Жанр: Философия
Сборник произведений
...грезить, - "придет, наконец, спасение, земля
станет небом, а небо - землей". (Богослов все никак не может позабыть о небе.) "Тогда радость и
блаженство будут звучать небесными гармониями из века в век" (Имеется в виду статья Б.Бауэра
"Характеристика Людвига Фейербаха" в журнале "Wigand's Vierteljahrsschrift" за 1845 г., т. III, стр.
140). Святой отец церкви будет немало изумлен, когда неожиданно для него наступит день
страшного суда, в который все это свершится, - день, утренней зарей которого будет зарево
пылающих городов, - когда среди этих "небесных гармоний" раздастся мелодия "Марсельезы" и
"Карманьолы" с неизбежной при этом пушечной пальбой, а такт будет отбивать гильотина; когда
подлая "масса" заревет ca ira, ca ira и упразднит "самосознание" с помощью фонарного столба
("Марсельеза", "Карманьола", "Ca ira" - революционные песни периода французской буржуазной
революции конца XVIII века. Последняя песня имела рефрен: "Ah! ca ira, ca ira, ca ira. Les
aristocrates a la lanterne!" ("Дело пойдет на лад. Аристократов на фонарь!"). У святого Бруно
меньше всего оснований рисовать себе утешительную картину "радости и блаженства из века в
век". Мы воздерживаемся от удовольствия априорно конструировать поведение святого Бруно в
день страшного суда. Трудно также решить, следует ли понимать совершающих революцию
пролетариев как "субстанцию", как "массу", которая хочет низвергнуть критику, или как "эманацию"
духа, у которой еще не хватает нужной для переваривания бауэровских мыслей консистенции".
59. Выражения из книги М.Штирнера "Единственный и его собственность" (M.Stirner, "Der Einzige und
sein Eigenthum". Leipzig, 1845). См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 3, стр. 143-149.
60. Выражение Б.Бауэра.
61. Пометка Маркса на полях: "Так называемая объективная историография заключалась именно в
том, чтобы рассматривать исторические отношения в отрыве от деятельности. Реакционный
характер".
62. Это выражение взято из статьи Б.Бауэра "Характеристика Людвига Фейербаха" (см. журнал
"Wigand's Vierteljahrsschrift" за 1845 г., т. III, стр. 139.
63. Выражение из книги М.Штирнера "Единственный и его собственность". См. К.Маркс и Ф.Энгельс.
Соч., изд. 2, т. 3, стр. 115-121 и 150-157.
64. "Hollische Jahrbucher" и "Deutsche Jahrbucher" - сокращенное название литературнофилософского
журнала младогегельянцев, издававшегося в виде ежедневных листков в
Лейпциге с января 1838 по июнь 1841 г. под названием "Hallische Jahrbucher fur deutsche
Wissenschaft und Kunst" ("Галлеский ежегодник по вопросам немецкой науки и искусства") и с
июля 1841 по январь 1843 г. под названием "Deutsche Jahrbucher fur Wissenschaft und Kunst"
("Немецкий ежегодник по вопросам науки и искусства"). В январе 1843 г. журнал был запрещен
правительством.
65. - мировая арена.
66. - т.е. Б. Бауэра, Л.Фейербаха и М.Штирнера
67. B.Bauer. "Geschichte der Politik, Cultur und Aufklarung des achtzehnten Jahrhunderts". Bd. 1-2,
Chariottenburg, 1843-1845 (Б.Бауэр. "История политики, культуры и просвещения восемнадцатого
века". Тт. 1-2, Шарлоттенбург, 1843-1845).
68. Песнь о Рейне - широко использованное националистами стихотворение немецкого
мелкобуржуазного поэта Н.Беккера "Немецкий Рейн"; стихотворение это было написано в 1840 г. и
с тех пор многократно перелагалось на музыку.
69. Имеется в виду статья Л.Фейербаха "О "Сущности христианства" в связи с "Единственным и его
собственностью"" в журнале "Wigand's Vierteljahrsschrift" за 1845 г., т. II, стр. 193-205. Статья
заканчивается так: "Стало быть, ни материалистом, ни идеалистом, ни философом тождества
нельзя назвать Ф[ейербаха]. Что же он такое? Он в мыслях то же что и в действительности, в духе
то же, что и во плоти, в чувственном своем существе: он человек, или, вернее, - ибо существо
человека Ф. полагает только в общественности, - он общественный человек, коммунист" (Л.
Фейербах. Избранные философские произведения, т. II, М., 1955, стр. 420).
70. L.Feuerbach. "Grundsatze der Philosophie der Zukunft". Zurich und Winterthur, 1843, S. 47
(Л.Фейербах. "Основные положения философии будущего". Цюрих и Винтертур, 1843, стр. 47).
В своих заметках, озаглавленных "Фейербах" и предназначенных, очевидно, для I главы первого
тома "Немецкой идеологии", Энгельс цитирует и комментирует указанное место из книги
Фейербаха:
""Бытие не есть всеобщее, отделимое от вещей понятие. Оно едино с тем, что есть: Бытие есть
полагание сущности. Какова моя сущность, таково мое бытие. Рыба существует в воде, но от
этого бытия нельзя отделить ее сущность. Уже язык отождествляет бытие и сущность. Только в
человеческой жизни, да и то лишь в ненормальных, несчастных случаях, бытие отделяется от
сущности; здесь случается, что сущность человека не обретается там, где он сам существует, но
именно вследствие этого разделения он уже и в подлинном смысле своей душой не обретается
там, где действительно находится его тело. Только там, где Твое сердце, находишься Ты. Но все
вещи - за исключением противоестественных случаев - охотно обретаются там, где они есть, и
охотно являются тем, что они есть".
Превосходная апология существующего. За исключением противоестественных случаев,
немногих ненормальных случаев. Ты охотно становишься на седьмом году жизни привратником в
угольной шахте, по четырнадцати часов проводишь один во мраке, и раз таково Твое бытие, то
такова же и Твоя сущность. Точно так же - присучальщик у сельфактора. Такова уж Твоя
"сущность", что Ты должен быть подчинен какой-либо отрасли труда" (К.Маркс и Ф.Энгельс.
"Немецкая идеология". М., 1956, стр. 577).
71. Пометка Маркса на полях: "(Всеобщность соответствует: 1) классу contra [против] сословие, 2)
конкуренции, мировому общению и т.д., 3) большой численности господствующего класса, 4)
иллюзии насчет общих интересов. Вначале эта иллюзия правдива. 5) Самообману идеологов и
разделению труда)". Ред.
72. Маркс и Энгельс имеют в виду 3-ю главу 1-го тома "Немецкой идеологии". Данная часть главы о
Фейербахе первоначально входила в состав этой 3-й главы и следовала непосредственно за
текстом, на который ссылаются здесь Маркс и Энгельс. В указанном месте 3-й главы Маркс и
Энгельс цитируют произведения Гегеля "Философия истории" и др.
73. Пометка Маркса на полях: "Человек как таковой = "мыслящему человеческому духу"".
74. - лавочник. Ред.
+++
Фридрих Энгельс
К ИСТОРИИ ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО
ХРИСТИАНСТВА (467)ГЛАВА I
В истории первоначального христианства имеются достойные внимания точки
соприкосновения с современным рабочим движением. Как и последнее,
христианство возникло как движение угнетенных: оно выступало сначала как
религия рабов и вольноотпущенников, бедняков и бесправных, покоренных или
рассеянных Римом народов. И христианство и рабочий социализм проповедуют
грядущее избавление от рабства и нищеты; христианство ищет этого избавления
в посмертной потусторонней жизни на небе, социализм же - в этом мире, в
переустройстве общества. И христианство и рабочий социализм подвергались
преследованиям и гонениям, их последователей травили, к ним применяли
исключительные законы: к одним - как к врагам рода человеческого, к другим -
как к врагам государства, религии, семьи, общественного порядка. И вопреки
всем преследованиям, а часто даже непосредственно благодаря им, II
христианство и социализм победоносно, неудержимо прокладывали себе путь
вперед. Через триста лет после своего возникновения христианство стало
признанной государственной религией римской мировой империи, а социализм за
каких-нибудь шестьдесят лет завоевал себе положение, которое Дает ему
абсолютную гарантию победы.
Таким образом, если г-н профессор Антон Менгер в своей книге "Право на полный
трудовой доход" выражает удивление, почему при колоссальной централизации
землевладения во времена римских императоров и при безграничных страданиях
тогдашнего рабочего класса, состоявшего почти исключительно из рабов, "за
падением Западной Римской империи не последовал социализм" (468), то он не
замечает как раз того, что этот "социализм", в той мере, в какой он был тогда
возможен действительно существовал и даже достиг господства - в лице
христианства. Дело лишь в том, что это христианство, - а в силу исторических
предпосылок иначе и не могло быть, - хотело осуществить социальное
переустройство не в этом мире а в мире потустороннем, на небе, в вечной жизни
после смерти, в "тысячелетнем царстве", которое должно-де было наступить в
недалеком будущем.
Параллель между обоими этими историческими явлениями напрашивается уже в
средние века, при первых восстаниях угнетенных крестьян и в особенности
городских плебеев. Эти восстания, как и все массовые движения средних веков,
неизбежно выступали под религиозной оболочкой, в форме борьбы за
восстановление первоначального христианства, подвергающегося
прогрессирующему вырождению (468а); но всякий раз за религиозной
экзальтацией скрывались весьма осязательные мирские интересы. Ярче всего
это обнаружилось в организации чешских таборитов под руководством славной
памяти Яна Жижки (470); но черта эта проходит через все средневековье,
постепенно исчезая после Крестьянской войны в Германии, чтобы вновь
возродиться у рабочих-коммунистов после 1830 года. Как французские
революционные коммунисты, так в особенности Вейтлинг и его последователи
ссылались на первоначальное христианство задолго до того, как Эрнест Ренан
сказал:
"Если хотите представить себе, чем были первые христианские общины,
присмотритесь к какой-нибудь местной секции Международного Товарищества
Рабочих".
Этот французский беллетрист, сочинивший церковно-исторический роман
"Происхождение христианства" (471) на основе беспримерного даже в
современной журналистике бесцеремонного использования немецкой критики
библии, сам не знал, сколько правды заключалось в его вышеупомянутых словах.
Хотел бы я видеть бывшего деятеля Интернационала, у которого при чтении,
например, так называемого Второго послания Павла к коринфянам не открылись
бы старые раны, по крайней мере в одном отношении. Во всем послании, начиная
с восьмой главы, звучит вечный, увы, так хорошо знакомый жалобный мотив: les
cotisations nе rentrent pas - взносы не поступают! Как много самых ревностных
пропагандистов шестидесятых годов с понимающим видом пожало бы руку автору
этого послания, кто бы он ни был, приговаривая: "так и с тобой это бывало тоже!"
Мы также можем кое-что рассказать на эту тему - и наше Товарищество кишело
коринфянами; эти непоступающие взносы, которые неуловимо порхали перед
нашими взорами, вызывая муки Тантала, - ведь это как раз и были знаменитые
"миллионы Интернационала"!
Одним из наших лучших источников о первых христианах является Лукиан из
Самосаты, этот Вольтер классической древности, который одинаково скептически
относился ко всем видам религиозных суеверий и у которого поэтому не было ни
религиозно-языческих, ни политических оснований относиться к христианам иначе,
чем к любому другому религиозному объединению. Напротив, он их всех осыпает
насмешками за их суеверие, - почитателей Юпитера не меньше, чем
почитателей Христа; с его плоско-рационалистической точки зрения и тот и другой
вид суеверий одинаково нелепы. Этот, во всяком случае беспристрастный,
свидетель рассказывает, между прочим, историю жизни одного авантюриста,
некоего Перегрина, называвшего себя Протеем, родом из Пария на Геллеспонте.
Упомянутый Перегрин в молодости начал свою карьеру в Армении с
прелюбодеяния, был пойман на месте преступления и согласно местному обычаю
подвергнут самосуду. Счастливо спасшись бегством, он задушил в Парии своего
отца и вынужден был скрыться.
"И тут случилось", - цитирую по немецкому переводу Шотта (472), - что он
познакомился также с удивительным учением христиан, встречаясь в Палестине с
их жрецами и книжниками. И в скором времени он достиг таких успехов, что его
учителя казались младенцами по сравнению с ним. Он стал пророком, старшиной
общины, руководителем молитвенных собраний, - словом, во всем он был всем;
он толковал их писания и сам сочинял их в большом количестве, так что христиан
в конце концов стали видеть в нем высшее существо, прибегали к нему как к
законодателю и провозгласили его своим главой (епископом) По этой причине" (то
есть как христианин) "Протей был однажды схвачен властями и брошен в
тюрьму... Пока он, таким образом, находился в оковах, христиане, которым его
заключение представлялось великим несчастьем, предпринимали всевозможные
попытки освободить его. Но это не удалось, и тогда они стали с
исключительнейшей старательностью всячески о нем заботиться. Уже с рассвета
старушки, вдовы и дети-сироты ожидали у ворот его тюрьмы; более влиятельные
христиане даже подкупали тюремную стражу и проводили у него целые ночи; они
приносили туда свою еду, читали у него свои священные книги, - словом
возлюбленный Перегрин (тогда он носил еще это имя) был для них по меньшей
мере новым Сократом. Даже из некоторых малоазиатских городов приходили к
нему посланцы от христианских общин, чтобы протянуть ему руку помощи,
утешить его и выступить в роли его защитников па суде. Прямо невероятно, как
быстро эти люди везде оказываются наготове, когда дело касается их общины;
они не жалеют тогда ни труда, ни издержек. Таким образом, Перегрину
посыпались тогда деньги со всех сторон, так что тюремное заключение стало для
него источником больших доходов. Ведь эти несчастные уверили себя именно в
том, что их тела и души бессмертны и что они будут жить вечно; поэтому они
презирают смерть, а многие из них даже предают себя смерти добровольно. К
тому же самый первый их законодатель внушил им мысль, что все они будут
между собой братьями, как только обратятся в иную веру, то есть отрекутся от
греческих богов и станут поклоняться тому распятому софисту и жить по его
предписаниям. Поэтому они презирают все внешние блага без различия и
владеют ими сообща - согласно тому учению, которое они просто приняли на
веру, без всякой проверки и доказательств. И вот, когда к ним приходит ловкий
обманщик, умеющий хитро пользоваться обстоятельствами, он в короткий срок
может стать богатым человеком, посмеиваясь в кулак над этими простофилями.
Впрочем, Перегрин был вновь выпущен на свободу тогдашним правителем
Сирии".
После описания некоторых его дальнейших приключений далее говорится:
"И вот наш муж вторично отправился" (из Пария) "скитаться, причем вместо какихлибо
денег на путевые расходы он довольствовался радушием христиан, которые
везде служили ему охраной и благодаря которым он ни в чем не нуждался.
Некоторое время кормился он таким образом. Но когда он нарушил еще и законы
христиан, - по-моему, было замечено, что он ел что-то у них запрещенное, - они
исключили его из своей общины" (473).
Какие воспоминания юности встают передо мной при чтении этого места у
Лукиана! Вот прежде всего "пророк Альбрехт", который примерно с 1840 г. в
течение нескольких лет буквально приводил в возбуждение вейтлинговские
коммунистические общины Швейцарии (474); большой, крепкий мужчина с длинной
бородой, который пешком исходил всю Швейцарию в поисках слушателей для
своего таинственного нового евангелия спасения мира; впрочем, это был, повидимому,
довольно безобидный путаник, и он вскоре умер. Вот его менее
безобидный преемник, "д-р" Георг Кульман из Гольштейна, который
воспользовался моментом, когда Вейтлинг сидел в тюрьме, чтобы обратить в
свое евангелие общины Французской Швейцарии, и делал это некоторое время с
таким успехом, что переманил даже самого способного, хотя и самого непутевого
из членов общины - Августа Беккера. Этот Кульман читал им лекции, изданные в
1845 г. в Женеве под названием: "Новый мир, или царство духа на земле.
Возвещение". И в предисловии, составленном его последователями (вероятно,
Августом Беккером), говорится:
"Недоставало человека, устами которого были бы выражены все наши страдания,
все наши томления и надежды, - словом, все, что так глубоко волнует нашу
эпоху в ее сокровеннейшей глубине... Этот человек, которого ждет наша эпоха,
появился. Это - д-р Георг Кульман из Гольштейна. Он выступил с учением о
новом мире, или о царстве духа, воплотившегося в действительность" (475).
Мне, разумеется, нет надобности добавлять, что это учение о новом мире - не
что иное, как самый обыкновенный сентиментальный бред, облеченный в
полубиблейские фразы а la Ламенне и преподнесенный со свойственным
пророкам высокомерием. Это не помешало простакам вейтлингианцам носить на
руках этого мошенника точно так же, как те азиатские христиане носили
Перегрина. И эти самые люди, которые в своем ультрадемократизме и
стремлении к уравнительности доходили до крайности, до того, что прониклись
непреодолимой подозрительностью к каждому школьному учителю, журналисту,
вообще неремесленнику, видя в нем "ученого", желающего их эксплуатировать, -
эти люди позволяли мелодраматическому кривляке Кульману внушать им, что в
"новом мире" мудрейший, id est Кульман, будет регулировать распределение
благ, а поэтому уже теперь, в старом мире, ученики должны доставлять этому
мудрейшему все блага полными пригоршнями, сами же - довольствоваться
крохами. И Перегрин-Кульман жил на славу и в полное свое удовольствие за счет
общины - до тех пор, пока это продолжалось. Правда, это продолжалось не
очень долго; растущий ропот сомневающихся и неверующих, угроза
преследований со стороны правительства кантона Ваадт положили конец
"царству духа" в Лозанне - и Кульман исчез.
Каждому, кто по собственному опыту знал начальный период европейского
рабочего движения, вспомнятся десятки подобных примеров. В настоящее время
такие крайности, по меньшей мере в крупных центрах, стали невозможны, но в
отдаленных местностях, где движение завоевывает новую почву, такой Перегрин
в миниатюре может еще рассчитывать на временный и ограниченный успех. И
если и в рабочую партию во всех странах проникают всевозможные элементы,
которым нечего ожидать от официального мира или чья песенка в нем уже спета,
- противники оспопрививания, поборники трезвости вегетарианцы,
антививисекционисты, врачи-натуралисты, проповедники свободных общин(476),
растерявшие свои общины авторы новых теорий о происхождении мира,
бесплодные пли неудачливые изобретатели, жертвы действительных или мнимых
несправедливостей, прозванные бюрократами "никчемными сутяжниками",
честные глупцы и бесчестные обманщики, - то так же обстояло дело и с первыми
христианами. Все те элементы, которые высвободил, то есть выбросил за борт,
процесс разложения старого мира, одни за другими попадали в сферу притяжения
христианства, как единственного элемента, который противостоял этому процессу
разложения - ибо само христианство было его собственным неизбежным
продуктом - и который поэтому сохранялся и рос, тогда как другие элементы
были только мотыльками-однодневками. Не было такого вида фанатизма,
глупости или мошенничества, который не проник бы в молодые христианские
общины, не находил бы, по крайней мере в отдельных местах и на некоторое
время, благосклонных слушателей и ревностных поборников. И как наши первые
коммунистические рабочие общины, так и первые христиане отличались
беспримерным легковерием по отношению ко всему, что им подходило, так что у
нас нет даже уверенности в том, не вкрался ли в наш Новый завет тот или иной
отрывок из "большого количества писании", сочиненных для христиан Перегрином.
ГЛАВА II
Немецкая критика библии - единственная до сих пор научная основа наших
познаний в области истории первоначального христианства - развивалась по
двум направлениям.
Одно направление - Тюбингенская школа (477), к которой, понимая ее в
широком смысле, следует причислить и Д. Ф. Штрауса. В критическом
исследовании она заходит настолько далеко, насколько это возможно для
теологической школы. Она признает, что все четыре евангелия являются не
рассказами очевидцев, а позднейшими переработками утерянных писаний и что из
посланий, приписываемых апостолу Павлу, подлинными являются не больше
четырех и т. д. Она вычеркивает из исторического повествования как
неприемлемое все чудеса и все противоречия, по из остального она пытается
"спасти то, что еще можно спасти", и в этом очень ясно проявляется ее характер
как школы теологов. Этим она дала возможность Ренану, опирающемуся
большей частью на нее, посредством того же метода "спасти" еще гораздо
больше и попытаться навязать нам в качестве исторически достоверного
материала, кроме большого количества более чем сомнительных новозаветных
рассказов, еще и множество прочих легенд о мучениках. Но уж во всяком случае
все то, что Тюбингенская школа отвергает в Новом завете как неисторическое
или подложное, можно считать для науки окончательно устраненным.
Другое направление представлено только одним человеком- Бруно Бауэром
(478). Его большая заслуга состоит не только в беспощадной критике евангелий и
апостольских посланий. но также и в том, что он впервые серьезно занялся
исследованием не только еврейских и греко-александрийских, но также чисто
греческих и греко-римских элементов, которые и проложили для христианства путь
к превращению его в мировую религию. Легенда о христианстве, которое якобы
сразу и в готовом виде возникло из иудейства и которое из Палестины покорило
мир своей раз навсегда установленной в главных чертах догматикой и этикой,
оказалась полностью развенчанной со времени Бруно Бауэра; она может
прозябать еще только на теологических факультетах и среди людей, которые
хотят "сохранить религию для народа", даже в ущерб науке. Огромное влияние
александрийской школы Филона и греко-римской вульгарной философии -
платоновской и в особенности стоической (479) - на христианство, которое при
Константине стало государственной религией, далеко еще не установлено во всех
деталях, но наличие этого влияния доказано, и это - заслуга преимущественно
Бруно Бауэра; он заложил основы доказательства того, что христианство не было
ввезено извне, из Иудеи, и навязано греко-римскому миру, но что оно - по
крайней мере в том виде, в каком оно стало мировой религией - является
характернейшим продуктом этого мира. Разумеется, Бауэр, как и все, кто борется
с закоренелыми предрассудками, во многом далеко хватил через край. Чтобы
установить на основании также и литературных источников влияние Филона и
особенно Сенеки на формирующееся христианство, а новозаветных писателей
представить прямыми плагиаторами упомянутых философов, Бауэру пришлось
отнести возникновение новой религии на полсотни лет позже, отбросить не
согласующиеся с этим сообщения римских историков и вообще позволить себе
большие вольности при изложении истории. По его мнению, христианство как
таковое возникает только при императорах из династии Флавиев, а новозаветная
литература - только при Адриане, Антонине и Марке Аврелии. Вследствие этого
у Бауэра исчезает и всякая историческая почва для новозаветных сказаний о
Иисусе и его учениках; эти сказания превращаются в легенды, в которых фазы
внутреннего развития первых общин и духовная борьба внутри этих общин
переносятся на более или менее вымышленные личности. По Бауэру, местами
рождения повой религии являются не Галилея и Иерусалим, а Александрия и Рим.
Итак, если Тюбингенская школа в неопровергнутом ею остатке новозаветной
истории и литературы дала нам предельный максимум того, что наука в
настоящее время может еще согласиться признать спорным, то Бруно Бауэр дает
нам максимум того, что она может в этой истории и литературе опроверг гать.
Между этими границами лежит действительная истина. Можно ли ее установить
при нынешних данных, весьма сомнительно. Новые находки, в особенности в
Риме, на Востоке и прежде всего в Египте помогут в этом вопросе гораздо
больше, чем какая угодно критика.
В Новом завете есть, однако, единственная книга, время составления которой
можно установить с точностью до нескольких месяцев: она была написана,
вероятно, между июнем 67 г. и январем или апрелем 68 года; эта книга, таким
образом, относится к самым ранним временам христианства и отражает
представления тогдашних христиан с самой наивной правдивостью и
соответствующим идиоматическим языком; поэтому для установления, чем
действительно было первоначальное христианство, она, по моему мнению,
гораздо важнее всех остальных книг Нового завета, текст которых, в том виде как
он дошел до нас, написан гораздо позднее. Эта книга - так называемое
Откровение Иоанна; и так как эта книга, казалось бы самая туманная во всей
библии, стала теперь благодаря немецкой критике самой понятной и ясной, то я
хочу рассказать о ней моим читателям.
Стоит только бегло познакомиться с этой книгой, чтобы убедиться, как был
экзальтирован не только ее автор, но и та "окружающая среда", в которой он
действовал. Наше "Откровение" - явление не единственное в своем роде и в
свое время. Начиная с 164 г. до нашего летосчисления, когда было написано
первое подобное, дошедшее до нас произведение, так называемая Книга
Даниила, и чуть не до 250 г. нашего летосчисления, приблизительной даты
"Песни" Коммодиана (480), Ренан насчитывает не менее пятнадцати
сохранившихся классических "апокалипсисов", не считая позднейших подражаний.
(Я ссылаюсь на Ренана потому, что его книга даже и вне круга специалистов
наиболее известна и легче всего доступна.) Это было время, когда даже в Риме и
Греции, а еще гораздо более в Малой Азии, Сирии и Египте абсолютно
некритическая смесь грубейших суеверий самых различных народов
безоговорочно принималась на веру и дополнялась благочестивым обманом и
прямым шарлатанством; время, когда первостепенную роль играли чудеса,
экстазы, видения, заклинания духов, прорицания будущего, алхимия, каббала
(481) и прочая мистическая колдовская чепуха. Такова была атмосфера, в
которой возникло первоначальное христианство, возникло к тому же среди людей
такого класса, который больше всякого другого был восприимчив к этим нелепым
фант
...Поділитися у соцмережах
