Жанр: Философия
Собрание сочинений
...адуясь, не считал бы, что радуешься, а
будучи лишен рассудка, не мог бы рассудить, что будешь радоваться и в
последующее время. И жил бы ты жизнью не человека, но какого-то моллюска...
Предположи, что кто-либо из нас избрал бы жизнь, в которой обладал бы и
умом, и знанием, и полнотой памяти обо всем, но ни в какой степени не был
бы причастен ни удовольствию, ни печали и оставался бы совершенно
равнодушным ко всему этому.
Неужели еще не ясно, что по крайней мере из этих двух жизней ни одна не
владеет благом?
Выше мы сказали, что бог указывает то на беспредельность существующего, то
на предел. [...]
Итак, допустим эти два рода, третий же составится из смешения их воедино.
[...]
Обрати внимание на причину смешения трех родов и считай ее четвертым родом
Наша речь всегда обнаруживает, следовательно, что более теплое и более
холодное не имеют конца; а если они лишены конца, то, несомненно, они
беспредельны.
В самом деле, ни более теплое, ни более холодное, принявши определенное
количество, не были бы больше таковыми, так как они непрестанно движутся
вперед и не остаются на месте, определенное же количество пребывает в покое
и не движется дальше. На этом основании и более теплое и его
противоположность должны быть беспредельными.
Разве не из этого, не из смешения беспредельного и заключающего в себе
предел, состоят времена года и все, что у нас есть прекрасного? [...]
Но говоря о третьем, я - смотри - имел в виду все то, что первые два рода
порождают как единое, именно возникновение к бытию как следствие
ограниченных пределом мер. [...]
Не кажется ли тебе необходимым, что все возникающее возникает благодаря
некоторой причине?
То же, что созидает все эти вещи, мы назовем четвертым, причиной, так как
стало ясно, что это четвертое в достаточной мере отлично от тех трех. [...]
Первый я называю беспредельным, второй - пределом, третий - сущностью,
смешанной и возникающей из этих двух. Если я назову четвертым родом причину
смешения и возникновения, я не ошибусь.
Имеют ли предел удовольствия и страдания, или же они относятся к вещам,
принимающим "больше" и "меньше"?
...Не природа беспредельного, а нечто иное сообщает удовольствиям некоторую
меру блага. Скажем ли мы, Протарх, что совокупность вещей и это так
называемое целое управляются неразумной и случайной силой как придется или
же, напротив, что целым правит, как говорили наши предшественники, ум и
некое изумительное, всюду вносящее лад разумение?
...Разделим также угрожающую им опасность подвергнуться порицанию со
стороны какого-либо искусника, который стал бы утверждать, что все эти вещи
находятся не в таком состоянии, но в беспорядке?
Что касается природы тел всех живых существ, то в составе их имеются огонь,
вода, воздух и... "земля!", как говорят застигнутые бурей мореплаватели.
Видя, что все названное сводится к одному, мы назвали все это телом. [...]
То же самое допусти и относительно того, что мы называем космосом; состоя
из тех же самых [родов], он так же точно, надо думать, есть тело. [...]
Итак, пойдем дальше: не от этого ли тела всецело питается наше тело, или
же, напротив, от нашего тела питается мировое..?
Не скажем ли мы, что в нашем теле есть душа? [...] Откуда же, дорогой
Протарх, оно взяло бы ее, если бы тело Вселенной не было бы одушевлено,
заключая в себе то же самое, что содержится в нашем теле, но, сверх того,
во всех отношениях более прекрасное?
...Скажем, что во Вселенной... есть и огромное беспредельное, и достаточный
предел, а наряду с ними - некая немаловажная причина, устанавливающая и
устрояющая в порядке годы, времена года и месяцы. Эту причину было бы всего
правильнее назвать мудростью и умом. [...]
И не считай, Протарх, что мы высказали это положение необдуманно: оно
принадлежит тем мудрецам, которые некогда заявляли, что ум - их союзник -
вечно властвует над Вселенной.
Оно же дает ответ на мой вопрос: ум относится к тому роду, который был
назван причиной всех вещей.
Припомним же относительно обоих, что ум оказался родственным причине и даже
почти одного с нею рода, удовольствие же и само по себе беспредельно и
относится к тому роду, который не имеет и никогда не будет иметь в себе и
сам по себе ни начала, ни середины, ни конца.
Слушай: как только в нас, живых существах, расстраивается гармония, так
вместе с тем разлаживается природа и появляются страдания. [...]
Когда же гармония вновь налаживается и возвращается к своей природе, то
следует сказать, что возникает удовольствие...
...Когда возникший сообразно с природой из беспредельного и предела
одушевленный вид, упомянутый нами раньше, портится, то эта порча причиняет
страдания, полное же возвращение к своей сущности есть удовольствие.
Допусти теперь, что в самой душе существует ожидание этих состояний, причем
предвкушение приятного доставляет удовольствие и бодрит, а ожидание
горестей вселяет страх и страдание.
Протарх. Да, это, конечно, другая идея удовольствия и страдания,
возникающая благодаря ожиданию самой души, помимо тела.
Сократ. Ты правильно понял. Если при разрушении [одушевленных видов]
возникает боль, а при их восстановлении - удовольствие, то поразмысли в
таком случае, когда они и не разрушаются, и не восстанавливаются: какое
состояние должно быть при этих условиях у каждого из живых существ. [...]
Так у нас есть, значит, некоторое третье состояние помимо радостного и
скорбного? [...]
Ты знаешь: ничто не мешает избравшему разумную жизнь проводить ее таким
образом.
Протарх. Ты имеешь в виду жизнь без радости и без горя?
Сократ. Раньше, при сравнении жизней, было сказано, что человеку,
избравшему жизнь рассудительную и разумную, нисколько не следует
радоваться.
Протарх. Да, именно так было сказано.
Сократ. Значит, так ему и следует жить; и, пожалуй, нисколько не странно,
что такая жизнь - самая божественная из всех.
Протарх. Да, богам не свойственно ни радоваться, ни страдать.
Сократ. Когда душа сама по себе, без участия тела, наилучшим образом
воспроизводит то, что она испытала когда-то совместно с телом, мы говорим,
что она вспоминает.
А все это было сказано ради... того, чтобы как можно лучше и яснее понять
удовольствие души помимо тела, а также вожделение: вследствие сказанного,
как мне кажется, отчетливее обнаруживается природа обоих этих состояний.
Стало быть, это рассуждение, указав на память, приводящую к предметам
вожделения, открывает, что всякое влечение и вожделение всех живых существ,
а также руководство ими принадлежит душе.
По-моему, и удовольствия мы считаем дурными по тем же причинам, по каким
они бывают ложными.
Протарх. Нет, Сократ, дело обстоит как раз наоборот. Ведь страдания и
удовольствия считаются дурными отнюдь не из-за их ложности, но из-за того,
что их сопровождает другая, большая и многообразная порочность.
Сократ. И то, что стремится к состояниям, противоположным состояниям тела,
- это душа, а то, что доставляет страдание или какое-либо удовольствие,
связанное с претерпеванием страдания, - это тело
Отвечай же, где ты усматриваешь большие удовольствия - я говорю большие не
числом, но силой и величиной - в разнузданности или же в разумной жизни.
Будь внимателен при ответе.
Протарх. я понял, что ты спрашиваешь, и усматриваю тут большое различие.
Ведь к разумным людям приложимо вошедшее в поговорку изречение: "Ничего
сверх меры"... Что же касается неразумных и разнузданных до неистовства, то
чрезмерное удовольствие, завладевая ими, доводит их до исступления.
Сократ. Прекрасно. Но если все это так, то ясно, что величайшие
удовольствия и величайшие страдания коренятся в некой порочности души и
тела, а не в добродетели.
Протарх. Совершенно верно.
Сократ. Возьмем же еще две такие вещи. [...] Пусть одна будет становлением
всего, а другая - бытием. [...]
Какое же из них бывает для какого: становление для бытия или бытие для
становления? [...]
Протарх. Ради богов, не спрашиваешь ли ты у меня нечто такое: "Скажи мне,
Протарх, кораблестроение, по-твоему, возникает для кораблей или же корабли
для кораблестроения?" - и прочее в том же роде?
Сократ. Да, именно это. [...] Я утверждаю, что лекарства и всякого рода
орудия и вещества применяются ко всему ради становления, каждое же
определенное становление становится ради определенного бытия, все же
становление в целом становится ради всего бытия.
Следовательно, удовольствие, если только оно - становление, необходимо
должно становиться ради какого-либо бытия. [...]
Стало быть, то, ради чего всегда становится становящееся ради чего-то,
относится к области блага; становящееся ради чего-то нужно отнести,
любезнейший, к другой области.
...Удовольствие - это становление и никакого бытия у него нет... Но
противоположностью становления все мы назвали бы разрушение, не так ли?
[...] Стремящийся [к удовольствию] избирает, следовательно, разрушение и
становление, а не ту третью жизнь, в которой нет ни радости, ни печали, а
только разумение, сколь возможно чистейшее.
Разве не нелепо думать, что блага и красоты нет ни в телах, ни во многом
другом и что они заключены только в душе?
Платон - Гиппий Больший
Платон
Гиппий Больший
Сократ, Гиппий
Перевод: М.С. Соловьева
OCR: К. Дрязгунов
Сократ. Гиппий, славный и мудрый, наконец-то ты прибыл к нам в Афины!
Гиппий. Все недосуг, Сократ. Всякий раз, как Элиде нужно бывает вести
переговоры с каким-нибудь государством, она обращается ко мне прежде, чем к
кому-нибудь другому из граждан, и выбирает меня послом, считая наиболее
подходящим судьею и вестником тех речей, которые обычно произносятся от
каждого из государств. Много раз я бывал послом в различных государствах,
чаще же всего и по поводу самых многочисленных и важных дел - в Лакедемоне.
Это-то и есть мой ответ на твой вопрос, ведь я не часто заезжаю в ваши
места.
Сократ. Вот что значит, Гиппий, быть поистине мудрым и совершенным
человеком. Ведь ты умеешь и в частной жизни, беря с молодых людей большие
деньги, приносить им пользу еще большую, чем эти деньги; с другой стороны,
ты и на общественном поприще умеешь оказывать благодеяния своему
государству, как и должен поступать всякий, кто не желает, чтобы его
презирали, а, напротив, хочет пользоваться доброй славой среди народа.
Однако, Гиппий, какая причина того, что древние мужи, прославившие свои
имена мудростью, - и Питтак, и Биант, и последователи милетянина Фалеса, да
и позднее жившие, вплоть до Анаксагора, - все или большинство из них,
по-видимому, держались в стороне от государственных дел?
Гиппий. Какая же, Сократ, иная причина, если не та, что они были не в силах
и не способны обнять разумом и то и другое - дела общественные и дела
частные?
Сократ. Значит, клянусь Зевсом, подобно тому как все остальные искусства
сделали успехи и по сравнению с нынешними старые мастера плохи, то же самое
придется сказать и о вашем искусстве - искусстве софистов: оно сделало
успехи, а мудрецы из древних плохи по сравнению с вами.
Гиппий. Совершенно правильно.
Сократ. Следовательно, Гиппий, если бы у нас ожил теперь Биант, то,
пожалуй, вызвал бы у вас смех, все равно как о Дедале говорят ваятели, что,
появись он теперь и начни исполнять такие же работы, как те, которые
создали ему имя, он был бы смешон.
Гиппий. Все это так, как ты говоришь, Сократ. Однако я все-таки обыкновенно
древних и живших прежде нас восхваляю в первую очередь и больше, чем
нынешних, так как остерегаюсь зависти живых и боюсь гнева мертвых.
Сократ. Ты, Гиппий, по-моему, прекрасно говоришь и рассуждаешь, и я могу
подтвердить правильность твоих слов. Действительно, ваше искусство сделало
успехи в том, что дает возможность заниматься и общественными делами наряду
с частными. Ведь вот Горгий, леонтинский софист, прибыл сюда со своей
родины в общественном порядке, как посол и как человек, наиболее способный
из всех леонтинян к общественной деятельности; он и в Народном собрании
оказался отличным оратором, и частным образом, выступая с показательными
речами и занимаясь с молодыми людьми, заработал и собрал с нашего города
большие деньги, с Если угодно, то и наш приятель, известный Продик, часто и
раньше приезжал сюда по общественным делам, а в последний раз, недавно,
приехав с Кеоса по такого же рода делам, очень отличился своей речью в
Совете , да и частным образом, выступая с показательными речами и занимаясь
с молодыми людьми, получил удивительно много денег. А из тех, древних,
никто никогда не считал возможным требовать денежного вознаграждения и
выставлять напоказ свою мудрость пред а всякого рода людьми. Вот как они
были просты! Не заметили, что деньги имеют большую цену. Из этих же двух
мужей каждый заработал своей мудростью больше денег, чем другие мастера
каким угодно искусством, а еще раньше них - Протагор.
Гиппий. Ничего-то ты, Сократ, об этом по-настоящему не знаешь! Если бы ты
знал, сколько денег заработал я, ты бы изумился! Не говоря об остальном,
когда я однажды прибыл в Сицилию, в то время как там в находился Протагор,
человек прославленный и старший меня по возрасту, я все-таки, будучи много
его моложе, в короткое время заработал гораздо больше ста пятидесяти мин,
да притом в одном только совсем маленьком местечке, Инике, больше двадцати
мин. Прибыв с этими деньгами домой, я отдал их отцу, так что и он, и все
остальные граждане удивлялись и были поражены. Я думаю, что заработал,
пожалуй, больше денег, чем любые два других софиста, вместе взятые.
Сократ. Ты, Гиппий, приводишь прекрасное и важное доказательство мудрости и
своей собственной, и вообще нынешних людей,- насколько же они отличаются ею
от древних! Велико было, по твоим словам, невежество людей, живших прежде.
С Анаксагором произошло, говорят, обратное тому, что случается с вами: ему
достались по наследству большие деньги, а он по беззаботности все потерял -
вот каким неразумным мудрецом он был! Да и об остальных живших в старину
рассказывали подобные же вещи. Итак, мне кажется, ты приводишь прекрасное
доказательство мудрости нынешних людей по сравнению с прежними. Многие
согласны в том, что мудрец должен быть прежде всего мудрым для себя самого.
Определяется же это так: мудр тот, кто заработал больше денег. Но об этом
достаточно. Скажи мне вот что: ты-то сам в каком государстве из тех, куда
заезжаешь, заработал больше денег? Видно, в Лакедемоне, где бываешь чаще
всего?
Гиппий. Нет, Сократ, клянусь Зевсом!
Сократ. Да что ты? Значит, в Лакедемоне меньше всего? с Гиппий. Я там
вообще никогда ничего не получал. Сократ. Странные вещи говоришь ты,
Гиппий, удивительные! Скажи мне: разве не в состоянии твоя мудрость делать
более добродетельными тех, кто следует и учится ей?
Гиппий. И даже очень.
Сократ. Значит, сыновей иникян ты был в состоянии сделать лучшими, а
сыновей спартиатов нет?
Гиппий. Далеко до этого.
Сократ. Тогда, стало быть, сицилийцы стремятся стать" лучшими, а
лакедемоняне - нет?
Гиппий. И лакедемоняне очень стремятся, Сократ.
Сократ. Может быть, они избегали общения с тобой из-за недостатка денег?
Гиппий. Нет, конечно, денег у них достаточно.
Сократ. Какая же причина, что, хотя у них есть и желание, и деньги, а ты
мог помочь им в самом важном, они отпустили тебя не нагруженным деньгами?
Ведь невероятно же, чтобы лакедемоняне могли воспитывать своих детей лучше,
чем это можешь ты? Или это так и ты с этим согласен?
Гиппий. Никоим образом.
Сократ. Быть может, ты не сумел убедить молодых людей в Лакедемоне, что
через общение с тобой они преуспеют в добродетели больше, чем если будут
общаться со своими? Или ты не мог убедить отцов этих молодых людей, что,
если только они пекутся о своих сыновьях, им следует скорее поручать их
тебе, чем самим о них заботиться? Ведь не из зависти же отцы мешали своим
детям стать как можно лучше?
Гиппий. Не думаю, чтобы из зависти.
Сократ. Лакедемон, конечно, имеет хорошие законы?
Гиппий. Еще бы!
Сократ. А в государствах с хорошим законодательством выше всего ценится
добродетель?
Гиппий. Конечно.
Сократ. Ты же умеешь прекраснее всех людей преподавать ее другим.
Гиппий. Именно прекраснее всех, Сократ!
Сократ. Ну а тот, кто прекраснее всех умеет преподавать искусство верховой
езды, не в Фессалии ли он будет пользоваться почетом больше, чем где бы то
ни было в Элладе, и не там ли получит больше всего денег, равно как и во
всяком другом месте, где ревностно занимаются этим?
Гиппий Вероятно.
Сократ. А тот, кто может преподать драгоценнейшие знания, ведущие к
добродетели, разве не в Лакедемоне будет пользоваться наибольшим почетом?
Разве не там заработает он больше всего денег, если пожелает, равно как и в
любом эллинском городе из тех, что управляются хорошими законами? Неужели
ты думаешь, друг мой, что это будет скорее в Сицилии, в Инике? Поверим ли
мы этому, Гиппий? Но если прикажешь, придется поверить.
Гиппий. Все дело, Сократ, в том, что изменять законы и воспитывать сыновей
вопреки установившимся обычаям несогласно у лакедемонян с заветами отцов.
Сократ. Что ты говоришь! У лакедемонян несогласно с заветами отцов
поступать правильно, а надо ошибаться?
Гиппий. Этого, Сократ, я бы не сказал.
Сократ. Но разве они не поступали бы правильно, если бы воспитывали
молодежь лучше, а не хуже?
Гиппий. Правильно, но у них несогласно с законами давать чужеземное
воспитание. Знай твердо: если бы кто другой когда-либо получал от них
деньги за воспитание, то и я получил бы их, и гораздо больше всех; по
крайней мере они бывают рады и слушать меня, и хвалить, но, повторяю, нет у
них такого закона.
Сократ. Как ты скажешь, Гиппий, вред ли или польза для государства закон?
Гиппий. Устанавливается закон, я думаю, ради пользы; иногда же он приносит
и вред, когда его плохо установили.
Сократ. Так что же? Разве те, кто устанавливает закон, не устанавливает его
как наибольшее благо для государства? И без этого разве можно жить по
закону?
Гиппий. Ты говоришь правду.
Сократ. Итак, когда те, кто пытается устанавливать законы, погрешают против
блага, они погрешают против того, что законно, и против закона. Что ты
скажешь на это? в
Гиппий. Говоря строго, Сократ, это так; однако обычно люди этого так не
называют.
Сократ. Какие люди, Гиппий? Знающие или незнающие?
Гиппий. Большинство.
Сократ. А знает ли это большинство истину?
Гиппий. Нет, конечно.
Сократ. Но ведь люди знающие считают более полезное поистине более законным
для всех людей, чем то, что менее полезно; или ты с этим не согласен?
Гиппий. Я согласен, что это действительно так.
Сократ. А не бывает ли это на самом деле и не происходит ли это так, как
считают знающие люди?
Гиппий. Разумеется.
Сократ. Но ведь для лакедемонян, как ты говоришь, на самом деле полезнее
получать воспитание, которое можешь дать ты, хотя оно и чужеземное, нежели
воспитание, принятое у них в стране.
Гиппий. И верно говорю.
Сократ. Что более полезное более законно, ведь ты и это утверждаешь,
Гиппий?
Гиппий. Я же сказал.
Сократ. Итак, по твоим словам, для сыновей лакедемонян воспитание, даваемое
Гиппием, более законно, а воспитание, даваемое их отцами,- менее, если
только эти сыновья действительно получат от тебя больше пользы.
Гиппий. Конечно, они получат пользу, Сократ
Сократ. Следовательно, лакедемоняне поступают вопреки закону, когда не
платят тебе денег и не поручают тебе своих сыновей?
Гиппий. С этим я согласен; мне кажется, ты говоришь в мою пользу, и мне
вовсе не приходится возражать.
Сократ. Итак, друг мой, мы находим, что лакедемоняне нарушают законы,
причем нарушают их в самом существенном, хотя и кажутся очень
законопослушными. Но ради богов, Гиппий, что же именно они рады бывают
слушать и за что тебя хвалят? Очевидно, за то, что ты лучше всего знаешь,-
за науку о звездах и о небесных явлениях?
Гиппий. Нисколько; такой науки они и вовсе не выносят.
Сократ. А о геометрии они рады бывают слушать?
Гиппий. Никоим образом, потому что и считать-то, собственно говоря, многие
из них не умеют. Сократ. Значит, они далеки от того, чтобы слушать твои
речи о вычислениях?
Гиппий. Очень далеки, клянусь Зевсом.
Сократ. Но уж конечно, они рады бывают слушать о том, что ты умеешь
разбирать точнее всех: о значении букв и слогов, ритмов и гармоний?
Гиппий. Каких там гармоний и букв, мой добрейший?!
Сократ. Но о чем же они тогда слушают с удовольствием и за что тебя хвалят?
Скажи мне сам, так как я не догадываюсь.
Гиппий. О родословной героев и людей, Сократ, о заселении колоний, о том,
как в старину основывались города,- одним словом, они с особенным
удовольствием слушают все рассказы о далеком прошлом, так что из-за в них я
и сам вынужден был очень тщательно все это изучить.
Сократ. Да, Гиппий, клянусь Зевсом, счастлив ты, что лакедемонянам не
доставляет радости, если кто может перечислить им наших архонтов, начиная с
Солона, не то тебе стоило бы немало труда выучить все это.
Гиппий. Почему, Сократ? Стоит мне услышать подряд пятьдесят имен, и я их
тотчас же запоминаю.
Сократ. Это правда, а я-то и не сообразил, что ты владеешь искусством
запоминания; теперь я понимаю: лакедемонянам потому и следует встречать
тебя с радостью, что ты знаешь многое; они и обращаются к тебе, как дети к
старухам, чтобы послушать занимательные рассказы.
Гиппий. И в самом деле, Сократ, клянусь Зевсом, недавно я там имел успех,
когда разбирал вопрос о прекрасных занятиях, которым должен предаваться
молодой человек. У меня, надо сказать, есть превосходно составленная речь
об этом; она хороша во всех отношениях, а особенно своим способом
выражения. Вступление и начало моей речи такое: "Когда взята была Троя,-
говорится в речи,- Неоптолем спросил Нестора, какие занятия приносят юноше
наилучшую славу". После этого говорит Нестор и излагает ему великое
множество прекраснейших правил. С этой речью я выступил в Лакедемоне, да и
здесь предполагаю выступить послезавтра, в школе Фидострата, равно как и со
многими другими речами, которые стоит послушать; меня просил об этом Евдик,
сын Апеманта. Но ты и сам должен быть при этом, и других привести, которые
сумели бы, выслушав речь, ее оценить.
Сократ. Так и будет, Гиппий, если богу угодно! А теперь ответь мне кратко
вот что - ты как раз вовремя напомнил мне: надо тебе сказать, любезнейший,
что недавно, когда я в каком-то разговоре одно порицал как безобразное, а
другое хвалил как прекрасное, некий человек поставил меня в трудное
положение тем, что задал мне, и весьма дерзко, примерно такой вопрос:
"Откуда тебе знать, Сократ,- сказал он,- что именно прекрасно и что
безобразно? Давай-ка посмотрим, можешь ли ты сказать, что такое
прекрасное?" И я, по своей простоте, стал недоумевать и не мог ответить ему
как следует; а уходя после беседы с ним, я сердился на себя, бранил себя и
грозился, что в первый же раз, когда повстречаюсь с кем-нибудь из вас,
мудрецов, я расспрошу его, выучусь, старательно запомню, а потом снова
пойду к тому, кто мне задал тот вопрос, и с ним расквитаюсь. Теперь же,
говорю я, ты пришел вовремя и должен научить меня как следует, что. же это
такое - само прекрасное? Постарайся в своем ответе сказать мне это как
можно точнее, чтобы я, если меня изобличат во второй раз, снова не вызвал
смеха. Ведь ты-то это определенно знаешь, и, разумеется, это лишь малая
доля твоих многочисленных знаний.
Гиппий. Конечно, малая, Сократ, клянусь Зевсом, можно сказать, ничтожная.
Сократ. Значит, я легко научусь, и никто меня больше не изобличит.
Гиппий. Разумеется, никто, ведь иначе я оказался бы ничтожным невеждой.
Сократ. Клянусь Герой, хорошо сказано, Гиппий, лишь бы нам одолеть того
человека! Но не помешать бы тебе, если я стану подражать ему и возражать на
твои ответы, чтобы ты поточнее научил меня. Я ведь довольно опытен в том,
что касается возражений. Поэтому, если тебе все равно, я буду тебе
возражать, чтобы получше выучиться.
Гиппий. Ну что ж, возражай! Ведь, как я только что сказал, вопрос этот
незначительный, я мог бы научить тебя отвечать на вопросы гораздо более
трудные, так что ни один человек не был бы в состоянии тебя изобличить.
Сократ. Ах, хорошо ты говоришь! Прекрасное - Но давай, раз ты сам велишь, я
стану, это не отдельные совсем как тот человек, задавать тебе вопросы. Дело
в том, что если бы ты и не формы жизни произнес перед ним ту речь, о
которой говоришь,- речь о прекрасных занятиях, то он, выслушав тебя, лишь
только ты кончишь говорить, спросил бы прежде всего о самом прекрасном -
такая уж у него привычка - и сказал бы так: с "Элидский гость, не
справедливостью ли справедливы справедливые люди?" Отвечай же, Гиппий, как
если бы он спрашивал тебя.
Гиппий. Я отвечу, что справедливостью.
Сократ. "Итак, справедливость что-то собой представляет?"
Гиппий. Конечно.
Сократ. "А не мудростью ли мудры мудрецы, и не в силу ли блага бывает
благим все благое?"
Гиппий. Как же иначе?
Сократ. "И все это в силу чего-то существует? Ведь не есть же это ничто".
Гиппий. Конечно, это есть нечто.
Сократ. "Так не будет ли и все прекрасное прекрасным благодаря
прекрасному?"
Гиппий. Да, благодаря прекрасному.
Сократ. "И это прекрасное есть нечто?"
Гиппий. Нечто. Чем же ему и быть?
Сократ. "Так ответь мне, чужеземец,-скажет он,- что же такое это
прекрасное?"
Гиппий. Значит, Сократ, тот, кто задает этот вопрос, желает узнать, что
прекрасно?
Сократ. Мне кажется, нет; он хочет узнать, что такое прекрасное, Гиппий.
Гиппий. А чем одно отличается от другого?
Сократ.
Гиппий. Разумеется, ничем.
Сократ. Ну что же, наверно, тебе виднее. Однако смотри, дорогой мой: он
ведь тебя спрашивает не о том, что прекрасно, а о том, что такое
прекрасное.
Гиппий. Понимаю, любезный, и отвечу ему, что такое прекрасное, и уж ему
меня не опровергнуть. Знай твердо, Сократ, если уж надо говорить правду:
прекрасное - это прекрасная девушка.
Сократ. Прекрасный и славный ответ, Гиппий, клянусь собакой! Не правда ли,
если я так отвечу, я дам ответ на вопрос,
...Закладка в соц.сетях
