Жанр: Философия
В мир А. Платонова - через его язык.
...!
Пожарный в это время глядел на город, освещенный одними звездами, и
предполагал: что бы было, если б весь город сразу загорелся? Пошла бы потом
голая земля из-под города мужикам на землеустройство, а пожарная команда
превратилась бы в сельскую дружину, а в дружине бы служба спокойней была.
Сзади себя Дванов услышал медленные шаги спускающегося с лестницы
человека. Человек бормотал себе свои мысли, не умея соображать молча. Он не
мог думать втемную - сначала он должен свое умственное волнение переложить в
слово, а уж потом, слыша слово, он мог ясно чувствовать его. Наверно, он и
книжки читал вслух, чтобы загадочные мертвые знаки превращать в звуковые
вещи и от этого их ощущать.
- Скажи пожалуйста! - убедительно говорил себе и сам внимательно слушал
человек. - Без него не знали: торговля, товарообмен да налог! Да оно так и
было: и торговля шла сквозь все отряды, и мужик разверстку сам себе
скащивал, и получался налог! Верно я говорю иль я дурак?..
Человек иногда приостанавливался на ступеньках и делал себе возражения:
- Нет, ты дурак! Неужели ты думаешь, что Ленин глупей тебя: скажи
пожалуйста!
Человек явно мучился. Пожарный на крыше снова запел, не чувствуя, что
под ним происходит.
- Какая-то новая экономическая политика! - тихо удивлялся человек. -
Дали просто уличное название коммунизму! И я по-уличному чевенгурцем
называюсь - надо терпеть!
Человек дошел до Дванова и Гопнера и спросил у них:
- Скажите мне, пожалуйста: вот у меня коммунизм стихией прет - могу я
его политикой остановить иль не надо?
- Не надо, - сказал Дванов.
- Ну, а раз не надо - о чем же сомнение? - сам для себя успокоительно
ответил человек и вытащил из кармана щепотку табаку. Он был маленького
роста, одетый в прозодежду коммуниста, - шинель с плеч солдата, дезертира
царской войны, - со слабым носом на лице.
Дванов узнал в нем того коммуниста, который бормотал спереди него на
собрании.
- Откуда ты такой явился? - спросил Гопнер.
- Из коммунизма. Слыхал такой пункт? - ответил прибывший человек.
- Деревня, что ль, такая в память будущего есть?
Человек обрадовался, что ему есть что рассказать.
- Какая тебе деревня - беспартийный ты, что ль? Пункт есть такой -
целый уездный центр. По-старому он назывался Чевенгур. А я там был, пока
что, председателем ревкома.
- Чевенгур от Новоселовска недалеко? - спросил Дванов.
- Конечно, недалеко. Только там гамаи живут и к нам не ходят, а у нас
всему конец.
- Чему ж конец-то? - недоверчиво спрашивал Гопнер.
- Да всей всемирной истории - на что она нам нужна?
Ни Гопнер, ни Дванов ничего дальше не спросили. Пожарный мерно гремел
по откосу крыши, озирая город сонными глазами. Петь он перестал, а скоро и
совсем затих - должно быть, ушел на чердак спать. Но в эту ночь нерадивого
пожарного застигло начальство. Перед тремя собеседниками остановился
формальный человек и начал кричать с мостовой на крышу:
- Распопов! Наблюдатель! К вам обращается инспектор пожарной охраны.
Есть там кто на вышке?
На крыше была чистая тишина.
- Распопов!
Инспектор отчаялся и сам полез на крышу.
Ночь тихо шумела молодыми листьями, воздухом и скребущимся ростом трав
в почве. Дванов закрывал глаза, и ему казалось, что где-то ровно и длительно
ноет вода, уходящая в подземную воронку. Председатель Чевенгурского
уисполкома затягивал носом табак и норовил чихнуть. Собрание чего-то утихло:
наверно, там думали.
- Сколько звезд интересных на небе, - сказал он, - но нет к ним никаких
сообщений.
Инспектор пожарной охраны привел с крыши дежурного наблюдателя. Тот шел
на расправу покорными ногами, уже остывшими ото сна.
- Пойдете на месяц на принудительные работы, - хладнокровно сказал
инспектор.
- Поведут, так пойду, - согласился виновный. - Мне безразлично: паек
там одинаковый, а работают по кодексу.
Гопнер поднялся уходить домой - у него был недуг во всем теле.
Чевенгурский председатель последний раз понюхал табаку и откровенно заявил:
- Эх, ребята, хорошо сейчас в Чевенгуре!
Дванов заскучал о Копенкине, о далеком товарище, где-то бодрствовавшем
в темноте степей.
Копенкин стоял в этот час на крыльце Черновского сельсовета и тихо
шептал стих о Розе, который он сам сочинил в текущие дни. Над ним висели
звезды, готовые капнуть на голову, а за последним плетнем околицы
простиралась социалистическая земля - родина будущих, неизвестных народов.
Пролетарская Сила и рысак Дванова равномерно жевали сено, надеясь во всем
остальном на храбрость и разум человека. Дванов тоже встал и протянул руку
председателю Чевенгура:
- Как ваша фамилия?
Человек из Чевенгура не мог сразу опомниться от волнующих его
собственных мыслей.
- Поедем, товарищ, работать ко мне, - сказал он. - Эх, хорошо сейчас у
нас в Чевенгуре!.. На небе луна, а под нею громадный трудовой район - и весь
в коммунизме, как рыба в озере! Одного у нас нету: славы...
Гопнер живо остановил хвастуна:
- Какая луна, будь ты проклят? Неделю назад ей последняя четверть
была...
- Это я от увлечения сказал, - сознался чевенгурец. - У нас без луны
еще лучше. У нас лампы горят с абажурами.
Три человека тронулись вместе по улице - под озабоченные восклицания
каких-то птичек в палисадниках, почуявших свет на востоке. Бывает хорошо
изредка пропускать ночи без сна - в них открывалась Дванову невидимая
половина прохладного безветренного мира.
Дванову понравилось слово Чевенгур. Оно походило на влекущий гул
неизвестной страны, хотя Дванов и ранее слышал про этот небольшой уезд.
Узнав, что чевенгурец поедет через Калитву, Дванов попросил его навестить в
Черновке Копенкина и сказать ему, чтобы он не ждал его, Дванова, а ехал бы
дальше своей дорогой. Дванов хотел снова учиться и кончить политехникум.
- Заехать не трудно, - согласился чевенгурец. - После коммунизма мне
интересно поглядеть на разрозненных людей.
- Болтает черт его знает что! - возмутился Гопнер. - Везде разруха, а у
него одного - свет под абажуром.
Дванов прислонил бумагу к забору и написал Копенкину письмо.
"Дорогой товарищ Копенкин! Ничего особенного нет. Политика теперь
другая, но правильная. Отдай моего рысака любому бедняку, а сам поезжай..."
Дванов остановился: куда мог поехать и надолго поместиться Копенкин?
- Как ваша фамилия? - спросил Дванов у чевенгурца.
- Моя-то - Чепурный. Но ты пиши - Японец; весь район ориентируется на
Японца.
"...поезжай к Японцу. Он говорит, что у него есть социализм. Если
правда, то напиши мне, а я уж не вернусь, хотя мне хочется не расставаться с
тобой. Я сам еще не знаю, что лучше всего для меня. Я не забуду ни тебя, ни
Розу Люксембург. Твой сподвижник "Александр Дванов".
Чепурный взял бумажку и тут же прочитал ее.
- Сумбур написал, - сказал он. - В тебе слабое чувство ума. И они
попрощались и разошлись в разные стороны...
Тут между героями завязался странный диалог, но еще, во всяком случае,
происходит и некая вынуждаемая автором перекличка. На глазах у Дванова,
Гопнера и Чепурного инспектор наказывает нерадивого пожарного, заснувшего на
своем посту, хотя вся-то его служба практически лишена смысла: ведь никакой
воды для тушения пожаров в неработающем городском водопроводе нет и в
помине, да и сама каланча, оказывается, давно сгорела. Вот и разговор между
героями идет, как-то спотыкаясь, - бессмысленный, затрудненный, но при этом,
как ни странно, они говорят между собой, что называется, "по душам". Вначале
Чепурный никак не может взять в толк, что с ним хотят познакомиться, и
просто не может никак сказать свое имя: это ему оказывается не так-то просто
(все делается с оговорками - не "для одного вида", не гладко, а - искренне,
но с оттяжкой). Потом все-таки все трое знакомятся между собой, Чепурный
зовет Гопнера и Дванова ехать к нему в Чевенгур, хотя совершенно явно
привирает - и относительно луны, и относительно "полностью" построенного у
него коммунизма. Дванов вспоминает про Копенкина, которого оставил, чтобы
съездить в город и вернуться к нему, но, решив теперь, что останется в
губернском городе (чтобы кончить техникум), посылает тому через Чепурного
записку, чтобы он его напрасно не ждал. Написание записки тоже выливается в
какой-то спектакль из "театра абсурда". Но в результате-то все-таки все они
окажутся в Чевенгуре.
Вообще говоря, почти неважно, в каком именно порядке читать -
намеренно, на мой взгляд, - рассогласованные автором части "Чевенгура". Они
так и не сведены автором в единое последовательное повествование, с
классическими завязкой романа, отчетливой сюжетной линией, кульминацией и
окончанием. Разные части, из которых вылеплено это произведение, были
написанные в разное время: это повесть "Происхождение мастера" (о юности
Саши Дванова), отрывок "Новохоперск" (о его странствиях по губернии во время
гражданской войны), а кроме того, еще то, что получилось из задуманного
первоначально как самостоятельное произведение "Строители страны" (о
приключениях, на грани реальности и фантазии - в которых вместе с Двановым
принимают участие еще несколько персонажей, не вошедших в окончательную
редакцию романа - см. работу В.Ю.Вьюгина об этом) и, по-видимому, наиболее
поздние части - уже собственно "Чевенгур" (увиденный сначала Копенкиным и
потом Двановым с Гопнером), с эпизодами про Сербинова и Соню. При этом главы
о Чевенгуре как о "большевистском рае", иначе говоря самый центр загадочной
Платоновской утопии-притчи появились, как будто, в последнюю очередь.
x x x
В отличие от Булгаковского "Мастера и Маргариты" - романа, где также
переплетены по крайней мере три слоя реальности (но зато там все три слоя
выстроены и подчинены строгой иерархии: с одной стороны, советский быт
Москвы 20-30-х годов, как самая "низшая" реальность, затем, с другой
стороны, стоящая над ней, и так сказать, подновленная художественным
остранением библейская реальность римской провинции, города Ершалаима, а,
наконец, уже с третьей, как самая высшая - реальность всесильного Воланда (и
всего, что решается уже вне его власти, где-то на небесах, там, где Мастеру
предоставляют "покой")... Итак, в отличие от этого, кем-то "управляемого" и
"расчисленного" Булгаковского космоса, у Платонова в "Чевенгуре" мир
намеренно предстает как неупорядоченный, разорванный и нелогичный. Все три
плана повествования (советская реальность 21-го года, мир странствия
платоновских героев и мир их снов) - все они как будто полностью
самостоятельны и друг другу почти не подчинимы. Читатель как бы волен жить в
том мире, какой ему больше нравится, и выбирать ту иерархию (в рамках
возможностей своего воображения), какая ему более по сердцу.
x x x
По сути дела, в "Чевенгуре" Платонов дает нам свой взгляд на русскую
душу (или - на тот "наш душевный город", о котором говорил еще Гоголь, в
"Примечаниях к "Ревизору"). Эта душа для него не наделена какими-то
однозначно положительными характеристиками, она от всех определений
ускользает. Эти определения неизбежно срываются в пошлость самовозвеличения
(а также, в ином варианте - в пошлость самоуничижения). Тут уместными
кажутся слова филосова-эмигранта Георгия Федотова (из его статьи "Русский
человек", 1938 года):
Какими словами, в каких понятиях охарактеризовать русскость? Если
бесконечно трудно уложить в схему понятий живое многообразие личности, то
насколько труднее выразить более сложное многообразие личности коллективной.
Оно дано всегда в единстве далеко расходящихся, часто противоречивых
индивидуальностей. Покрыть их всех общим знаком невозможно. Что общего у
Пушкина, Достоевского, Толстого? Попробуйте вынести общее за скобку, -
окажется так ничтожно мало, просто пустое место. Но не может быть
определения русскости, из которого были бы исключены Пушкин, Достоевский и
столько еще других, на них не похожих. Иностранцу легче схватить это общее,
которого мы в себе не замечаем. Но зато почти все, слишком общие суждения
иностранцев оказываются нестерпимой пошлостью. Таковы и наши собственные
оценки французской, немецкой, английской души.
В этом затруднении, - по-видимому, непреодолимом, - единственный выход
- в отказе от ложного монизма и изображении коллективной души как единства
противоположностей. Чтобы не утонуть в многообразии, можно свести его к
полярности двух несводимых далее типов. Схемой личности будет тогда не круг,
а эллипсис. Его двоецентрие образует то напряжение, которое только и делает
возможным жизнь и движение непрерывно изменяющегося соборного организма.
На мой взгляд, Платонов и придерживается такого рода двуединого
описания, при котором он оказывается способен видеть одновременно
достоинства и недостатки всякого описываемого им, даже наиболее близкого его
душе, явления.
ВОЗРАЖЕНИЯ ФРЕЙДУ В "ЧЕВЕНГУРЕ" АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА[7]
В тексте романа Платонова, написанного в 1926-1929 годах, заметен явный
отклик на идеи З.Фрейда, труды которого очевидно были известны и
интересовали писателя - см. подтверждающее это свидетельство (Нагибин). К
примеру, такие ключевые понятия психоанализа, как "вытеснение",
"сублимация", "влечение", "Я, "Оно" и "Идеал-Я" - служат Платонову некими
вспомогательными средствами и как бы разыграют определенные роли - в
выражении нужного ему смысла - как всегда, впрочем, полемичного и
парадоксального.
Но при этом, пожалуй, все-таки наиболее близким Платонову
представляется критический взгляд на теорию Фрейда, например, из книгеи
М.М.Бахтина, изданной в 1927 году (см. Волошинов 1993). Так, вполне
созвучными платоновскому взгляду на человеческую психику предстает анализ в
этой книге влечения к жизни и влечении к смерти (там же: с.42), анализ
фрейдовского принципа экономии (с.59), теории формирования и развития
эдипова комплекса (с.44-45,60), травмы рождения (с.61-63).
Основное неопределяемое понятие в теории Фрейда - это "влечение".
Влечения делятся (в позднем варианте) на Эрос и Танатос, сексуальные и
разрушительные, то есть, с одной стороны, ориентированные на сохранение и
развитие жизни, а с другой, на деструктивные и агрессивные действия, ведущие
к уничтожению жизни.
При этом, правда, остается не совсем проясненным вопрос, из чего же
складывается само сексуальное влечение, занимающее основное место в теории
Фрейда - ведь в нем могут, согласно самому Фрейду, разнообразнейшим образом
способны сочетаться как альтруистические, созидательные мотивы, так и
разрушительные инстинкты.
Пререклички Платонова с Фрейдом
По Фрейду, душа человека - это арена постоянной борьбы "принципа
удовольствия" и "принципа реальности":
вся наша душевная деятельность направлена на то, чтобы получать
удовольствие и избегать неудовольствия,... она автоматически регулируется
принципом удовольствия (Lusprinzip) - Фрейд 1917: 227;
принцип реальности (Realit(tprinzip) в сущности тоже хочет получить
удовольствие, хотя и отсроченное и уменьшенное, но зато надежное благодаря
учету реальности (там же: 228).
Подобно той "материализации души", которую предлагает Фрейд в
позитивистском, по сути, постулате о постоянной экономии психических усилий,
к которой якобы постоянно сама собой стремится душа человека, главной
заботой героев Платонова, пребывающих постоянно в каком-то холодном,
враждебном и пустом мировом пространстве, является - просто согревание друг
друга и страх впустую потратить свою энергию. Так Прокофий Дванов,
доставивший в Чевенгур женщин, сразу же ложится спать - от утомления:
Чепурный тоже склонился близ него.
- Дыши больше, нагревай воздух, - попросил его Прокофий. - Я чего-то
остыл в порожних местах ..
Чепурный приподнялся и долгое время часто дышал, потом снял с себя
шинель, укутал ею Прокофия и, привалившись к нему, позабылся в отчуждении
жизни (Ч:260).[8]
Обратимся к иллюстрации платоновского понимания "травмы рождения".
Город Чевенгур, помимо 11-и коммунистов, оставшихся после расстрела
"буржуев" и изгнания "полубуржуев", населен специально призванными прочими
(это платоновский вариант "отверженных", с подчеркиванием отказа от всякой
избранности). Прочие - некий собирательный образ обездоленности, - это люди,
лишенные всего (лишенные даже национальности: ведь все они с нерусскими
лицами), - или вообще никто, иначе говоря, некий всемирный пролетариат, не
обладающий ничем, кроме своих теплющихся внутренностей. Они о-ставлены в
этом мире и предо-ставлены только самим себе. Но их специально собирают,
чтобы они могли вкусить блага коммунизма в Чевенгуре: ведь по логике
"главной идеи", живущей, по-видимому, в умах вождей революции, не должно
быть никаких ни званных, ни избранных на торжестве коммунизма, и просто
первый встречный должен стать той "кухаркой", которая вправе управлять
государством:
...Они жили без всякого излишка, потому что в природе и во времени не
было причин ни для их рождения, ни для их счастья - наоборот, мать каждого
из них первая заплакала, нечаянно оплодотворенная прохожим и потерянным
отцом; после рождения они оказались в мире прочими и ошибочными - для них
ничего не было приготовлено, меньше чем для былинки, имеющей свой корешок,
свое место и свое даровое питание в общей почве.
Прочие же заранее были рождены без дара: ума и щедрости чувств в них не
могло быть, потому что родители зачали их не избытком тела, а своею ночною
тоской и слабостью грустных сил, - это было взаимное забвение двоих
спрятавшихся, тайно живущих на свете людей (Ч:171);
... прочие появились из глубины своих матерей среди круглой беды,
потому что матери их ушли от них так скоро, как только могли их поднять ноги
после слабости родов, чтобы не успеть увидеть своего ребенка и нечаянно не
полюбить его навсегда.
...кругом был внешний мир, а прочий ребенок лежал посреди него и
плакал, сопротивляясь этим первому горю, которое останется незабвенным на
всю жизнь, - навеки утраченной теплоте матери... (Ч:172)
Оседлые, надежно-государственные люди, проживающие в уюте классовой
солидарности, телесных привычек и в накоплении спокойствия, - те создали
вокруг себя подобие материнской утробы и посредством этого росли и
улучшались, словно в покинутом детстве; прочие же сразу ощущали мир в
холоде, в траве, смоченной следами матери, и в одиночестве, за отсутствием
охраняющих продолжающихся материнских сил (там же).
Смерть у Платонова переосмыслена как возвращение в материнскую утробу,
т.е. как "обратное рождение". Вот ощущения машиниста-наставника, умирающего
в результате несчастного случая в железнодорожном депо:
прежняя теплота тела была с ним, только раньше он ее никогда не ощущал,
а теперь будто купался в горячих обнаженных соках своих внутренностей. Все
это уже случалось с ним, но очень давно, и где - нельзя вспомнить. Когда
наставник снова открыл глаза, то увидел людей, как в волнующейся воде.
...тьма над ним уже смеркалась. < ...> Наставник вспомнил, где он видел эту
тихую горячую тьму: это просто теплота внутри его матери, и он снова
всовывается меж ее расставленными костями, но не может пролезть от своего
слишком большого старого роста... (Ч:65)
Примерно то же испытывает и умирающий на руках у нищенки в Чевенгуре
пятилетний ребенок. Только если в первом случае описание смерти как бы
умиротворяющее, во втором - вызывающее тоскливый ужас:
Мальчик сначала забылся в прохладе покойного сна, а потом сразу
вскрикнул, открыл глаза и увидел, что мать вынимает его за голову из сумки,
где ему было тепло среди мягкого хлеба, и раздает отваливающимися кусками
его слабое тело, обросшее шерстью от пота и болезни, голым бабам-нищенкам.
- Мать, - говорит он матери, - ты дура-побирушка, кто ж тебя будет
кормить на старости лет? Я и так худой, а ты меня другим подаешь! <...>
- Ты держи меня, чтоб побирушки не украли, - говорил мальчик,
ослабевая, - им ничего не подают, они и воруют... Мне так скучно с тобой,
лучше б ты заблудилась (Ч:188-189).
Понимание libido у Платонова откровенно мифологизирует то, что положено
в основание теории Фрейда. Платонов исходит из того, что жизнетворящим
органом, или средоточием низкой, чувственной, материальной души в человеке
выступает сердце. Для Платонова это некий механизм (ср. также и часто
используемый автором образ часов), отмеривающий жизнь человека, а аналогом
этого механизма в природе оказывается солнце. Чевенгурские коммунисты
отказываются пахать землю и все упования возлагают, как сказано у Платонова,
на самотек истории, считая, что природа сама дает достаточное питание, чтобы
еще нужно было применять по отношению к ней какое-нибудь насилие. Этим как
бы доводится до мыслимого предела новозаветная заповедь "не заботьтесь, что
вам есть и во что одеться"; "достаточно каждому дня своей заботы".
Вся природа для Платонова антропоморфна и откровенно, как-то по-детски
наивно сексуализирована, а вот в человеке то же сексуальное "нормально"
должно быть вытравлено (есть даже самостоятельное произведение на эту тему у
Платонова - "Антисексус"). Но если подобные желания все-таки встречаются,
они должны быть осознаны как постыдные и во что бы то ни стало так или иначе
сублимированы.
Если б не бурьян, не братские терпеливые травы, похожие на несчастных
людей, степь была бы неприемлемой; но ветер несет по бурьяну семя его
размножения, а человек с давлением в сердце идет по траве к
коммунизму (Ч:138).
Вот один из героев наблюдает всходящее над Чевенгуром солнце в первый
день объявленного коммунизма:
...Пиюся посмотрел на солнце...
- Дави, чтоб из камней теперь росло, - с глухим возбуждением прошептал
Пиюся: для крика у него не хватило слов - он не доверял своим знаниям. -
Дави! - еще раз радостно сжал свои кулаки . Пиюся - в помощь давлению
солнечного света в глину, в камни и в Чевенгур.
Но и без Пиюси солнце упиралось в землю сухо и твердо - и земля первая
в слабости изнеможения потекла соком трав, сыростью суглинков и
заволновалась всею волосистой расширенной степью, а солнце только накалялось
и каменело от напряженного сухого терпения (Ч:148).
В тексте романа более чем достаточно мест, где братство и взаимное
физическое притяжение человеческих тел (а значит и душ) приобретают значение
некого всеобъемлющего, прямо альтернативного фрейдовскому влечения. Делать
благо, согласно этому мировоззрению, и значит - просто передавать свое тепло
другому. Так, даже расстреливаемые "буржуи" перед смертью стараются
сблизиться хоть частями тела в последние минуты взаимного расставания
(Ч:165); Купец Щапов ухватил себе на помощь лопух, чтобы поручить ему свою
дожитую жизнь <и> не освободил растения до самой потери своей тоски по
женщине, с которой хотел проститься (Ч:124).
Исходно у Фрейда сублимация эдипова комплекса должна приводить при
нормальном развитии психики к созданию такой инстанции, как Идеал-Я, или
"Супер-Эго", связанной с Идентификацией, т.е. самоидентификацией субъекта.
По правилам, такая Идентификация для мальчика, согласно Фрейду, должна
осуществляться с отцом, а впоследствие и с иными лицами, пользующимися для
ребенка авторитом. У Платонова же это не совсем так, он "разыгрывает"
несколько иной вариант формирования психики. Отец вообще не важен (потому
что его и не может быть в условиях культивирования коллективного сиротства:
о детях должно заботиться все общество в целом).
Никто из прочих не видел своего отца, а мать помнил лишь смутной тоской
тела по утраченному покою - тоской, которая в зрелом возрасте обратилась в
опустошающую грусть. С матери после своего рождения ребенок ничего не
требует - он ее любит... Но, подрастая, ребенок ожидает отца, он уже до
конца насыщается природными силами и чувствами матери - все равно, будь он
покинут сразу после выхода из ее утробы, - ребенок обращается любопытным
лицом к миру, он хочет променять природу на людей ., и его первым
другом-товарищем после неотвязной теплоты матери, после стеснения жизни ее
ласковыми руками - является отец (Ч:172).
Платонов не иллюстрирует впрямую своим текстом какую-либо теорию. Его
мысль работает скорее на отталкивание от современных ему теоретических
концепций. Его переосмысление эдипова коплекса как будто приспосабливает
этот комплекс для жителей "Чевенгура" прочих, живущих в условиях, так
сказать, двойного сиротства - лишенных как матери, так и отца. (Интересно,
как с точки зрения Фрейда: для них, следовательно, вообще невозможно
развитие ни нормального эдипова комплекса, ни Идеала-Я?) Здесь у Платонова
осмысление того, что должно было бы сформироваться внутри психики человека
на месте этих комплексов, когда нет условий их нормального развития. Ни к
чему не привязанные в этом мире, люди-сироты-прочие начинают ненавидеть мир
и разрушать его - как образ ненавидимого отца:
Ни один прочий, ставши мальчиком, не нашел своего отца и помощника, и
если мать его родила, то отец не встретил его на дороге, уже рожденного и
живущего: поэтому отец превращается во врага и ненавистника матери . - всюду
отсутствующего, всегда обрекающего бессильного сына на риск жизни без помощи
...Закладка в соц.сетях
