Жанр: Философия
О духе законов
...на для этого: одни" она
оставляет в состоянии покоя, другим придает различные виды движения.
Если познающая часть души любит разнообразие, то часть ее, наделенная
даром ощущения, стремится к нему столь же сильно, ибо душа не может долго
выносить одних и тех же состояний: она связана с телом, которое их не
терпит. Для возбуждения души необходимо, чтобы нервная жидкость растекалась
по нервам, после чего происходят два явления: утомле-ние нервов и
приостановка движения нервной жидкости или ее исчезновение из тех мест, где
она протекала.
В конечном счете все нас утомляет, в особенности же сильные наслаждения:
от них всегда отказываются с тем же удовольствием, с каким им предавались,
так как фибры души, бывшие их проводниками-, нуждаются в покое; надо
использовать другие, более способные
нам служить, и, так сказать, распределить работу.
Чувства утомляют, но не чувствовать значит погрузиться в полную апатию,
которая действует на душу угнетающе. Всему этому можно помочь, разнообразя
восприятия: душа отдается чувству, но не испытывает утомления.
Об удовольствии неожиданности
Склонность души к вечному разнообразию служит источником всех
удовольствий, доставляемых удивлением. Это чувство приятно нам ввиду быстрой
смены впечатлений: мы неожиданно что-нибудь видим или ощущаем или
неожиданным для нас является самый способ восприя
тия.
Предмет может нас поразить своей необычайностью, а также новизной и
неожиданностью; в двух последних случаях к основному чувству примешивается
еще чувство дополнительное. порождаемое новизной и неожиданностью.
Вот этим и привлекают нас азартные игры: в них таится постоянная смена
неожиданностей. Этим же нравятся нам и салонные игры: в них также кроется
смена неожиданностей, вызванная ловкостью в соединении со случаем.
По той же причине нам доставляют удовольствие и театральные пьесы:
действие развертывается з них постепенно, они скрывают события до тех пор,
пока те не случаются, всегда готовят нам новые неожиданности и часто
задевают наше самолюбие, показывая события
такими, какими мы должны были бы их предвидеть.
Наконец, мы обычно читаем литературные произведения только потому, что
они приберегают для нас приятные неожиданности и восполняют пустоту
разговоров, почти всегда вялых и неспособных произвести подобное
впечатление.
Удивление может быть вызвано самим предметом или нашей точкой зрения на
него, так как мы видим предмет крупнее, мельче или же отличным от того,
каким он является в действительности; а иногда мы видим предмет таким, каков
он есть, но к нашему восприятию п
римешивается дополнительная мысль, которая нас поражает. Такова мысль о
сложности, о способе или времени изготовления этого предмета, о человеке,
его создавшем, или же о каком-нибудь другом обстоятельстве, которое
ассоциируется с представлением об этом п
редмете.
Светоний описывает злодеяния Нерона с хладнокровием, которое нас
поражает, почти заставляя верить, что автор не испытывает перед ними
никакого ужаса. Неожиданно он меняет тон и говорит: "Мир терпел это чудовище
в течение четырнадцати лет и, наконец, свер
г его: 1а1е топгит рег циа1иог(1ес1т аппо регрезиз 1еггагит огЫ5,1ап"1ет
безШиП" (Светоний, VI, 40). (748)Все это вызывает в уме различные виды
удивления: нас удивляет у автора изменение стиля, новый образ мыслей,
изображение в немногих словах одного из
величайших переворотов в истории. Таким образом, мы испытываем множество
разных чувств, и они волнуют нас, доставляя нам удовольствие.
О различных причинах, способных вызвать чувство
Следует особо подчеркнуть, что чувство, возникающее в пашей душе, редко
бывает вызвано одной причиной. Если можно так выразиться, сила и
разнообразие чувств зависят от известной дозы причин. Ум должен суметь
воздействовать одновременно на несколько орган
ов чувств, и если мы припомним различных писателей, то заметим, возможно,
что лучшие и наиболее любимые нами это те, кто умел одновременно возбудить в
душе максимум ощущений.
Давайте проанализируем множественность причин, вызывающих чувство. Мы
предпочитаем видеть хорошо разбитый сад, а не беспорядочно растущие деревья
и вот почему: 1) наш взор не ограничен преградами; 2) каждая аллея едина и
является крупным объектом, в то в
ремя как при смешении деревьев каждое дерево представляет собой
самостоятельный мелкий объект; 3) мы видим распорядок, к которому мы не
привыкли; 4) мы ценим затраченный на это труд; 5) мы восхищаемся старанием,
приложенным для беспрестанной борьбы с при
родой, которая пытается все нарушить своим непрошенным вмешательством.
Последнее замечание вполне справедливо, так как вид запущенного сада для нас
невыносим. Иногда нам нравится труд, вложенный в произведение, а иногда -
легкость его выполнения. И хот
я при виде роскошного сада мы восторгаемся его великолепием и щедростью
владельца, все же подчас мы бываем довольны, когда нам сумеют доставить
удовольствие при небольшой затрате денег и труда. Азартная игра нам нравится
по следующим причинам: она потвор
ствует нашей скупости, т. е. надежде на приобретение; она щекочет наше
тщеславие, вызывая мысль опредпочтении, оказанном нам фортуной, и о внимании
окружающих к нашему счастью; она удовлетворяет наше любопытство, доставляя
нам развлечение, и, наконец, пр
иносит различные удовольствия неожиданности.
Танцы пленяют нас легкостью, известной грацией, красотой н разнообразием
поз, своей связью с музыкой, ибо танцующая фигура кажется как бы
аккомпанирующим инструментом; но, главное, они нравятся нам в силу
предрасположения нашего мозга, тайно сводящего пр
едставление обо всех этих движениях к известным движениям, большинство
этих поз - к известным позам.
О случайной связи некоторых идей
Почти каждый предмет нравится и не нравится нам с различных точек зрения.
Например, итальянские певцы-кастраты не должны доставлять нам большого
удовольствия по следующим причинам: 1) Неудивительно, что они хорошо поют:
они подобны инструменту, в котором мастер удалил часть дерева, чтобы
заставить его лучше звучать; 2) изображаемое ими чувство слишком легко
заподозрить в неискренности; 3) сами исполнители не принадлежат ни к тому
полу, который мы любим, ни к тому, который мы уважаем. С другой стороны, э
ти певцы могут нам нравиться, так как долго сохраняют моложавый вид и,
кроме того, обладают только им свойственным гибким голосом. Таким образом,
каждый предмет возбуждает в нас чувство, состоящее из многих других, которые
взаимно ослабляют друг друга, а иногда приходят в столкновение-Часто душа
сама создает себе поводы для удовольствия, и это ей особенно удается в силу
связей, устанавливаемых ею между предметами. Таким образом, предмет, который
нам понравился, продолжает нравиться нам по той единственн
ой причине, что он нам когда-то понравился: мы связываем прежнее
.впечатление с новым. Так, актриса, очаровавшая нас на сцене, продолжает
нравиться нам и в домашней обстановке;
ее голос, выразительные интонации, воспоминание об ее успехе, да что я?
представление о сыгранной ею роли принцессы, слившееся с представлением о
ней самой, - все это вызывает у нас известный комплекс чувств, создающий,
порождающий удовольствие.
Ко всякому восприятию у нас примешиваются дополнительные представления.
Женщина, которая пользуется известностью, но обладает небольшим недостатком,
может иногда выиграть от этого недостатка, заставив рассматривать его как
особое очарование. В пользу бол
ьшинства любимых нами женщин говорит только ореол их знатности или
богатства, почести или уважение, оказываемые им некоторыми людьми.
Еще одно следствие связей, которые душа устанавливает между предметами
Жизни на лоне природы, которую вел человек в начале своей истории, мы
обязаны радостным тоном повествования всей мифологии, ее удачными
описаниями, наивными событиями, благосклонными божествами, всем этим
ароматом прошлого, достаточно отличного от наших
дней, чтобы о нем мечтать, но не слишком отдаленного, чтобы казаться
неправдоподобным, и, наконец, этой смесью страстей и покоя. Нам нравится
воображать Диану, Пана, Аполлона, нимф, леса, луга, источники. Если бы
первые люди жили, как мы, в городах, поэт
ы сумели бы изобразить лишь то, что мы ежедневно наблюдаем с
беспокойством и отвращением: скупость, тщеславие и мучительные страсти.
Поэты, описывающие жизнь на лоне природы, говорят нам о золотом веке, т.
е. о времени, еще более счастливом и спокойном, о котором они сожалеют.
Об утонченности
Утонченные люди это те. у которых к каждому представлению или восприятию
присоединяется много дополнительных представлений или восприятии. Люди
примитивные испытывают только одно ощущение: их душа неспособна ни
соединять, ни разлагать. Они ничего не приб
авляют к тому, что дано им природой, и ничего не отбрасывают. Наоборот,
люди утонченные сами создают в любви большинство ее наслаждений. Поликсен и
Апиций испытывали за столом массу удовольствий, незнакомых заурядным едокам.
И те, кто умеет судить со вку
сом о произведениях человеческого ума, испытывают и создают себе
бесчисленное множество ощущений, неизвестных другим людям.
О неуловимом
Иногда в людях и предметах заключена незримая прелесть, естественное
очарование, которое пришлось назвать неуловимым, ибо оно не поддается
определению. Мне кажется, что это впечатление основано главным образом на
неожиданности. Нас удивляет, например, чт
о женщина, которая нам нравится, оказалась привлекательнее, чем мы
ожидали; мы приятно удивлены тем, что ее недостатки стушевались: их видят
наши глаза, но в них уже не верит сердце. Вот почему некрасивые женщины
очень часто обладают обаянием, почти не в
стречающимся у красавиц. Действительно, в отношении красивой женщины
зачастую получается-обратное тому, чего мы от нее ожидали: она начинает
казаться менее очаровательной; сперва сна поразила нас с хорошей стороны,
затем - с дурной. Но хорошее впечатле
ние поблекло, а дурное - свежо, поэтому красивые женщины редко возбуждают
сильную страсть, почти всегда достающуюся на долю тех, кто наделен обаянием,
т. е. качеством, которого мы не ожидали и не имели основания ожидать.
Роскошные наряды редко придают
очарование, зато этим свойством обладает подчас-одежда пастушек. Мы
восхищаемся величественными драпировками Паоло Веронезе 148, но нас трогают
простота Рафаэля и чистота Корреджио. Паоло Веронезе много обещает и дает
то, что обещал. Рафаэль и Корреджио
обещают немного, но много дают, и это нас больше привлекает.
Обаяние чаще заключается в уме, чем в лице, так как красота лица
обнаруживается сразу и не таит ничего неожиданного; но ум раскрывается лишь
понемногу, когда сам человек этого желает, и в той мере, в какой он этого
желает. Ум можно скрыть с тем, чтобы пр
оявить лишь впоследствии и создать ту неожиданность, которая порождает
обаяние.
Обаяние бывает реже свойственно чертам лица, чем мимике и движениям, так
как последние постоянно меняются и могут ежеминутно создать неожиданность;
словом, женщина может быть красивой только на один лад, а хорошенькой - на
100 тысяч ладов.
Как среди цивилизованных, так и диких народов закон обоих полов
установил, что мужчина будет домогаться, а женщина только снисходить к нему;
поэтому обаяние свойственно главным образом женщинам. Ввиду того что они
должны все защищать, им приходится все с
крывать; малейшее слово, малейший жест - все, что проявляется и находит
свое свободное выражение, не нарушая их основной добродетели, становится
очарованием. И такова мудрость природы: то, что не имело бы значения без
закона стыдливости, становится бес
конечно цепным с тех пор, как этот благословенный закон составляет
счастье человечества.
Ни натянутость, ни аффектация не могут нас обмануть, поэтому очарование
заключается не в натянутых или аффектированных манерах, а в известной
свободе или непринужденности, находящейся между этими двумя крайностями; и
мы бываем приятно удивлены, когда люд
и умеют избежать обоих подводных камней. Казалось бы, естественные манеры
должны быть наиболее обычными, но это не так: воспитание, стесняя человека,
заставляет его терять врожденную естественность, и мы бываем очарованы,
когда видим ее проявление.
Ничто так не нравится нам в убранстве, как та небрежность или даже
беспорядок, который скрывает старания, обусловленные не аккуратностью, а
лишь тщеславием. И умный человек только тогда бывает обаятелен, когда его
слова кажутся естественными, а не надума
нными.
Говоря что-нибудь, стоившее вам известного умственного усилия, вы можете
доказать лишь наличие ума, но не его обаяние. Чтобы обаяние проявилось,
необходимо самому не замечать своего ума; но зато другие, которым ваша
кажущаяся безыскусственность и простот
а не обещали ничего особенного, будут приятно удивлены подобным
открытием.
Итак, обаяние не приобретается; чтобы его иметь, надо быть
безыскусственным. Но разве можно выработать безыскусственность?
Один из прекраснейших вымыслов Гомера - это миф о поясе Венеры, от
которого зависело ее искусство нравиться. Он дает почувствовать с особой
силой все волшебство, всю власть обаяния, которое словно дано человеку
невидимой силой и не зависит даже от крас
оты. Между тем этот пояс мог быть дан только Венере. Он не подошел бы к
величественной красоте Юноны, ибо величие требует известной важности, т. е.
внушительности, которая не вяжется с непосредственностью обаяния. Он не
подошел бы к гордой красоте Паллад
ы, ибо гордость несовместима с мягкостью обаяния и к тому же часто может
быть заподозрена в аффектации.
Нарастание удивления
Понятие о великой красоте появляется тогда, когда какой-нибудь предмет
вызывает сначала незначительное удивление, а затем это удивление не
исчезает, а, наоборот, нарастает и обращается в восхищение. Картины Рафаэля
не производят с первого взгляда особого впечатления: художник настолько
хорошо подражает природе, что сперва бываешь так же мало удивлен, как и при
виде самого оригинала, в котором нет ничего неожиданного. Что же касается
какого-нибудь менее талантливого живописца, то необычайная экспрессия,
слишком яркий колорит, причудливость поз поражают в его произведениях с
первого взгляда, потому что мы не привыкли встречать их в жизни. Можно
сравнить Рафаэля с Вергилием 149, а венецианских живописцев со свойственной
их фигурам искусственностью поз - с Луканом. Вергилий, более естественный,
не производит вначале особого впечатления, чтобы лишь сильнее поразить
впоследствии. Лукан, наоборот, поражает вначале, а затем это впечатление
слабеет.
Пропорциональность знаменитого собора св. Петра такова, что сперва он не
кажется громадным, так как вначале мы не знаем, из чего следует исходить,
чтобы судить о его размерах. Будь он уже, мы были бы поражены его длиной;
будь он короче, нас удивила бы ег
о ширина; но постепенно мы начинаем понимать, насколько он велик, и наше
удивление становится все сильнее. Собор св. Петра можно сравнить с
Пиренеями: пытаясь их измерить, взор открывает за горами новые горы и все
более теряется в пространстве.
Нередко случается, что мы испытываем удовольствие, когда не можем
разобраться в своем чувстве и видим предмет, совершенно отличным от того,
каким мы его себе представляли. Это порождает чувство удивления, которое мы
не в силах побороть. Приведем пример.
Купол собора св. Петра огромен. При виде Пантеона - самого большого
римского храма того времени - Микеланджело сказал, как известно, что желает
создать подобный, поместив его в воздухе. Итак, он построил по этому образцу
купол собора св. Петра, но сд
елал пилястры столь массивными, что, возвышаясь, подобно горе, над
головой, купол все же кажется легким для созерцающего его глаза, Мы
колеблемся между тем, что видим, н тем, что знаем, и испытываем удивление
перед этим сооружением, одновременно огромным и легким.
О красоте, являющейся результатом известного душевного смятения
Мы испытываем нередко удивление, когда не можем согласовать то, что видим
сейчас, с тем, что уже видели раньше. В Италии есть большое озеро,
называемое Маджиоре (/7 /ао Маюге); это - море в миниатюре, берега которого
совершенно пустынны. В 15 милях по на
правлению к его середине лежат два острова, достигающие около четверти
мили в окружности; их зовут Борромейскими островами. По-моему, это
прелестнейший уголок в мире. Мы бываем поражены подобным романтическим
контрастом и с удовольствием вспоминаем удиви
тельные приключения романов, когда после скитаний по скалам и бесплодным
долинам путники оказываются в феерически прекрасной местности.
Контрасты нас поражают, потому что при противопоставлении двух предметов особенности каждого выступают еще ярче. Так, когда рядом с низким человеком стоит высокий, низкий заставляет высокого казаться еще выше, и наоборот.
От такого рода неожиданностей зависит удовольствие, которое мы находим в
красоте противопоставлений, во всех антитезах и подобных образных
выражениях. Когда Флор пишет:
"Сора и Алгид (кто мог бы это подумать?) казались нам грозными
крепостями, а Сатрик и Корннкул - целыми провинциями; мы боялись бориленцев
и верулснцев, но все же мы над ними восторжествовали; наконец, Тибур - наше
теперешнее предместье - и Пренест
а, где находятся наши загородные дома, служили поводом обетов, которые мы
отправлялись давать в Капитолий", этот автор, говорю я, одновременно
показывает нам и величие Рима, и ничтожество, сопутствовавшее его
возникновению, и оба эти факта вызывают у нас удивление.
Здесь следует заметить, насколько велико различие между антитезами идей и
антитезами выражений. Антитеза выражения - очевидна, антитеза идеи скрыта,
одна всегда сохраняет ту же форму, другая меняет ее в соответствии с нашим
желанием, одна разнообразна, д
ругая нет,
Тот же Флор, упоминая о сабинянах, говорит, что их города разрушены до
основания и теперь там едва можно обнаружить следы 24 побед: е1 поп УасПе
аррагеа! ша1етш 1а 1иог е1 У1тИ 1гштрЬогит (Флор, 1, 16). В одних и тех же
выражениях автор описывает истребл
ение целого народа и показывает нам величие его мужества и упорства.
Когда мы стараемся побороть смех, он усиливается по причине контраста
между положением, в котором мы находимся, и тем, в котором мы должны были бы
быть. Точно так же, когда мы замечаем какой-нибудь большой недостаток,
например очень крупный нос, мы смеем
ся, потому что такой контраст не должен иметь места. Итак, контрасты
являются причиной как недостатков, так и достоинств. Когда мы видим, что
контрасты нецелесообразны, что они выявляют или подчеркивают какой-нибудь
недостаток, это еще более усугубляет б
езобразие. Когда безобразие для нас неожиданно, оно может вызвать своего
рода веселье и даже смех. Если мы рассматриваем безобразие как несчастье для
данного человека, оно способно пробудить в нас жалость. Если же мы
сравниваем безо-. бразие с тем, что н
ас обычно волнует или возбуждает наше желание, или же смотрим на него с
мыслью о возможном для нас вреде, то испытываем при этом чувство отвращения.
При сопоставлении противоположных идей, их контраст бывает неприятен,
если установить его было чересчур легко или чересчур трудно. Необходимо,
чтобы противоположность идей чувствовалась сама по себе, а не потому, что
автор захотел ее показать, так как в
Последнем случае удивление вызывается только его глупостью.
Больше всего нам нравится безыскусственность, но усвоить безыскусственный
стиль - задача наиболее сложная. Причина заключается в том, что он лежит как
раз между двумя крайностями - стилем возвышенным и стилем примитивным - и
настолько близок к после
днему, что бывает очень трудно не впасть в этот стиль, постоянно с ним
соприкасаясь.
Музыкантами признано, что произведения, наиболее простые для исполнения,
бывает труднее всего написать: верное доказательство того, что наше
удовольствие и искусство, его вызывающее, подчиняются определенным законам.
При чтении стихов Корнеля 150, столь высокопарных, и стихов Расина ш,
столь простых, трудно догадаться, что Корнель творил легко, а Расин - с
трудом.
Примитивное - прекрасно в глазах народа, так как он любит произведения,
которые созданы для него и ему доступны.
Идеи, возникающие у людей воспитанных и очень умных, бывают
безыскусственны, благородны или возвышенны,
Когда нам показывают предмет при обстоятельствах или среди аксессуаров,
его возвышающих, это нам кажется благородным, что особенно чувствуется при
сравнениях; прибегая к ним, ум должен всегда выигрывать, никогда не теряя,
ибо сравнения призваны, как прав
ило, увеличивать значение предмета, его возвышать или же подчеркивать его
изысканность. изящество. Но следует остерегаться всяких низменных сравнений,
так как душа все равно скрыла бы их от себя, даже если бы обнаружила,
В области искусства и литературы мы предпочитаем сравнения образа
действия с образом действия, поступка с поступком, а не предмета с
предметом. Вообще нетрудно сравнить храброго мужчину со львом, женщину со
звездой, а подвижного человека с оленем. Однако
, начиная одну из своих басен
слова . Неосторожна мышь, оставивши нору, Попалась в когти льву.
Великодушный царь звериный
В сем случае себя достойно показал:
Он жизнь ей даровал...
Лафонтен162 сравнивает душевное побуждение царя зверей с душевным
побуждением настоящего царя.
Ми-келанджело с подлинным мастерством умел придать благородство всем
своим сюжетам. Его знаменитый Вакх резко отличается от изображения Вакха на
картинах фламандских художников, которые показывают нам спотыкающуюся, почти
падающую фигуру: такая поза была бы недостойна божества. Микеланджело
изображает Вакха крепко стоящим на ногах, но во всей его фигуре сквозит
такое веселое опьянение, такое наслаждение при виде струи вина, льющейся в
кубок, что нет ничего замечательней этого произведения.
В "Страстях господних" - полотне, которое находится во флорентийской
картинной галерее, он изображает богоматерь смотрящей на своего распятого
сына без боли, без сожаления, без сострадания и без слез. Художник
предполагает, что ей известна великая тайн
а, и поэтому заставляет ее с величавым спокойствием отнестись к зрелищу
этой смерти.
У Микеланджело нет произведения, лишенного благородства; он велик даже в
своих набросках, как и Вергилий в своих неоконченных стихах.
В Мантуе, в Зале гигантов, расписанном Джулио Романо 153, изображен
Юпитер, испепеляющий молнией гигантов, и пораженные испугом остальные боги.
Но Юнона находится возле Юпитера и уверенным жестом указывает ему на одного
из гигантов, которого следует пора
зить. Это придает ей величие, отсутствующее у других богов. Чем они ближе
к Юпитеру, тем спокойнее, и это вполне естественно, так как во время
сражения испуг проходит мимо того, на чьей стороне оказывается превосходство
силы.
О правилах
Все произведения искусства основаны на общих правилах. Это путеводные
нити, которые никогда не следует терять из виду. Подобно законам, всегда
справедливым в своей сущности, но почти всегда несправедливым на практике,
правила, неоспоримые в теории, могут стать ложными при их применении.
Живописцы и скульпторы установили пропорции человеческого тела и взяли
голову за основную меру длины. Однако из-за различных поз, которые им
приходится придавать телам, они постоянно нарушают эти пропорции; так,
например, вытянутая рука бывает гораздо дл
иннее согнутой. Никто никогда не знал теории искусства лучше
Микеланджело, и никто так свободно с ней не обращался. Лишь в немногих
архитектурных произведениях этого художника, безусловно, соблюдены
пропорции, но, обладая точным знанием всего, что может
доставлять удовольствие, он как бы владел особым искусством при создании
каждого своего произведения. Хотя следствие всегда зависит от основной
причины, к ней примешивается столько побочных причин, что каждое следствие
имеет в некотором роде отдельную пр
ичину. Таким образом, искусство дает правила, а вкус - исключения; вкус
подсказывает нам, в каких случаях искусству нужно подчиняться, а в каких -
его надо подчинять.
Удовольствие, основанное на разуме
Как я уже не раз повторял, произведение, доставляющее удовольствие,
должно основываться на разуме. А если это не вполне так и все же
произведение нам нравится, оно должно возможно меньше противоречить разуму.
Не знаю почему, но ярко выраженная глупость мастера мешает нам любоваться
его творчеством; для того чтобы художественное произведение нравилось,
необходимо питать некоторое доверие к мастеру, а оно сразу пропадает, когда
бросается в глаза, что тот грешит против здравого смысла.
Вот почему я не испытал ни малейшего удовольствия в Пизе, смотря на
изображение реки Арно, катящей свои воды среди небес. В Генуе мне также не
доставил никакого удовольствия вид святых, претерпевающих мучения на небе.
Эти произве
...Поділитися у соцмережах
