Жанр: Философия
Труды
...клонных законов цельности и
полноты бытия. Без форм нет ничего. А если уж есть что-то, то это
предполагает в нас способность выполнять ограничения и связности, налагаемые
единственно важным условием - условием жизни формы. То есть - чтобы она была
жива и плодоносила. Философ же просто доводит до последней ясности
свидетельские состояния своего сознания, касающиеся этого рода
"способности".
Например, все, несомненно, чувствуют, что общество сейчас стремится
развиваться и не может. Немогота какая-то, бессилие. "Жизнь, как
подстреленная птица, подняться хочет - и не может... Висят поломанные
крылья". Поломанные крылья... Очевидно, по-моему. Для многих очевидно. И
философ, например, так попытается отдать себе отчет в этой осознаваемой
очевидности: называть надо было, представлять все, что стучалось и
царапалось в двери бытия! Есть закон названности собственным именем, закон
именованности. Он - условие исторической силы, элемент ее формы. А это
условие не выполнялось. На наших глазах общество автолюбителей, например,
берет на себя функции ГАИ по отношению к собственным же членам;
руководителем Общества охраны природы оказывается административное лицо,
против которого как раз и должны защищаться интересы этого общества, а
подсудимый должен быть и собственным адвокатом, и судьей, и исполнителем
приговора. Стыдливым парафразом произведена "смазь вселенская" всем особым
интересам и состояниям. Глухое переплетение глухих жизненных побуждений,
каждое из которых само по себе законно, но безгласно. И - ничего не
производится. Что происходит на самом деле? Что есть? Если даже не
названо... Невозможно узнать. Более того, неназванной вещи невозможно и
стать. Реальность, не имея люфта свободных именований и пространства
состязательного движения, не доходит до полноты и цельности жизнеспособного
и полноценного существования, до ясного и зрелого выражения своей самобытной
природы. Как и вообще новое, если оно не оказывается в пространстве,
охваченном эхом открытой его названности. Это ведь поле, где можно совершать
усилие и отвечать; оно же и антропогенное поле, антропогенная среда. А как
отвечать, если ты не окликнут... по имени? Без окликаний явлений по имени
нет и места, где, например, могла бы быть память и мог бы быть смысл того,
что случилось, что произошло или что происходит на самом деле (в том числе и
смысл беды, несчастья, позора, ужаса, болезни). У того, у кого этого нет,
нет и будущего, ибо нет памяти, сколько бы он ее ни заклинал и сколько бы он
ни знал, что надо иметь память, помнить. Единственный шанс иметь будущее, а
он же и шанс стать людьми - это, именуя, выносить наружу и осознавать беды и
несчастья, а не загонять их вовнутрь, где они начинают двигаться и
развиваться иррациональными, стихийными и патогенными путями.
Теперь уже как будто входит в привычку называть вещи именно так, как они
называются. Не врать. Или не замещать действительность ее
противоестественными дубовыми парафразами. Гласность - это ведь не только
раскрытие каких-то тайн, это и называние вещей собственным именем. A, B, C
только тогда взаимодействуют между собой, только тогда происходящее в них,
по отдельности и между ними, продуктивно и получает дееспособное
историческое существование, когда они известны (и нам, и себе) именно как A,
B, C. Если же мы ничего не знаем об их существовании, а сами они не могут
без имен даже артикулироваться и осуществиться, то это все равно, что их
нет. Вот они и вернутся в "чертог теней". То есть в до-историческое
существование.
Есть, например, смерть. И есть мертвая смерть. Между ними большая
разница. Любой уход из жизни должен быть публичным, публично названным и
известным. Тогда это смерть, участвующая в жизни. Ведь даже из
отрицательного (а что может быть большим отрицанием, чем смерть?) можно
что-то извлечь, зерно для души и смысла. А вот из неназванного этого сделать
нельзя. Это разрушает сознание и души даже больше, например, самой войны,
если ее жертвы не фигурируют в публично известных воинских списках, а ритуал
оплакивания их родными, ритуал гражданской памяти и боли не выполняется
весь, полностью. Вот почему я говорю, что называние, именование вещей - один
из первых актов культурного строительства. И духовного здоровья нации, о
котором я фактически все время только и говорю. - А как вы думаете,
Чернобыль нас чему-нибудь научил? - По-моему, ничему еще не научил, кроме
разве что специалистов, от которых что-то иногда до публики доходит. И это
после гигантской, самоотверженной работы, там проведенной! Немногие же
извлеченные общественные ясности, как, например, в "Колоколе Чернобыля",
соседствуют с ложью и невнятицей, переплетаются с ними и тонут в каком-то
"шуме". В частности, и потому, что суть дела уже названа, перехвачена в
антиназвании. Ведь публично Чернобыль - это "место подвига", место, где
будет "воздвигнута пирамида, выше пирамиды Солнца". Все это я с некоторым
ошалением слышал по телевидению и в газетах читал по свежим следам... Удавка
на мысль и на ищущее себя действие уже наброшена. И что? Тысячи недоправд
сцепятся, закольцуются и никогда не выйдут правдой на свет божий. Главное же
тут в том, что магнитные линии силового поля нашего ума сразу выводят нас на
уже существующие образы внешнего окружения, "врагов" и "друзей", собственной
национальной безопасности и т.д. и завязывают все это в узел, который я
метафорически назвал бы "удавкой на границе". И продолжается какая-то
кататония мысли "на границе" при малейшем прикосновении к ней. Как будто она
повсюду поставлена одинаково под ток высокого напряжения. Та же
многоузельная завязка, "закольцованность" наша комплексом неполноценности и
одновременно превосходства, привязывающая нас к образу внешнего мира, та же
подростковая мука и сердечная невнятица. Если воспользоваться любезным
сердцу многих отечественных журналистов различением между "они" и "мы", то
тут просто математическую формулу можно вывести: если в любой точке нашей
страны взять произвольно большое различие между "они" и "мы" и вести его в
направлении к границе, то оно будет уменьшаться прямо пропорционально
приближению к ней, чтобы стать на ней равной нулю. Тут все говорят (и
думают) одно и то же! И ведут диалог только при условии, что вторая сторона
самозабвенно твердит то же самое. А если нет - то диалог ведется известными
средствами, как на войне, где все средства хороши. Причем я говорю не о
государственной дипломатии, у которой свои законы, а об общественной жизни и
об органах информации и общественного мнения, которые - нечто иное. Вернее,
должны быть чем-то иным. Ибо мозг человека един, и сохранять в себе этот
"диалог средствами войны", с его разлагающим и развращающим ядом убийственно
для внутренней жизни страны. Поэтому нельзя внутри ничего достичь, не
действуя и на "образ" внешнего мира, не расслабляя эту удавку и узел всех
живых побуждений и сил. Я вполне могу понять Александра Бовина, который
завидует журналистам, пишущим на внутренние темы. Ибо пора действительно
писать и думать так, что внешняя тема есть также и внутренняя тема.
Взрослеть надо. Например, я не понимаю, как можно бороться за сохранение
цивилизации на Земле, самим не становясь более цивилизованными или даже
просто цивилизованными. - Здесь явно возникает тема правопорядка. Как вам
кажется, насколько вообще можно рассматривать закон как часть культуры? -
Думаю, что только так его и можно рассматривать. Хотя бы уже потому, что для
закона нужен гражданин. Человек - гражданин. И к тому же закон - это прежде
всего право на труд, на свой труд. Если мы определили Просвещение как
способность - и право - мыслить своим умом, то это включает и способность -
и право - самому понимать свое дело. Но еще глубже - закон есть только
тогда, когда средства достижения его целей являются законными же, т.е.
содержат в себе дух самого закона. То есть это конкретные, воплощенные
существования людей, инструментов и утвари жизни из закона, деятельно
присутствующие везде в том, чего может касаться закон и что законом
регулируется, независимо от намерений и идеалов "во благо" и "во спасение"
или, наоборот, от какого-либо злого умысла. Особенно это очевидно в случае
монополии. Цели законов достигаются только законами! - Но почему все же
законы нарушаются? И, с другой стороны, не слишком ли это механично, то, что
вы говорите? - Да потому, что обычно связывают правопорядок с порядком идей,
истины, как будто закон существует сам по себе, а не в людях, в индивидах, в
понимании ими своего дела. И хотят обойтись без индивида, без индивидуальных
сил, без человеческой развитости, не доверяют просто-напросто человеческому
здравому смыслу и личным убеждениям, способности действовать из них. Но это
невозможно по законам бытия, если отличать их от знания юридических норм! В
этом все дело. То есть возможность обойти индивида исключена не в силу
гуманистического предпочтения и заботы о человеке, а в силу непреложного
устройства самого бытия, жизни, - если вообще чему-нибудь быть. Я глубоко
убежден, что только на уровне бытийного равенства индивидов может что-либо
происходить. Принц и нищий, буржуа и пролетарий здесь равны; здесь никому
ничего не положено, все должны сами проходить путь и совершать собственное
движение "в средине естества", движение, без которого нет вовне никаких
обретений и никаких установлений. Что, процитировать вам стихотворение
Державина, словами которого я воспользовался? Уже он понимал суть дела чисто
философски (а не только юридически или гуманистически):
Частица целой я вселенной,
Представлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества...
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества...
А Пушкин?
Вращается весь мир вкруг человека,
Ужель один недвижим будет он?
Так вот, никто еще не избавил человека и мир - какому быть - от этого
движения в "средине естества". - И все-таки, как вам кажется, материальное
от духовного отделимо или нет? - Нет, потому что духовное телесно. Оно имеет
протяженность, объем, уходящий куда-то в глубины и широты. Это своего рода
коллективное "тело" истории и человека, предлагающее нам определенную среду
из утвари и инструментов души и являющееся антропогенным пространством,
целой сферой. Это среда усилия. Для того чтобы что-то создать, - любое, в
том числе, и в сфере духа, - нужна работа, а работа всегда в конечном счете
выполняется мускулами. Можно, если угодно, говорить о мускулах души, ума,
гражданственности, историчности и т.д. Поэтому в человеческой и исторической
реальности внешнее и есть внутреннее, а внутреннее и есть внешнее.
Существует точка зрения, что когда урезается внешнее пространство
деятельности человека, то это может оказаться толчком для интенсивного
развития внутреннего пространства, богатой внутренней жизни. Это часто
встречающийся, но, по-моему, глубоко ошибочный аргумент. Он просто
самодовольно-умильная сублимация и компенсация фактического исторического
бессилия. - Почему? Пушкин ведь не по своей воле, как известно, оказался в
Болдино, и здесь, когда он был оторван от обеих столиц... - Да, болдинская
осень есть болдинская осень... Но вы понимаете, мы не Пушкины. Не просто в
том смысле, что не обладаем личной гениальностью Пушкина. Но еще и потому,
что Пушкин принадлежал к высшей русской аристократии, т.е. как раз обладал
одновременно и "телом", побуждавшим его к самостоятельному совершенствованию
и историчности и при том еще как-то, хотя бы сословно, ограждавшим и
защищавшим его. Он принадлежал определенному кругу так называемой "сотни
семейств", способному к самодостойному культурному существованию. Во многом
именно принадлежность к этому кругу помогала людям сохранять свое личное
достоинство и мыслить самостоятельно. Но и этой минимальной защищенности
оказалось недостаточно. Не говоря уже о том, что они не могли не дышать
испарениями окружающего рабства и невольно (или вольно) питались им, стоит
вспомнить гениальную фразу, сказанную еще Михаилом Луниным: все мы бастарды
Екатерины II. Молодые люди, которые жили не эту жизнь и не так... в
историческом смысле лишние. Поэтому Пушкин чуть ли не собственноручно,
единолично хотел создать историю в России, пытаясь на деле доказать свою
антитезу некоторым мыслям Чаадаева. Например, утвердить традицию семьи как
частного случая Дома, стен обжитой культуры, "малой родины". Как автономного
и неприкосновенного исторического уклада, в который никто не может
вмешиваться, ни царь, ни церковь, ни народ. Под семьей, разумеется, он имел
в виду не раздачу отметок за добродетель. И принес себя в жертву своему
принципу. Для меня очевидно, например, что он был выведен на дуэль не
зряшной физической ревностью. Действительно, "невольник чести". Но чести не
в ходячем, "полковом" ее понимании, а чести как устоя бытия, как элемента
чуть ли не космического осмысления порядка и меры. В ней он утверждал и
защищал также и гражданское достоинство и социальный статус поэта, всякого
человека мысли и воображения. Пушкин сразу, резко оторвался от литературы
своего времени. К 30-м годам его уже не понимала собственная среда, даже
ближайшее окружение и друзья, ибо эта среда была согласна продолжать быть
тайным больным добром, тайной больной мыслью и больными прекраснопениями. А
Пушкин менял сами рамки, почву проблем, основным элементом которой были
собственнические притязания государственности на все плоды занятий мастеров
своего дела, сведение их к какому-то юродивому довеску, к всеобщему
бесправию, гражданской бескультурности и бездуховности. Кстати, по этому же
водоразделу шли его расхождения и с официальным православием и церковью,
которые он упрекал в том, что они не создали независимую и самобытную сферу
духовной жизни, сравнивая в этой связи священников с евнухами, которых
"только власть волнует", и отмечая разительное отсутствие фигуры
православного попа в светском салоне, т.е. в культурном строительстве.
Такие люди, как Пушкин, сами создают вокруг себя пространство для
возникновения культуры и преемственности, истории, всегда чреватой новым
бытием. Так что Пушкин, оказавшийся в Болдино, совсем не похож на
какого-нибудь московского интеллигента, загнанного в свою внутреннюю жизнь и
ушедшего в подвал где-нибудь на Сретенке или вообще в сторожа создавать свои
гениальные работы. Есть разница!
Люди освобождаются ровно настолько, насколько они сами проделали свой
путь освобождения изнутри себя, ибо всякое рабство - самопорабощение.
"Внутренняя свобода" - это вовсе не подпольная свобода ни в социальном
смысле, ни в смысле душевного подполья. Здесь слово "внутренняя" мешает,
вводит в заблуждение. Это реально явленная свобода в смысле освобожденности
человека внутри себя от оков собственных представлений и образов,
высвобожденности человеческого самостоянья и бытия. Так что "внутренняя
свобода" это вовсе не скрытое что-то. Обычно человек вовнутрь самого себя
переносит стиснутость его внешними правилами и целесообразностями,
дозволенностями и недозволенностями в культурных механизмах, обступающих его
со всех сторон в жизни, бурной и непростой. Тем заметнее и крупнее любое
исключение из этой ситуации. Вот почему я говорю, что сегодня особенно нужны
люди, способные на полностью открытое, а не подпольно-культурное
существование, открыто практикующие свой образ жизни и мысли, благодаря
которым могут родиться какие-то новые возможности для развития человека и
общества в будущем.
Создавая на деле новое пространство и человеческие возможности, Пушкин (и
вслед за ним уже многие другие в литературе) ничего не выражал, никого не
"представлял", не "отражал" и уж, тем более, никому не поставлял предметов
духа для "законных наслаждений". Пушкин, Тютчев, Достоевский, Толстой целую
Россию пытались родить (как и себя) из своих произведений! - Что вы имеете в
виду? Не то ли, о чем писал в свое время Чаадаев: "Не хотим царя земного,
хотим царя небесного"? Откуда берутся возможности нового, неожиданного в
культуре? - Можно ли, например, спрашивать о Достоевском, вдохновлялся ли он
любовью к Родине, любил ли ее, или о Толстом, заставляя их после смерти
расписываться в верноподданности своих патриотических чувств. По-моему, это
нелепые вопросы. Дело в том, что такие люди сами и были Россией, возможной
Россией. Для меня это несомненно. Во-первых, мыслитель, художник, как и во
времена Чаадаева, так и сейчас, обязан только правдой своему Отечеству. Но
оставим это. Говоря о рождении из творчества писателей целой страны, России,
я имел в виду русскую литературу XIX в. как словесный миф России, как
социально-нравственную утопию. Это попытка родить целую страну "чрез звуки
лиры и трубы", как говорил Державин, - из слова, из смыслов, правды. Потом
уже, после революции, возникло новое, более личностное, критическое, а не
миссионерское отношение к слову и его возможностям. Как я уже показал, "чрез
звуки трубы" могли рождаться личности к концу Отечественной войны. Но это
оказалось таким же мифом, как и "звуки лиры". Что же касается последних, то
сейчас многие даже и себя рождать из слова не могут. Что уж там до целой
страны.
Если правдой обязан своему отечеству, то это ведь правда прежде всего о
себе как точке пересечения своих состояний. Только ясным письмом, внутренне
свободной мыслью и по законам слова она добывается. И именно этой правды,
правды по долгу и обязанности, о своих собственных впечатлениях и
переживаниях не хотят (и не умеют) добывать, например, активисты общества
"Память". Великие писатели прошлого обладали уникальной способностью
доводить до ясности и полноты зрелого выражения свои переживания. В их
книгах не было темноты в том, что они хотели сказать. А современные писатели
чаще всего не способны отдать себе отчет даже в природе того, что они сами
испытали или пережили. Об их книгах нам приходится рассуждать так: сказав
то-то, он на самом деле хотел сказать другое, вот то-то и то-то, и это нечто
действительно есть, имеет право на выражение, от него действительно может
болеть душа. Но для любого профессионального литератора это должно быть
просто оскорбительно. Из современных прозаиков, в моих глазах и на мой вкус,
с задачами ясности справляются и в то же время привлекают меня своими темами
и идеями, талантом сердца и ума, способностью радостно удивить меня (а такое
удивление и есть источник любви... и философии) Окуджава, Быков, Битов,
Искандер, Абрамов, Семин, Маканин, Можаев. Я называю только русскоязычных
писателей и не говорю здесь о незнакомых вам грузинских писателях ...
Они, слава Богу, не миссионерствуют и не берутся за решение глобальных
нравственных и социальных проблем, но выбирают какие-то преломляющие все это
углы и участки в нашей культуре и жизни, в наших душах, освоить которые и
высветить в своей душе (ставя тем самым и себя на карту, а не кого-нибудь
поучая) им по силам. И справляются со своими задачами. Удивительное чувство
ответственности я вижу, например, у Быкова. Это и все-ответственность, т.е.
отказ от алиби для себя, способность сказать "это все - я", и
ответственность за то, чтобы такое сложное состояние и переживание не
осталось по эту сторону точного выражения и словесного бытия. Он выполняет
свои профессиональные обязанности, т.е. доводит литературным письмом до
абсолютной ясности то, что сам чувствует и переживает, доводит до
действительной меры и пропорции, в какой они "по природе" находятся, И тем
самым он рождается сам и существует, существует из самого себя.
Какого же самостоянья человека еще нужно? Современный читатель ведь уже
не ждет, слава Богу, от писателя ответа на вопрос, как жить человеку и что
делать, он понимает, что такого ответа ни в какой ситуации не может быть, и,
тем более он не может быть заключен в формулу готовой истины. Читатель
требует от писателя прежде всего ясного и личностно-ответственного письма. А
ясность мысли всегда заставляет думать и обогащает, восполняет независимо от
направления самой мысли... - А из более ранних лет какое произведение вам
что-то по большому счету сказало? - Булгаков. С "Мастером и Маргаритой" к
нам - в те годы - пришла духовная раскованность. Люди, которые ничего не
понимали, что происходит в жизни, вдруг снова почувствовали: духовность -
это не болезнь. Как глоток воздуха был такой роман тогда необходим. Сам
стиль его автора нес в себе что-то радостное, радость самого слова, живущего
и движущегося по законам слова же (так в поэзии писал у нас Галактион
Табидзе). А молодежь читала роман и убеждалась: быть свободным и духовным,
быть человеком чести и идеала - нормально и весело! В нынешней литературе
такую радость письма я вижу в прозе Окуджавы и Татьяны Толстой. - Как вы,
философ, оцениваете, точнее, понимаете современного человека? Каков он с
точки зрения философа? - "Современного" человека не существует. В качестве
"современной" может лишь восприниматься та или иная мысль о человеке. А сам
он есть всегда лишь попытка стать человеком. Возможный человек. А это -
самое трудное, так же, как жить в настоящем. И он всегда нов, так же, как
всегда ново мышление - если мы вообще мыслим. Речь может идти лишь об
историческом человеке, т.е. существе, орган жизни которого - история, путь.
А его можно отсчитывать от грекороманского мира и Евангелия, и уже
необратимо - от эпохи Возрождения. Мы - люди XX века, и нам не уйти от
глобальности его проблем. А это есть прежде всего проблема современного
варварства, одичания. Это угроза "вечного покоя", т.е. возможность вечного
пребывания в состоянии ни добра, ни зла, ни бытия, ни небытия. Просто
ничего. Сокровища культуры здесь не гарантия. Такая катастрофа может
произойти до атомной. Ибо культура не совокупность, как я уже говорил,
готовых ценностей и продуктов, лишь ждущих потребления или осознания. Это
способность и усилие человека быть, владение живыми различиями, непрерывно,
снова и снова возобновляемое и расширяемое. В противном случае с любых высот
можно упасть. Это очевидно в сегодняшней антропологической катастрофе, в
появлении среди нас иносуществ, зомби, с которыми у "человека исторического"
нет ничего общего и в которых он не может узнать самого себя, а может лишь -
при случае - "вернуть билет". Вот мы обсуждаем: быть или не быть цивилизации
на Земле. Так вот, ее может не быть и до какой-либо атомной катастрофы и
совершенно независимо от нее. Достаточно необратимых разрушений сознания,
последовательного ряда перерождений структуры исторического человека. Это же
относится и к экологической катастрофе. Сначала умирает человек - потом
умирает природа. То есть, я хочу сказать, что сначала появляется человек "из
бумажки" (раз уничтожена социально-культурная часть ноосферы, та, которую я
назвал "телом истории и человеческого"), а потом уже эта безродная
потусторонность, не поддающаяся развитию, т.е. лишь имитирующая жизнь,
властвует над природой - и умирает эта последняя часть ноосферы, часть нашей
единственной естественности.
Отсюда, как мне кажется, ясен и ответ на вопрос, во что нам верить, где и
как проходят линия необратимости и направление человеческой истории.
Например, необратима ли революционная перестройка? Не знаю. Я знаю лишь, как
она может быть необратима. Необратимым нечто может быть лишь в человеке.
Нужны индивидуальные точки необратимости, и важно, сколько таких "точек", в
противодействие которых упирался бы любой обратный процесс распада и
разрушения. По ним и выведется тот или иной интеграл. Вера в человека только
это и означает. Можно верить и полагаться лишь на верящего человека,
способного, веря, самого себя переделывать и совершенствовать. В своей
точке, независимо от того или иного социального механизма. Ибо нет и не
может быть никакого социального механизма, даже самого изощренного и
совершенного, который мог бы обойти разрешающие индивидуальные точки:
результаты самой усложненной системы все равно устанавливаются по уровню их
разрешающей способности. Таковы минимальные задачи индивидуальной
метафизики. Вообще я все время вел речь об элементарных и минимальных
условиях жизнеспособности и полноты бытия общественных образований. -
Очевидно, вас здесь что-то задевает. Не кроется ли тут какая-то особая,
личная для вас философская тема? - Да, такой "пунктик" у меня действительно
есть. С тех пор как я себя помню, меня буквально завораживало существование
(как теперь, мне кажется, я понимаю) какой-то таинственной "топографии"
понимания человеком себя и мира, понимания, участвующего в том, как вообще
может состояться человек. Видите ли, теми же самыми действиями, какими мы
производим свою жизнь, мы, вместе с другими людьми, производим и ее образ.
Но, как правило, этот образ сразу же отклоняется от
...Закладка в соц.сетях
