в
чем-либо нуждаются, то они уже не будут для нас подлинным благом.
Однако, не приобретя ни разума, ни памяти, ни знания, ни правильного
мнения, ты, будучи лишен всякого разумения, конечно, не знал бы прежде
всего, радуешься ты или не радуешься. [...]
Не приобретя, таким образом, памяти, ты, конечно, не помнил бы и того, что
некогда испытывал радость; у тебя не оставалось бы никакого воспоминания об
удовольствии, выпадающем на твою долю в данный момент. Опять-таки, не
приобретя правильного мнения, ты, р
...Закладка в соц.сетях
