Жанр: Философия
Труды
... того, что случилось и
сложилось на самом деле, от действительной меры и пропорции вещей (именно
этот смысл имеет старое латинское слово "рацио"). Однако истина уже есть,
она никуда не бежит, не скрывается, она стоит на месте и зияет нам прямо в
лицо. Это мы бежим и... не видим. А то, что мы видим, может нас и губить.
Ведь мы не успели еще разобраться в своих впечатлениях и испытаниях, а уже
мыслим в этом "отклоненном образе", который сложился с превосходящей нас
скоростью и как бы без нас (вспомните "бегунов" в дантовском "Аду", с такой
прекрасной наглядностью изображенных в серии иллюстраций Эрнста Неизвестного
к изданию "Божественной комедии"). И только ценой мучительного вынуждения
нам удается обратить себя и вернуться к действительному "есть", к стоящему,
зреющему времени. Философия и есть умение отдать себе отчет в такой
очевидности. Для этого и необходимо какое-то схождение путей, проходимых
нами в пространстве "топографии" понимающего сознания, о которой я сказал. В
этом смысле мышление есть, по определению, "иначе-чем-уже" мышление, т.е.
инакомыслие. Поэтому столь же завораживающим для меня было и непонимание,
неспособность человека видеть очевидное, поскольку для него как раз нужно
мыслить иначе, повернуть "глаза души", а не искать и приводить факты.
Мне всегда хотелось и самому разобраться и другим дать понять, почему
люди, которые, бывает, стоят прямо перед лицом каких-то просто зияющих
истин, все равно их не видят и не понимают. Ведь если один человек видит, а
другой не видит, на это, очевидно, должны быть какие-то внутренние законы.
Формула, что кто-то умен, а кто-то глуп и несообразителен, здесь не
проходит. Это не проблема психологических, естественных дарований и
способностей. Здесь чувствуется действие как раз своего рода "топографии",
динамики путей, которые мы сами должны проходить (или не проходить). Когда и
где и как мы можем заглянуть вовнутрь своих собственных страстей и
неотвязчивых впечатлений, а когда, как и где - не можем? Каковы условия
"заглядывания" у одного и "незаглядывания" - у другого? Лично для меня
богатейший материал для анализа подобных вопросов дали Фолкнер и Пруст. И
вообще, здесь приходится обращаться к художественному и нравственному опыту
человечества, кстати, уже для великого Платона неотделимому от философии и
рационального мышления. А на заре европейской культуры Нового времени Данте
дал образец некоего романа странствий души, "воспитания чувств". С тех пор
этот образец повторялся и стал традицией. В наше время - это Фолкнер, Джойс,
Пруст, Музиль, Платонов, такие поэты, как Мандельштам, Элиот, Рильке. В
частности, примеры, которые можно найти у Фолкнера и Пруста, заключают в
себе почти хрестоматийную ясность. Фолкнер показывал, что нет большей
трагедии для человека, чем когда он не отдает себе отчет в своем собственном
положении. Ломая голову над такими вещами, я и подумал, что, может быть,
понимание начинается с того момента, когда ты оказываешься в ситуации ясного
сознания перед лицом некоей невозможной возможности. То есть ясного сознания
"должного", человеку "подобающего" - и невозможности именно этой
возможности! Когда от тебя требуется мужество невозможного. Мысль - отсюда!
Если угодно, "жизнь моя решается", как и то, каков мир, - вместе с мыслью.
Но именно от этой последней ясности человек обычно надежно защищен своими
чувствами, привязанностями, представлениями о допустимом и недопустимом
(даже наказуемом!), о возможном и невозможном, о добре и зле, правилами
социального дела и целесообразности. А видимая в очевидности своего сознания
возможность именно эти представления, как правило, колеблет. И до "добра" не
доведет. Но и что "зло" - непонятно. Нужно решиться. Но человек еще и себя
благополучно не видит, не видит собственных актов, что он делает на самом
деле. Он как бы говорит себе: то, что я делаю и говорю, - это не настоящий
я, у меня есть еще какая-то другая, глубокая суть, по сравнению с которой
все это не имеет значения, и это все "они", я лишь вместе с ними, вместе с
окружающими - среди людей ведь живу! Вместо того чтобы принять все на себя,
здесь и сейчас, и счесть, что нет для тебя никакого алиби. Иначе - за
многозначительностью подобных рассуждений и уловок "я" лежит обычно самая
заурядная пустота. Казалось бы, пустяк, но он достаточно опасен.
Однажды случилось так, что, анализируя ситуацию, которую я называю
"мужеством невозможного", и пытаясь вместе с молодыми слушателями в
Тбилисском университете ее как-то вслух прояснить и распутать, я через
несколько дней совершенно неожиданно попал на фильм, в котором подобная
ситуация разыгрывалась. Я имею в виду картину Абдрашитова и Миндадзе
"Остановился поезд". Я мог бы только мечтать о такой иллюстрации к тому, о
чем я говорил моим студентам. Не буду пересказывать сюжет фильма. Понимаете,
мы имеем здесь дело с трагикомедией ложных положений. На людей катится
волна, слагаемая из сотен самых разнообразных, внешне не связанных, но по
отдельности вполне осмысленных действий и ставящая людей в ситуацию, когда
они должны одевать заранее заданные маски (в том числе и маску "героя") и
действовать в соответствии с ними. Ту или иную маску или образ они не
нарушают, потому что по-человечески друг друга понимают, они, так сказать,
выживают путем "человечности". А некто - аноним, которому суть дела
безразлична, - дергает за ниточки, опутывающие этот человеческий ком. И в
итоге - никто никак не поступает, ведь поступок всегда от лица и перед лицом
в отличие от реакций, действий "по маске". А никто не оказывается перед
лицом сути дела. Перед нами вязкая каша из противоестественной механики
закона и невнятной внутренней правды, где перепутаны добро и зло,
необходимое и своевольное, фантазии и здравый смысл, реальное дело и
внутренние потуги дела. Все обращаемо, взаимозаменяемо, зыбко и
неопределенно, что и порождает не людей (т.е. существ поступков), а нечто, в
принципе неописуемое, какие-то существа морока, в котором "и тени сизые
смесились".
Следовательно, мыслить - значит стать лицом к лицу с чем-то иным, с сутью
дела, скрытой за сценой, занятой масками-марионетками. А это возможно и
неизбежно лишь в точке, где ты отмечен отдельно, выпал из человеческой
связи, ибо нельзя помыслить "иное", не ранив кого-то и не погрешив против
человечности. Там, где отмечен отдельно, тебя и камнями побить могут (как
чуть было не случилось с приезжим следователем в фильме), а ты должен быть
готов от этой точки идти дальше, а не проситься обратно. Значит, если
мыслить, то только из долга, из закона в тебе, а не из человеческого, не из
чувствительности. Ибо если, повинуясь последним, все молчат, когда на их
глазах рушится закон, то все возможно. И ничто не определимо и не отличимо.
И какое уж тут единство закона: кто палку взял, тот и капрал. И кого угодно
назначат "героем". - Что же может помочь в этой ситуации "неизбежности
мысли"? Здесь же должно быть и какое-то умение у человека, и какая-то
общественная структурация самой ситуации. Иначе, где же выход или хоть
какие-то рецепты? - Да их и нет, действительно. Философия рецептов не дает,
а философ - не профессия. Он, как многие и наравне с ними, в жизни. А в ней
для пробуждения мысли можно начинать хотя бы с того, что нужно снять с себя
идейные шоры, завороженность "великим делом" в его содержательной
перспективе и обратиться к абсолютным, формальным, всечеловеческим ценностям
и жизненным началам, к принципам самостоянья человека как человека.
Когда мне приходилось приводить пример творческой и уберегающей
нравственную суть человека силы формы, я пользовался обычно иллюстрацией из
замечательной книги Натана Эдельмана "Лунин". В ней описан поразительный тип
человеческого поведения, в основе которого лежало только одно понятие, но
незыблемое - честь. Честь есть честь, она не может обосновываться никаким
M. K. МАМАРДАШВИЛИ, А. М. ПЯТИГОРСКИЙ
СИМВОЛ И СОЗНАНИЕ
МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ РАССУЖДЕНИЯ О СОЗНАНИИ, СИМВОЛИКЕ И ЯЗЫКЕ
М., Школа "Языки русской культуры", 1997
В квадратных скобках [] номер страницы.
Номер страницы предшествует странице.
Звездой * обозначены примечания авторов, помещённые под страницей.
ПРОЕКТ ОБЩИЙ ТЕКСТ TEXTSHARE А. Пятигорский. Предисловие ко второму изданию. Заметки об одной из
возможных позиций философа
Л. Воронина Предисловие
От авторов
I. Метатеоретическое введение о сознании
0. Сознание. Работа с сознанием. Теория и метатеория. Язык. Интерпретация
1. Сфера сознания
2. Состояния сознания
3. Структуры сознания II. Введение в понимание символа
0. Знаковые дуализмы
1. Приближение к символу
2. Знак и символ
3. Знание, язык и символ III. Двойственность современной символологии
0. Терминология. Символ - вещь
1. Конкретная символология сознания
2. "Постулаты" символологии
3. Особая категория символов
4. Первичное и вторичное в символике IV. Соотношение символических и
естественно-языковых систем как фактор, определяющий характер культуры
Авторы - друг другу
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.
ЗАМЕТКИ ОБ ОДНОЙ ИЗ ВОЗМОЖНЫХ ПОЗИЦИЙ ФИЛОСОФА
Домысел чрезвычайности эпохи отпадает. Финальный стиль (конец века, конец
революции, конец молодости, гибель Европы) входит в берега, мелеет... Судьбы
культуры в кавычках вновь, как когда-то, становятся делом выбора. Кончается
все, чему дают кончиться... Возьмешься продолжать, и не кончится. И я
возвращаюсь к брошенному без продолженья. Но не как имя, не как литератор,
не как призванный по финальному разряду...
Б. Пастернак
Перечитывая сейчас "Символ и сознание", я думаю, что там не хватает
одного положения, а именно: что мы (я имею в виду авторов книги) не можем
(или не хотим, что здесь одно и то же) думать о сознании как о чем-то
другом, ином, чем сознание, но можем думать о чем угодно другом как о
сознании. Это положение суммирует тривиальность и элементарность нашей
феноменологии сознания и может служить заключенной в скобки предпосылкой
нашей метатеории сознания. Строго говоря, в философии сознания, как я ее
себе сейчас представляю - и с этого момента выражение "философия сознания"
будет употребляться только в этом персональном ее значении, - метатеория
занимает место теории. Необходимость этого диктуется, между прочим, и тем,
что в философии сознания отсутствует оппозиция "субъективное/объективное",
обязательная почти для любой теории в философиях классического типа.
Разумеется, слово "объективное" здесь употребляется и в смысле
"специфический объект": у философии сознания нет своего специфического
объекта, поскольку сознание не есть объект, а любой другой объект теряет
свою специфичность, будучи соотнесен с сознанием. Позиция философа в
отношении любого объекта (включая его самого) определяется его отношением к
{сознанию объекта;} без такой позиции нет ни философа, ни его философии
(хотя вполне возможна наука, теология и т. д.). В моем случае позиция
определяется тем, что я считаю, что, в конечном счете {сознание, которым
занимается философия, есть} то, что предоставлено философу как {материал
другого} мышления (включая его собственное) с объектом и субъектом
последнего. Мышление философа будет тогда {мышлением о другом мышлении об
(определенном) объекте}. Здесь формальный, конвенциональный объект первого
мышления есть не объект, а "мышление об (определенном) объекте".
Последнее обстоятельство исключительно важно, поскольку мы здесь не имеем
дела и с "мышлением о мышлении", с отсылкой к мыслящему, то есть здесь мы не
имеем дела с {рефлексией} [в смысле {(Subjektive) Reflexion (auf Einsicht)]}
в собственном смысле этого слова. Что, однако, никак не исключает того, что
философия сознания в других случаях может иметь дело с рефлексией, но как с
уже объективированным фактом сознания.
В философии сознания "история" есть "мышление об истории", то есть
"история как сознание", а не "история как объект сознания" и менее всего
"сознание как история". Иначе говоря, "история" здесь - "осознаваемое",
ПРЕДИСЛОВИЕ
Писать предисловие к подобной книге - вещь абсурдная. Ведь предисловие
всегда сложнее самой книги. Если нет, то плохо, потому что так должно быть
по сути дела (не по причине особого навыка, профессии или судьбы автора
предисловия). Ибо мышление автора предисловия волей-неволей занимает
некоторую более всеохватывающую понимательную, рефлексивную - неважно
внешнюю или внутреннюю - точку зрения по отношению к мышлению автора книги.
А если автор сам пишет предисловие, то ему приходится-таки понимать себя и
совершать рефлексию своего собственного состояния, того, которое он
представил в книге, будь то рифмы или формулы, сплетни или пейзажи, тайны
иль прогнозы...
Но написать текст сложнее текста этой книги нельзя, потому что сложнее
текста этой книги не бывает, не может быть, ибо он (текст) инкорпорировал
все возможные рефлексивные подступы к нему.
С этим текстом почти ничего нельзя делать. Единственное, что остается, -
это не понимать. И это тоже вид отношения, это не пустое место. Где-то в
Талмуде сказано, что есть истины, которые доступны всем, есть истины,
которые понятны некоторым (кстати говоря, они не в обиде, их числом поменьше
тоже, как и людей, на которых они рассчитаны... не существует "неохваченных"
истин), а есть такие, которые поддаются только одному твоему разумению и
никто тебя им научить не может. К последнему классу истин Талмуд относит
истины космологические; иными словами, строение Вселенной, в своей истине,
оказывается очень деликатное, личное дело. Так вот, подставьте вместо слова
"понимание" "непонимание" в этот отрывок из Талмуда, получится, что какие-то
вещи могут легко не понимать все (например, природу тоталитаризма), какие-то
- не понятны некоторым (например, такая реалия христианской этики как
безусловная любовь), а какие то - доступны непониманию только одного
человека. И так же, как понимание Вселенной, непонимание такого рода
является некоммуницируемой сущностью. Показателем присутствия реакции на
текст этой книги будет как раз вот такое непонимание, личное и уникальное,
не сводимое ни к какому "чужому" непониманию. "Обмен мнениями" поэтому будет
выглядеть скорее следующим образом: "Ну, а что ты не понял? Я - то-то, то-то
и то-то". Некоторые может быть добавят: "Это я еще сформулировать могу, но
есть и такое, что знаю, что не понимаю, а сформулировать не могу".
Как такое возможно? В чем дело?
В языке? - который, все так прямо и скажут, жуток: эпистемологические
архаизмы, синтаксические динозавры, свалка грамматик - мечта позднего
Витгенштейна - стилистически и структурно напоминает базар в средневосточном
городе на перехлесте торговых путей ("из варяг в греки", из бенгальцев в
кельты). Жанр определить нельзя, потому что тон текста меняется в
зависимости от изменения тональности мышления, которое может быть
аналитическим, артистическим, риторическим, детективным, спекулятивным,
медитативным и которое, в свою очередь, следует смене регистра в проработке
темы.
Одна и та же вещь может звучать и проблемно и очевидно - смотря по тому,
каким образом, скажем, аналитически или детективно она задана. Но я бы
сказала, что язык - это вторичное, семиотическое проявление проблем,
обсуждаемых в книге. И они не исчезают, хотя и приручаются немного,
становятся не такими "дикими", если попытаться перевести книгу на
иностранный язык.
Но и не в проблемах дело тоже. Проблемы как таковые, какими бы наглыми
они ни были, это не тайны, это реальности разума, а не откровения. Для них
хватает дискурсивного языка. Хотя если быть сверхточными в формулировках и
рассуждениях - каковыми являются авторы этой книги, - то образуются места,
которые не укладываются в структуру проблемы. Аналогичное явление известно
композиторам, пишущим музыку для органа, хорошо темперированные клавиры,
когда слишком последовательное воспроизведение гармонии вдруг приводит в
определенных местах к дисгармонии, к якобы дисгармонии. "Волчьи ямы" (так
называется это явление в музыке) подстерегают читателя этой книги очень
часто, куда рушится разом и вся достигнутая ясность и рациональность
сознания читателя. Но в общем и целом книга написана на языке проблем.
Тогда может быть книга обязана своей принципиальной непонимаемостью
авторам, опыт мышления которых уникален и существует в единственном (точнее
двойственном) числе?
Или дело в самой философии, которая, как всем известно, падка на
неразрешимые проблемы?
Гадать можно сколько угодно, все будет одинаково так и не так. Мне же
кажется, что и язык, и проблемы, и мышление авторов (в каком-то аспекте,
разумеется), и философия сама - все, что якобы способствует образованию
свойства этой книги быть непонятной, все это различные профили чего-то более
фундаментального. И это более фундаментальное есть в данном случае САМ
ТЕКСТ. То, что книга это не текст и язык это не текст, я полагаю, читатель
понимает. Текст - это не лингвистическая, не семантическая и даже не
культурная единица, то есть не просто и не только лингвистическая,
семантическая и культурная единица, но по преимуществу некоторая
различенность и упорядоченность, произведенные сознанием, некоторая
раскладка и прикидка. Так вот, текст данной книги забавен тем, что
ПОСТУЛИРУЕТ, что то, что объясняется в книге авторами, не может быть
текстом;
ДЕМОНСТРИРУЕТ, что текстом может быть все, что угодно.
Тогда в чем же состоит функция предисловия, если заранее известно, что
сам текст будет всегда рефлексивно превосходить любую рефлексию? Некоторым
образом ввести проблему... и тут же сказать, что при адекватном подходе к ее
решению текст как таковой должен капитулировать? Описать историю проблемы и
историю появления ее в мышлении авторов? История такая есть (уже хорошо), но
проблема не имеет отношения к собственной истории, а мышление авторов к
обстоятельствам, сопутствующим мышлению. Жизнь, университеты, традиции,
кружки - в лучшем случае через них можно только тайком подглядеть
проблему... Привести "мнения специалистов"? В этой области между
специалистами не должно быть ни согласия, ни спора, хотя речь идет не о
мнениях, а об объективном положении вещей... Высказать "критические
замечания"? Вообще ни один философ не "ошибался" и не "заблуждался", если
высказывал что-то философское, а не научное. Философии - это разные
мыслительные конструкции, иногда непримиримые, исключающие друг друга. Но в
границах своего мыслительного пространства мышление философа всегда
метафизически последовательно, хотя может быть логически и даже спекулятивно
противоречиво. Что касается "критики" данного текста, то он просто неуязвим
тем, что открыт полностью для любых возможных понимании, равно как и
непонимании.
Все вышеперечисленные темы предисловия к тексту значимы постольку,
поскольку они не имеют отношения к тексту. Это детали картины текста с
обратной стороны. Да это и не наша задача, хотя некоторая осведомленность о
том, чем текст не является, тоже может иметь смысл. Художники иногда рисуют
объем не изнутри, а снаружи, рисуют отработанное, вытесненное объемом
пространство.
Мысль вещь конечная и актуально, и потенциально, но говорить о ней в
конечных терминах чрезвычайно сложно, а главное скучно. Когда рабби не
знает, что ответить на вопрос, или не хочет на него отвечать, он всегда
говорит: "Let me tell you a story", иными словами, он рассказывает байки
(что привело бы в бешенство Хайдеггера: "Бытие не терпит историй"). Так вот,
я приведу несколько историй, которые, согласно логике предмета этой книги,
нужно отвергнуть. Хотя прежде нужно иметь то, что отвергать, нужно знать
истории.
Мне повезло: оба философа, написавшие эту книгу, были моими учителями.
Кстати, я в то время не знала, что они "друзья" и любят беседовать друг с
другом, воспринимала их независимо друг от друга, но - вместе, потому что
лекции (иногда даже очень хорошие), уроки, дискуссии, самиздат, книги, Голос
Америки были на одной стороне, а они - на другой. Они были философствующие
философы... Как такое возможно? Коммунизм, тоталитаризм, цензура, партком...
Если у человека нет свободы слова, то его свобода мысли нуждается в
культуре, цепляется за социальное, тонет в духовности... Все это справедливо
для интеллектуалов, или духовных лидеров, или идеологов - но не для
философов, точнее, не для философского мышления, которое, по природе своей,
а-социально и а-культурно. Так что выражения "родился в Москве", "работал в
университете", "получил образование там-то" являются скорее чисто
географическими характеристиками, чем смысловыми, если речь идет о сознании
философа. Кстати, в Америке, где, по выражению Володи Козловского, "свободы
навалом", за 6 лет я встретила тоже только двух философов.
Занимались, однако, авторы этой книги вполне конкретными вещами, можно
даже сказать - "темами" или "проблемами". Мамардашвили - континентальным
классическим философским рационализмом и его судьбой в XX веке; Пятигорский
- буддизмом, Индией "вообще" (представляете себе человека, который был бы
специалистом "по Европе вообще"?) и писал статьи, в которых часто
упоминалось слово "семиотика" (хотя семиотическими их назвать никак нельзя).
Более того, философы - это тоже люди, а людям необходимо общение. У
Пятигорского и Мамардашвили тоже был некоторый "круг общения". Это
московские философы (Эдик Зильберман назвал их даже школой, "Московской
методологической школой", лидером которой считался Щедровицкий) и тартуские
семиотики (Лотман и многие другие). Однако ни в коем случае я не назову это
окружение "контекстом", "стимулятором" или "лабораторией" их мышления. Как
уже было сказано, в своем мышлении каждый приходит ниоткуда. Московские
семинары и тартуские конференции были важны не столько содержанием и
результатами работы (хотя иногда эти вещи оказывались неожиданно
действительно важными), сколько, по-видимому, просто жанром - дискуссией и
общей культурной атмосферой (относительно высокой "культуроемкостью", как
сказал Пятигорский), что было довольно редким явлением на территории
Советского Союза. Хотя в некоторой степени то, о чем думали Пятигорский и
Мамардашвили, методологически было в русле направления работы московских и
тартуских "ученых", а именно: что такое адекватная методология исследования
гуманитарных реалий, реалий психической, интеллектуальной, социальной,
культурной, духовной жизни человека. Тем не менее, в книге они ни в коем
случае не "синтезируют" Запад и Восток, они не создают "новую",
"усовершенствованную", "обогащенную", "универсальную" мудрую методологию,
которая совмещала бы в себе преимущества обоих мировоззрений и техник.
Эта книга представляет собой разговор двух философов. А когда два
философа разговаривают, они не спорят и один не выигрывает, а другой не
проигрывает. (Они могут оба выиграть или оба остаться в дураках. Но в данном
случае это неясно, потому что никто не знает критериев.) Это два мышления,
встретившиеся на пересечении двух путей - Декарта и Асанги - и бесконечно
отражающиеся друг в друге (может быть, отсюда и посвящение "авторы - друг
другу"). Друг для друга - это шанс увидеть, репрезентировать бесконечность
(равно как и наивность) собственного мышления в бесконечности (равно как и
наивности) мышления собеседника. Что-то, что было в тени, в забвении, ушло в
Лету, высветляется, поворачивается в ракурс выраженности, иногда даже, как
на рентгене, видны внутренние каркасы смыслов.
Как я уже сказала, появлению этой книги предшествовала работа. Авторы
думали, их не просто осеняло. Думание и мышление не обязательно способствует
появлению дум и мыслей (у Гегеля гораздо больше мышления, чем мыслей), но
вероятность появления мысли в мышлении больше, чем вне мышления. Мышление
как бы освобождает, расчищает место для мысли, создает для нее некоторый
вакуум, но отнюдь не создает саму мысль. Можно проследить формирование таких
вакуумов по работам Мамардашвили о Марксе, Гегеле, Канте, Декарте и многим
другим. Схематично движение мысли, приведшее Мамардашвили к тому
перекрестку, где его проблемы пересеклись с проблемами Пятигорского, можно
описать следующим образом (опять же, не проблемы обусловили факт их
разговора, сотни других занимаются теми же проблемами):
- анализ постулатов и предпосылок классической западной
рационалистической философии; ограниченность представления о том, что
самосознание является наиболее очевидным, "прозрачным" для самого себя,
наиболее фундаментальным, предельным основанием знания, где объект знания и
средства познания совпадают;
- структура духовного производства, продуцирующего именно такую
предпосылку философствования; абстракция чистой способности познани
...Закладка в соц.сетях
