Жанр: Философия
История философии (общий курс): учебное пособие.
... Бердяев хочет поставить мифическую национальную идею. Но
национальная идея в данном случае только прикрывает интерес национальных верхов,
которые призывают низы умерить свои "эгоистические интересы" и терпеть классовый
гнет во имя все той же святой "национальной идеи". "Национальная идея" - это
очень обманчивая вещь, это очень опасная иллюзия. Во имя этой идеи
господствующие верхи гнали народ - не мифический "народ", а вполне реальных
крестьян и рабочих - на империалистическую бойню. А вся "национальная идея"
состояла только в том, чтобы отжать японцев от китайской, в общем-то, Манчжурии
и отнять у турок Дарданеллы, которые России никогда не принадлежали.
807
Идея нации занимает очень значительное место в политической философии Бердяева.
Он ставит нацию выше государства. "Нация, - пишет он, - соборная личность,
государство же - лишь подчиненная функция этой соборной личности. Нация - живой
организм, существо; государство - функция существа, его состояние, или идол,
ложный бог" [151].
На первый взгляд это напоминает руссоистскую идею суверенитета народа: народ
есть источник государственного закона. И все это выглядит будто бы так. "Нация,
- пишет Бердяев, - а не государство, делает революции, свергает правительства, и
она же свергает революции, если они противны верховному закону ее бытия, если
мешают его органическому совершенствованию" [152]. Но почему же тогда Бердяев
против народной революции? Да просто потому, что "нация", как и "народ", у него
чисто мифическая вещь. По сути, это почвеннический миф о народе-богоносце, о
нации как живом организме, из которого нельзя вынуть никакую его часть, никакой
орган. И главное: помимо православия, он невозможен без самодержавия.
Против покушения на самодержавие Бердяев определенно возражает. У него
получается следующее: одна нация, одна вера, один царь. Но тогда о каком же
праве на революцию может идти речь? Бердяев все время правой рукой отнимает то,
что дает левой. "По своим верованиям, - пишет Бердяев, - я... не демократ, так
как религиозно отвергаю принцип народовластия, ищу гарантии прав личности не в
народной воле, не в человеческой воле, а в воле Божьей" [153]. Правда, к этому
месту он тут же делает примечание: "Всего менее это значит, что демократии я
противопоставляю классовые и сословные привилегии" [154]. Но ведь это ничего не
меняет по сути. Если вы не хотите дать привилегии народу, то тем самым уже
сохраняете свои привилегии.
151 Бердяев Н.А. Духовный кризис ... С. 126.
152 Там же.
153 Там же. С. 49.
154 Там же. (прим.)
Во время Первой мировой войны Бердяев отдал дань патриотизму и русскому
национализму. В захвате Россией Константинополя и Дарданелл он видел необходимый
духовный синтез Запада и Востока. Ради этих "высоких" целей он не жалел народной
крови. "Самые страшные жертвы, - считал он, - могут быть даже нужны народу, и
через великие жертвы возможны достижения, которые невозможны были для
самодовольного и благополучного прозябания" [155].
Позже, уже в эмиграции Бердяев стал оценивать войну иначе. "Государство
порождает войны, - писал он в работе "О назначении человека", - держится военной
силой и не хочет знать высшего нравственного трибунала, предупреждающего войны.
Во имя своего сохранения, своего расширения, своего могущества государство
считает все дозволенным. И совершенно оказывается невозможным применять к
государству, как к нравственному субъекту, ту мораль, которая применяется к
отдельной личности. То, что в отдельной личности почитается злым,
безнравственным и заслуживающим осуждения, в государстве почитается не только
дозволенным, но высоким и доблестным" [156].
Февральскую революцию Бердяев сначала приветствовал и готов был в ней
участвовать. Но очень быстро разочаровался в ней. Октябрь 1917 г. он встретил
резко враждебно. В 1919 году в революционном Петрограде Бердяев в своих
публичных лекциях практически призывал к непримиримой борьбе с большевизмом.
Правда, несмотря на враждебное отношение к большевикам, в голодные годы Бердяев
получал высокий паек, поскольку был включен в список крупнейших ученых страны.
Но он был из тех людей, которые считают, что им при любой власти принадлежит
лучший кусок.
В 1920 году Бердяев был арестован и доставлен в ВЧК лично к Ф.Э. Дзержинскому.
Дзержинский, как вспоминал потом сам Бердяев, произвел на него впечатление
фанатика, но человека искреннего и убежденного в своей идее [157]. После этого
он не отказался от враждебного отношения к Советской власти. В 1922 году Н.
Бердяев вместе с другими представителями русской религиозной философии был
выслан за границу.
155 Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1990. С. 128.
156 Бердяев Н.А. О назначении человека. М., 1993. С. 175-176.
157 См.: Бердяев Н.А. Самопознание. М. 1991. С. 240.
С 1922 по 1924 год Бердяев жил в Берлине. Именно здесь выходит его "Философия
неравенства. Письма к недругам по социальной философии". Здесь же он встречается
с Максом Шелером. Самое интересное в этой встрече то, что русский националист и
германский националист нашли друг в друге родственную душу.
Можно сказать, что Бердяев противопоставляет демократии нациократию. Его идея
нации очень смахивает на нацизм. Только это, конечно, не германский нацизм, а
русский. Что такое нацизм, мы теперь уже знаем. В литературе можно встретить
намеки на то, что некоторые идеологи национал-социализма ценили Бердяева как
человека, близкого им по духу. И не в этом ли секрет того, что Бердяев нигде в
своих работах, в том числе и послевоенных, прямо не осудил нацизма, который он
благополучно пережил с женой еврейкой, принявшей еще до Первой мировой войны
католичество, в оккупированном немцами Париже. Умер он в Париже в 1948 году, на
три года пережив свою супругу Лидию Юдифовну Трушеву (1874-1945).
Переосмысление христианской эсхатологии
Две работы Бердяева "Философия свободы" и "Смысл творчества" концентрируют в
себе все его основные философские идеи. Кроме того, они чисто текстуально
включают в себя содержание более ранних работ Бердяева. Говорить о
систематическом изложении философских воззрений самим Бердяевым не приходится.
Это отмечают почти все, кто всерьез изучал его творчество. Вот что, например,
писал по данному поводу В.В. Зеньковский: "Литературная плодовитость неизбежно
отразилась у Бердяева на том, что в его книгах очень много повторений, но это не
должно закрывать глаза на то, что в каждой книге Бердяева есть как бы свой
особый акцент. В литературной манере Бердяева есть некоторые трудности - часто
читателю трудно уловить, отчего данная фраза следует за предыдущей: порой
кажется, что отдельные фразы можно бы легко передвигать с места на место -
настолько неясной остается связь двух рядом стоящих фраз" [158]. А это значит,
что изложение и анализ его взглядов можно, по большому счету, начинать с любого
места. И мы начнем его с идеи кризиса культуры.
158 Зеньковский В.В. История русской философии в 4 кн. Л., 1991, Кн. 2. Ч. 2. С.
61-62.
Бердяев, как и его предтеча Ницше, и как многие другие их современники, исходит
из того факта, что современная культура находится в безнадежном кризисном
состоянии. "Культура, - пишет Бердяев, - по глубочайшей своей сущности и по
религиозному своему смыслу есть великая неудача. Философия и наука есть неудача
в творческом познании истины; искусство и литература - неудача в творчестве
красоты; семья и половая жизнь - неудача в творчестве любви; мораль и право -
неудача в творчестве человеческих отношений; хозяйство и техника - неудача в
творческой власти человека над природой. Культура во всех ее проявлениях есть
неудача творчества, есть невозможность достигнуть творческого преображения
бытия"[159].
В общем, не только европейская культура, как на этом настаивали Шопенгауэр,
Ницше и Шпенглер, но любая культура, культура в принципе, включая сюда и
религию, находится в кризисном состоянии. "Культ, - пишет Бердяев, - религиозная
неудача, неудача в бого-общении. Культ был лишь символическим выражением
последних тайн. Церковь в своих видимых воплощениях имеет культурную природу и
разделяет судьбу культуры и все ее трагические неудачи" [160]. Т. е. современная
культура, по сути, есть гигантский выкидыш.
Если Ницше из этой в принципе порочной культуры видел выход, так сказать, в
"натуре", т. е. в возвращении к здоровым биологическим началам в человеке, то
Бердяев видит выход из этой ситуации не в "натуре" и не в культуртрегерстве, а
во внутреннем преображении человека. "Третье творческое откровение в Духе, -
пишет он, - не будет иметь священного писания, не будет голосом свыше: оно
совершится в человеке и человечестве, это откровение антропологическое,
раскрытие христологии человекам [161].
159 Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 521.
160 Там же.
161 Там же. С. 337.
Иначе говоря, перед нами все та же соловьевская идея Богочеловечества. Если
Ницше провозгласил, что "Бог умер", то, по Бердяеву, он должен возродиться в
человеке так же, как человек должен возродиться в Боге. И здесь Бердяев, как и
Соловьев, пытается соединить христианскую эсхатологию с либеральной и
социалистической идеей прогресса. В центре всей религиозной философии Бердяева
эсхатология, т. е. идея "конца света". И под эту идею он подверстывает все, даже
русскую революционную интеллигенцию. Эсхатологическая устремленность, считает
он, принадлежит к структуре русской души.
Есть русская пословица: чужая душа - потемки. Еще есть шутка насчет того, что
нельзя найти черную кошку в темной комнате. На деле в темной комнате можно найти
все, что душе заблагорассудится. Поэтому там, где отсылают к "русской душе" и к
другим таким же темным инстанциям, всегда есть основания подозревать, что хотят
найти что-то такое, чего найти вообще невозможно. Естественно, что и Бердяев
находит в "русской душе" все, что ему хочется, в том числе и коммунизм.
Эсхатология для Бердяева - удобная палочка-выручалочка. Он не хочет идти с
революционной интеллигенцией - от этого наследства он отказывается. С реакцией
ему тоже не по пути. - Что делать? Чай пить? - Нет, отвечает Бердяев, надо
уповать на второе пришествие. И не просто уповать. Здесь с традиционным
христианским квиетизмом Бердяев решительно не согласен: необходимо активно этому
второму пришествию содействовать. Чем раньше человек преобразится здесь на
Земле, тем скорее наступит царствие небесное. "Только христианская эсхатология,
- заявляет Бердяев, и это центральная, можно сказать, идея всей его философии, -
разрешает проблему прогресса и проблему страдания" [162].
162 Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. С. 191-192.
Единственный смысл исторического прогресса эсхатологический: история готовит
человечество ко второму пришествию. В русском языке "ждать до второго
пришествия" означает: не дождешься никогда. Поэтому очень удобно отсылать ко
второму пришествию. Человек жалуется, что его обижают, его угнетают. А ему
говорят: вот вернется Христос на землю, устроит страшный суд и накажет всех
злодеев, и гореть им вечно в геенне огненной, а праведники унаследуют жизнь
вечную, где нет ни печали, ни воздыхания, а одна только радость бесконечная...
На этом пути Бердяев различает богословие и религиозную философию. И суть
религиозной философии, как она сформировалась в России, и как это в особенности
проявляется у Бердяева, заключается в том, что если в Средние века философия
была превращена в "служанку богословия", то теперь, наоборот, религия
превращается в служанку философии. Иначе говоря, Бердяев хочет решить свои
собственные философско-идеологические проблемы за счет религии. У него вообще
чисто потребительское отношение к религии, что и вызывало нарекания со стороны
Русской Православной Церкви.
Итак, идея эсхатологии, заимствованная Бердяевым у Соловьева, призвана заменить
идею социального прогресса и социальной революции, которые должны решить все
социальные проблемы. И это, по сути, попытка эксплуатировать христианскую идею в
либеральных и даже в ретроградных целях. Поэтому и свобода оказывается у
Бердяева не формой исторического прогресса, а сугубо антропологической
характеристикой, не имеющей никаких реальных исторических оснований. И такое
понимание свободы сродни волюнтаризму и иррационализму Шопенгауэра.
Философия свободы
Эпиграфом ко всей философии Бердяева могло бы послужить изречение из посланий
апостола Павла, которое он приводит в "Философии свободы": "Мудрость мира сего
есть безумие перед Богом". И здесь же Бердяевым развивается тема, явно навеянная
"Идиотом" Достоевского - тема "малого" и "большого" разума. Речь идет о том, что
обычная человеческая "мудрость" не способна схватить и выразить самые важные,
смысложизненные, или, как принято сейчас выражаться, экзистенциальные проблемы.
Отсюда у Бердяева критика философии "передней".
Последнюю, под именем "гносеологии" Бердяев характеризует следующим образом:
"Роль гносеологии в последних плодах новейшей философии свелась к функциям
лакейским и полицейским. Встречает вас критическая гносеология в передней и не
пускает в жилые комнаты. Новейшая гносеология слишком долго держит в передней и
в конце концов заявляет, что хозяев видеть нельзя и что даже их совсем нет. Это
- философия передних. Пора перейти к философии жилых комнат. В то же время роль
гносеологии можно сравнить с функцией полицейской. Она составляет протоколы,
следит, чтобы не был нарушен философский порядок, не пускает, тащит в участок"
[163].
"Гноселогия", по убеждению Бердяева, не отвечает на самые важные вопросы
человеческого бытия. Мы знаем, что кантовская трансцендентальная философия
ограничивает разум, чтобы дать место вере. Именно там прячутся проблемы свободы,
Бога и бессмертия человеческой души. Бердяев был бы по существу прав в своем
протесте против кантианства и позитивизма, если бы он показал, как расширить
границы философии, чтобы она могла вместить в себя указанные проблемы и решить
их. Но Бердяев идет, по существу, тем же путем, что и Кант, решая эти проблемы
не за счет философии, а за счет веры. "В конце концов, - пишет он, - власть
гносеологии есть порождение скепсиса. Живая и сильная вера исключает возможность
болезненной рефлексии, а следовательно, и разъедающей волю гносеологии. Вечно
рефлектирующая гносеология есть безволие, и воля должна положить этому предел"
[164].
163 Бердяев Н.А. Философия свободы... С. 31.
164 Там же. С. 31-32.
Как говорил Достоевский, "рефлексия заела". Чисто рассудочная рефлексия
действительно лишает человека воли к действию, через которое и осуществляется
свобода. Но если "рефлексия" не дает никаких оснований для свободного решения,
то это не значит, что надо отбросить всякую "рефлексию" и действовать, как бог
на душу положит. Можно так зарефлектироваться, что лишишь себя воли. Но можно и
наоборот - за счет необузданного волюнтаризма лишить себя ума. Именно до полного
умопомрачения и доводит свою "философию" Бердяев.
Бердяева часто называют "философом свободы". Бердяев действительно не устает
повторять это "сладкое слово". Но он ни разу, даже ради приличия, не сказал о
свободе народа, вообще - о свободе кого бы то ни было, хотя бы негров в Америке
или евреев в России. Создается впечатление, что у Бердяева все время речь идет о
его собственной свободе. Но что есть свобода?
Исторически известны два понимания свободы: свобода как произвол и свобода как
познанная необходимость. Против второго Бердяев возражает самым решительным
образом. Но тогда свобода оказывается произволом, под каким бы благовидным
соусом он ни подавался. Бердяев здесь повторяет ход мысли Шопенгауэра: если
свобода - произвол, то она не подчиняется никакому основанию. И Бердяев, вслед
за Шопенгауэром, подменяет принцип достаточного основания "принципом
достаточного желания", как назвал его американский философ Марвин Фарбер, имея в
виду принцип любого верования.
Даже Богу, согласно Бердяеву, предшествует некая творческая сила, которую он,
вслед за немецким мистиком Беме, определяет как Ungrund. У В. Соловьева
аналогичное мэоническое начало заключено в самом Боге и носит безличный
характер. Бердяева часто именуют персоналистом. И он оправдывает это определение
в характеристике Ungrund как некой силы, деятельность которой сопоставима с
личной (персональной) свободой. Но это свобода скорее негативная, которая не
терпит каких-либо ограничений. Именно такая негативная сила стоит за спиной
Создателя. И именно в этом направлении "развивает" философию Соловьева в
условиях "серебряного века" религиозный философ Бердяев.
Нельзя соединить две несовместные вещи: христианское смирение и ницшеанское
богоборчество. И что касается самого Бердяева, то в его характере нет даже
намека на смирение. Ему прямо можно приписать то, что Флоровский говорит о
Скрябине: "Острым эротизмом пронизано все творчество Скрябина. И чувствуется у
него эта люциферическая воля властвовать, магически и заклинательно овладевать"
[165]. Но ведь это буквально о Бердяеве, который в Скрябине усматривал черты
"упадочничества". Многие исследователи творчества Бердяева отмечают его почти
сатанинскую гордость. Однако тут все надо понимать по Фрейду. Ведь воспевая
свободу, Бердяев отказывает в самостоятельности народу.
165 Там же. С. 487.
При всем пафосе свободы, который питает Бердяев, человек не может стать
свободным сам. "Свобода, - пишет он, - должна быть возвращена человечеству и
миру актом божественной благодати, вмешательством самого Бога в судьбы мировой
истории. Промысел Божий и откровение Божие в мире - не насилие над
человечеством, а освобождение человечества от рабства у зла, возвращение
утерянной свободы... В высшем смысле свободна лишь человеческая природа,
соединенная с божеской и обожествившая себя - она порабощена необходимости
естественного порядка и обессилена. Может ли дитя смерти спастись и спасти мир
собственными силами?" [166]
Человек бессилен сам себя освободить. Поэтому он должен молиться, ждать и
надеяться. Но народ устал ждать и надеяться. И когда он сам попытался освободить
себя, Бердяев, надо сказать, очень обиделся и окончательно перешел на
антидемократические позиции. Когда русский народ умирал под немецкими снарядами
в окопах Первой мировой войны, не имея возможности отвечать немецкой артиллерии,
потому что снарядов не подвезли, Бердяев призывал этот самый несчастный народ к
творчеству свободы. Бюрократическая государственность, писал он в годы войны,
рождается из анархизма. Но и анархизм порождается бюрократической
государственностью. "Из этого безвыходного круга, - утверждает Бердяев, - есть
только один выход: раскрытие внутри самой России, в ее духовной глубине
мужественного, личного, оформляющего начала, овладение собственной национальной
стихией, имманентное пробуждение мужественного, светоносного сознания. И я хочу
верить, что нынешняя мировая война выведет Россию из этого безвыходного круга,
пробудит в ней мужественный дух, покажет миру мужественный лик России, установит
внутреннее должное отношение европейского востока и европейского запада" [167].
166 Бердяев Н.А. Философия свободы... С. 143.
167 Бердяев Н.А. Душа России // Русская идея. М., 1992. С. 305.
В общем, Бердяев в годы мировой войны явно разделяет империалистические
притязания российских верхов. Мало того, в войне он видит средство "канализации"
недовольства низов. Но это тема особого разговора. Что же касается отмеченного
периода, то именно в эти годы выходит еще одна работа Бердяева, которая, как уже
говорилось, примыкает к "Философии свободы". Полное название этой работы -
"Смысл творчества. Опыт оправдания человека" (М., 1916).
Смысл творчества
"Вышла книга Бердяева "Смысл творчества", - писала в своих воспоминаниях Е.К.
Герцык. - Толстый том. Сотни пламенных, парадоксальнейших страниц. Книга не
написана - выкрикнута. Местами стиль маниакальный: на одной странице повторяется
пятьдесят раз какое-нибудь слово, несущее натиск его воли: человек, свобода,
творчество. Он бешено бьет молотком по читателю. Не размышляет, не строит
умозаключений, он декретирует" [168].
Это пишет женщина, которая, по всему видно, была очень даже не равнодушна к
Бердяеву. Но даже приязнь не делает ее слепой: она очень хорошо поняла характер
"письма" Бердяева. "Открываю наугад, какие сказуемые, т. е. какая структура
словесного древа: мы должны... необходимо... надо, чтобы... возможно лишь то-то,
а не то-то... Повеления. Это утомляет и раздражает читателя. Не меня.
Посягательства на мою свободу я в этом не вижу. Вижу, т. е. слышу, другое. Голос
книги многое говорит мне о судьбе ее автора..." [169].
168 Н.А. Бердяев: pro et contra. Кн. 1. СПб., 1994. С. 48
169 Там же.
Да, перенести все это может только тот, кто его очень любит или, наоборот, кто
читает его исключительно из принципа: надо же разобраться, ведь все кричат
"великий", "гениальный"..., а может, и впрямь так оно и есть, может я чего-то не
увидел, не понял, не усмотрел. Вот и приходится нам прибегать к свидетельствам
других людей, современников Бердяева, которые знали его лично, питали к нему
явное расположение. Но нормальный человек может увидеть только то, что там
действительно есть. А что там есть? Сплошной Ungrund, т. е. ничто, бездна, ужас,
тьма...
В "Философии свободы" Бердяев доказывает, - вернее, уверяет - что философия ни в
коем случае не наука. Здесь же он "объясняет", чем философия должна быть: она
должна быть эротикой. "Философское познание, - пишет Бердяев, - невозможно без
Эроса. Пафос философии - эротический пафос. Философия критическая, раздвоенная,
сомневающаяся не знает философского Эроса, не имеет пафоса познавательной любви.
Философия потому есть искусство, а не наука, что она предполагает Эрос, любовь
избирающую. Эротическая, брачная окраска философских постижений и прозрений
радикально отличает философию от науки. Философия - эротическое искусство"
[170].
Философия, по его мнению, есть свободное творчество. И она в этом отношении -
полная противоположность науке. Поэтому критика науки и связанной с ней техники
занимает особое место в творчестве Бердяева. Кстати, марксизм, который
претендует на статус научного мировоззрения, по Бердяеву, не творчество.
"Марксизм, - заявляет он, - не только не в творчестве, но и не в искуплении, он
в Ветхом Завете, в язычестве" [171].
Творчество, по Бердяеву, безусловно. Оно есть созидание из ничего. И поэтому оно
тождественно по своей внутренней природе божественному сотворению мира из
ничего. Творчество - чудо! И поскольку необузданная творческая фантазия
проявляется более всего в мифологии, то последняя и оказывается у Бердяева
эталоном и идеалом творчества, к которому должна стремиться философия. "Сама
философия, - заявляет Бердяев, - свободно признает, что мир постижим лишь
мифологически" [172].
170 Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. С. 284.
171 Там же. С. 333.
172 Там же. С. 290.
Бердяев принципиально против применения в философии основного метода науки -
доказательства. "Доказательство, - подчеркивает он, - есть необходимость в
дискурсивном мышлении - приспособление к необходимости в мировой данности. В
доказательстве нет прорыва творческого акта. Доказательство есть послушание, а
не творчество. Зависимость от доказательств есть рабская зависимость. Вечное
требование доказательств - требование пониженного духовного общения, внутренней
разобщенности, при которой все ощущается как необходимость, а не как свобода"
[173].
173 Там же. С. 285.
В общем, как понимается свобода, так понимается и творчество. Гете говорил, что
творческий гений есть талант, зажатый в тиски необходимости. Именно острое
ощущение необходимости - должно быть только так, а не иначе - делает продукт
творчества истинным произведением искусства. Не произвол, а свободное следование
необходимости, с точки зрения философской классики, есть истинное творчество. Но
Бердяев думает иначе и провозглашает: долой всякую необходимость. Однако он
непоследователен и потому критикует модернистское искусство как раз за произвол.
В ответ на такую критику модернизма художник мог бы сказать Бердяеву, что ему
так хочется, вот и все. Произвол потому и произвол, что он не имеет под собой
никакого разумного основания. А потому все тирады Бердяева в адрес модернистов
подобны той морали, которую читает повар коту Ваське в известной басне Ивана
Крылова. Произвол есть по сути проявление естественно-природной необходимости. В
соответствии с такой необходимостью кот Васька и уплетал цыпленка. Кот по своей
кошачьей природе должен есть цыпленка. И упрекать его в этом все равно, что
упрекать рыбу в том, что она дышит жабрами.
У Бердяева выходит, что творчество модернистов в идеале подобно естественноприродной
неуправляемой стихии. А потому, сводя свободу к произволу, он, по
сути, оправдывает модернистское "творчество". Ведь для произвола есть только
один "резон": моя левая нога так хочет. И потому "живописцу", который изображает
человека с тремя глазами на затылке, возразить нечего, как и коту Ваське. И надо
сказать, что Бердяев здесь ничего и не возражает, а выражает моральное и
эстетическое неприятие данного факта, которое в обычном случае оснований и не
требует.
Но все это возможно только в случае, если мы не претендуем на философскотеоретический
анализ. А Бердяев в этом вопросе, как и во многих других,
противоречив. С одной стороны, он философствует, а с другой стороны - его
философия не может быть инструментом теоретического анализа, а она, как
выражается Бердяев, является "эротическим искусством". [174] Но разве можно от
искусства апеллировать к искусству, тем более "эротическому"? Здесь, чтобы не
оказаться в порочном круге, нужна какая-то иная инстанция.
В философии Бердяев критикует "рационалисто
...Поділитися у соцмережах
