Жанр: Философия
Труды
... выражаясь словами Декарта, или "универсальной
конкретности" (Кузанский). Следовательно, это как бы некая точка,
непосредственно - поверх и поперек линейно протянутого мира - замкнутая на
индивида, личная его повязка на Бога, испытываемого и переживаемого через
что-то, что есть одновременно в самом человеке, в каком-то его "внутреннем
слове", "внутреннем образе", "внутреннем акте". Декарт ведь, подобно
Гамлету, ищет свои акт. То есть этим символом выявляется действительная
индивидуализация и позитивная, реальная сила человеческого самоопределения,
включающая истинную бесконечность (а не просто безразличие в смысле свободы
"от") и являющаяся, как выражается Декарт, добавлением к реальной природе
каждого человека. То есть это отнюдь не "абстракция" и не "общее имя".
Я упомянул шекспировского Гамлета, и, чтобы расширить ассоциативное поле,
укажу еще на одно странное совпадение. Но сначала напомню, что служило у
древних греков символом перехода человека в зрелую жизнь, когда
предпринимается редукция мира и происходит окончательное становление себя,
своей "самости". Греки называли этот возраст "акмэ" (вершина, расцвет) и
считали, что он приходится обычно на 30 - 35 лет. Вспомним, что 33 года -
это возраст Христа, когда его распяли. Или Данте, который именно в этом же
возрасте, "жизни путь пройдя до половины, оказался в сумрачном лесу". Декарт
же, дождавшись вожделенного одиночества, в этом возрасте писал свои "Правила
для руководства ума" (1628 год). То есть, другими словами, правила
пользования собственным умом, без какого-либо внешнего авторитета, без того,
чтобы тебя водили на помочах, что и является признаком зрелости человека и
человечества, как говорил Кант, определяя Просвещение.
Но вот совпадение, о котором я хотел сказать. В шекспировском тексте (в
переводе Пастернака) Гамлет, после встречи с духом своего отца, который
просит на прощание, чтобы он не забыл о нем, произносит такие слова.
...Помнить о тебе?
Да, бедный дух, пока есть память в шаре
Разбитом этом. Помнить о тебе?
Я с памятной доски сотру все знаки
Чувствительности, все слова из книг,
Все образы, всех былей отпечатки,
Что с детства наблюденье занесло,
И лишь твоим единственным веленьем
Весь том, всю книгу мозга испишу
Без низкой смеси. Да, как перед Богом!
А вот цитата из Декарта, который в своем неоконченном диалоге "Разыскание
истины" (в нем идет речь о художнике и о проблеме, как можно исправить
картину, если в ней есть ошибки) воспроизводит в сущности эту же ситуацию.
Персонаж, олицетворяющий в диалоге Декарта, говорит следующее. Что же
касается меня, то я считаю, чтобы "каждый человек (подобно вашему художнику,
для которого было бы гораздо лучше начать всю работу заново, предварительно
проведя по картине губкой и стерев (у Гамлета - "сотру"! - М.М.) всю мазню,
чем терять время на ее исправление), - чтобы каждый человек, говорю я, как
только он достигнет предела, именуемого возрастом познания, принял твердое
решение освободить свое воображение от всех несовершенных идей,
запечатленных в нем ранее, и серьезно взялся за формирование новых идей,
упорно употребляя на это все способности своего разума..."8
Итак, первый шаг в сторону когито (мыслю) - это установление
существования когито, ибо все, что будет потом, будет "написано заново", под
знаком именно этой точки отсчета. Помните, я говорил: прошлое ("что с
детства наблюденье занесло") - враг мысли. И Декарт говорит то же самое:
хоть раз в жизни надо решиться убрать все это, стереть и заново, на полную
катушку, начать думать самому, всерьез, но, повторяю, под знаком Бога.
Под этим знаком переписывать жизнь и "книгу мозга", ибо так и только так
она переписывается.
РАЗМЫШЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Итак, мы имеем философа в маске, который без гнева и упрека ушел куда-то.
Это "куда-то" я сначала условно, а потом уже и по существу назову зазором
или, несколько грубее - и, может быть, выразительнее, - подвесом. Один
сумасшедший француз, я имею в виду Шарля Фурье, говорил: ecart, добавив
слово absolu. Ecart absolu - т.е. "абсолютный зазор". (Слово ecart на
русский язык переводится как "зазор", хотя французское слово имеет еще
оттенок "отрыва" и, добавлю от себя, "подвеса". Частично об этом я уже
сказал, говоря о голландской инсценировке Декартом равнозначности всех
фактов, т.е. когда все факты одинаково для нас безразличны или одинаково
случайны.) Потом в глубинах философии Декарта это будет называться "великим
безразличием Бога и человека". Он выражался так: "То великое безразличие,
которое есть в нас и в Боге". Но это безразличие - только некая точка, после
которой начинается что-то другое. Эту точку я назову фиксированной точкой
интенсивности. И чтобы была возможность следить за ходом моей мысли, для
начала скажу, что наша обычная психика - довольно нелепое создание природы и
чаще всего находится в хаотическом или вялом состоянии. Она мертва, если не
существуют какие-то точки (она не одна), вокруг которых происходит
интенсификация нашей психической жизни. То есть в этих точках существует
одновременно и некая избыточность. Пока все это непонятно, но постепенно
прояснится. Сейчас мне нужны слова, посредством которых можно выразить суть
дела. И слова важные.
Значит, интенсивность, избыточность, фиксированная точка. Допустим, такой
фиксированной точкой является смерть, в той мере, в какой мы размышляем о
ней. Если размышляем, она меняет наш режим жизни. Это и есть точка
интенсивности. Таких точек немного. Бог - такая точка. И казалось бы, они
излишни, бесполезны. В них нет никакой утилитарной пользы. И в этом смысле
они избыточны. Но оказывается все же, что должны быть такие избыточные
точки. Бессмысленная в своей избыточности интенсивность вокруг них меняет
смыслы нашей жизни. Смыслы нам доступны и понятны, а сами эти точки
недоступны и непонятны. Скажем, что бы мы ни думали о Боге и как бы ни
размышляли о смерти, они остаются для нас столь же непонятными, как и в
начале размышления. Но что-то случится с нами. Или - такой же точкой
является точка "безразличия". Попасть в нее очень трудно. Часто, на словах,
вглядываясь в Декарта, который проделал подобный опыт, мы можем об этом
говорить, но поди сделай это сам, без Декарта.
То есть я хочу сказать, что Декарт, который проделал опыт медитации, сам,
как человек, проживший необычную жизнь, является проблемой философии. Есть
несколько таких философов. Например, к ним относится Сократ. Этот счастливый
и нас осчастлививший философ ничего не написал, и, слава Богу, нам не нужно
ломать голову над его текстами, но зато мы ломаем голову над его жизнью и
смертью. Ибо факт его жизни, безусловно, является проблемой философии. Так
же, как и жизнь Декарта. В истории философии, вообще, есть странные циклы,
нечто вроде игры соответствий.
Ну, скажем так, греческая философия началась ведь, в сущности, с Сократа,
и почему-то всегда, когда философия начинается снова, она начинается
Сократом. В нашем случае просто под другим именем - Декарт. Помните, я
говорил - и говорил не случайно - о совпадающих деталях. У Сократа - "демон"
- некое божество (или, как называл его Сократ, "внутренний голос"), и у
Декарта тоже. У Сократа - пророческие видения, которыми он руководствуется в
своей жизни. И у Декарта - пророческие видения. Сократ - вояка, и Декарт -
вояка. Почему-то о Сократе мы забываем, что он воевал, а между тем известно,
как он вел, например, себя в бою, особенно во время отступления. Вид у него
при этом был грозный, и отступал он так медленно, что, как описывают
очевидцы, по одному его виду было ясно, что подступиться к нему нельзя, не
стоит. Мы знаем об этом через греческих стоиков. А вспомните шпагу Декарта и
его совет: прямо идите на опасность, потому что, убегая, вы уносите страх с
собой.
Так вот, в основе таких циклов лежит сократовский опыт. Он повторяется.
Во время прошлой беседы я уже называл одного философа XX века и сейчас опять
повторю его имя, сказав предварительно, что это еще одно повторение
сократовского опыта, после которого начинается новая философская мысль. Я
имею в виду Витгенштейна, который ведь тоже умудрился, будучи 20 лет
профессором Кембриджского университета, не опубликовать ни одной строчки, а
вел лишь записи и беседы. К сожалению, наши издания Декарта плохи тем, что в
них совершенно пока не представлены его живые беседы, хотя именно в них
раскрывается его философия. Они отсутствуют, потому что не переведены письма
Декарта. Поэтому и знаем мы его плохо. Ибо беседами его являются письма,
переписка. В его время, в отличие от нашего, эпистолярный жанр был еще жив и
цветущ, люди хотели и любили писать письма, и писали их прекрасно. Так вот,
в его письмах перед нами предстает тайный и тем самым действительный Декарт,
говорящий с нами из некоего пространства, которое Шарль Фурье позже назвал
"абсолютным отстранением"; из пространства, так сказать, "подвеса",
"зазора".
Я сказал, что Декарт ушел в этот зазор без гнева и упрека, и это не
является психологической или биографической только деталью, но имеет еще
один весьма важный и интересный смысл. Ведь то, что обнаруживает себя в
качестве необходимой связки или свойства глубинного устройства нашего опыта
сознания вообще, его онтологии (в данном случае такая вещь, как
"возрождение" или "обновление", и может быть инициирована лишь из точки
абсолютного отстранения, которую еще Платон описывал как "поворот" или
"обратное плавание"), так вот, то, о чем мы можем рассуждать теоретически
(что Декарт и делал, вводя свои космологические принципы в картину мира и
сознания), у настоящего философа является самой плотью его жизни,
проделывается им на себе. Я имею в виду, что Декарт на себе, овладевая собой
в философской мысли, рвал (и порвал) одну из самых фактически страшных наших
зависимостей, из которых мы почти никогда не вырываемся, так и волоча за
собой куски разрушенного страданием сознания. Это - внутренняя зависимость
от якобы несправедливости мира, любовная прикованность к какому-либо
предмету, лучшие и прекрасные стороны которого, нам кажется, мы видим, но
который, тем не менее, почему-то оборачивается незаслуженным равнодушием. А
как привязывают нас к себе объекты наших жалоб! И мы тянем эту цепь и готовы
вечно стучаться в окошечко никогда не прозревающего сердца. Хотя надеемся
именно на прозрение и исправление. Вот-вот... Завтра! Как же так?! Не может
быть! Это недоразумение! Как будто каким-то магическим словом (только вот
почему-то не нашли его еще) все будет поставлено на свое место, морок и
недоразумение рассеются, все будет по-прежнему хорошо и можно будет
продолжать любить. Любимая перестанет изменять, родина перестанет быть
мачехой и т.д. Не случайно Достоевский так и определял ад: это то, чего
нельзя больше любить. Имея в виду, конечно, что только это он и мог бы
любить.
Но Декарт - классическая душа. И он способен выдержать мысль, полагая,
что нужно не гнаться за исправлением отдельных ошибок или пороков, а рвать
корень, менять систему координат. И он разорвал сковывающую человека цепь
"несправедливости" и надежды на мнимое исправление. Пошел трещинами твой
дом? Строй другой, оставь прежний, не подштукатуривай его, не надейся
улучшить, рви в себе это! Помните, как на картине, которую бесконечно
подмалевывают? Так и здесь: на другом месте, с самого начала и на полную
катушку, с полной отдачей сил. Как Гамлет. Но он - литературный персонаж, а
тут - целая жизнь. Действительно, герой "поворота" и "обратного плавания".
Куда? К собиранию и возрождению в новом виде, в полной силе. И конечно,
когда в Декарте видишь такое, то слышишь за ним и голос Платона.
Собственно говоря, искусство знания философии в том и состоит, чтобы
уметь узнавать за отвлеченными понятиями вот эти простые смыслы. На
отвлеченном философском языке это называется удвоением времени и мира. Или
удвоением миров и времен. Эта проблема (запрета на такое удвоение) была
прекрасно проиллюстрирована, кстати, тем же Платоном. Есть платоновский миф
о некоем армянине. Звали его Эр, и он, наверное, единственный из смертных
имел счастье или несчастье побывать в том, загробном мире и, вернувшись
оттуда, кое-что рассказать о нем.
А видел он там (после того как был найден в беспамятстве на поле боя,
принят за убитого и отправлен в тот мир) инсценированную Платоном, конечно,
мифологическую сцену выбора. Вот как если бы жизнь продолжалась, т.е. была
еще вторая жизнь, и мы могли выбирать. И автор, т.е. Платон, с некоторой
печалью отмечает, что все выбирали плохо, кроме, пожалуй, Одиссея, который
сделал, более или менее, не такой уж плохой выбор. Он выбрал быть нищим и
просить подаяние. А остальные - и особенно тираны - выбирали плохо, так как
они думали, что возможность выбора есть продолжение земной жизни, как жизни
в доме, в котором покосился балкон. Ведь чаще всего тираны погибают оттого,
что вокруг них образуется пустота и некому доверять, не на кого положиться.
И тиран рассуждает примерно так: "Вот я в прошлой жизни не поверил Иванову,
а он был надежный друг, теперь я это исправлю. На этот раз я буду иметь
друга".
И Платон показывает, что беда в том, что тиран в себя не заглядывает,
т.е. он удваивает мир, удваивает времена. Он думает, что существует еще одна
жизнь, в которой как бы продолжается то, что было; когда можно еще исправить
ошибки, не изменяя себя; что все это можно сделать и завтра. Нет, говорит
Платон, невозможно. И то же самое говорит Декарт, и в этом состоит значение
знаменитого декартовского сомнения. Сомнение есть отказ от удвоения мира.
Утверждение, что если, вообще, что-нибудь и существует, то только здесь и
сейчас, и ничего нельзя продолжать, улучшать или менять, а нужно найти
источник и там измениться самому. Напомню фразу, с которой один из
персонажей античной трагедии обращается к Эдипу, в приступе гнева грубо
обращавшемуся с окружающими. Он говорит. "Что ты все о других говоришь, а в
себя не заглядываешь?" Так вот, личность Декарта учит нас, что заглядывание
в себя предполагает прежде всего освобождение от привязанностей к объектам
нашей критики или нелюбви; что самая страшная зависимость - это зависимость
от того, в чем мы видим недостатки и пытаемся их исправить. Потому что,
пытаясь исправить, в действительности мы просто проецируем то время, которое
уже есть, тот мир, который уже есть, удваиваем его, и так до бесконечности.
Тем самым мы понимаем, что в основе философского умозрения, а также
религии, равно и того и другого, лежит один ход или одна мысль, что есть
какая-то другая жизнь, более реальная, чем та, которой мы живем в нашей
повседневной, обыденной жизни. И что в этой повседневной жизни миры
продолжаются, времена удваиваются, а там все обстоит иначе. И вот, где все
обстоит иначе, там и есть истинная реальность. И декартовское сомнение есть
шаг или ход именно к истинной реальности. Перепад же в эту реальность
происходит через то, что я назвал фиксированными точками интенсивности.
Потому что нормальным образом, продолжая нашу обычную жизнь, мы явно на это
не способны. А если оказываемся способны, то обязательно через что-то
избыточное, бесполезное и ненужное. И почему-то нас на этом зацикливает,
простите меня за такой вульгарный оборот, и - тогда мы что-то начинаем
понимать. Например, вперившись глазами в смерть, мы что-то понимаем в жизни,
хотя рассуждения о смерти, казалось бы, бесполезны и в режиме нашей жизни
избыточны. Между тем у Декарта все это как бы инсценировано одновременно и
его биографией, и всем его творчеством. Живет он почему-то в Голландии, а не
в прекрасной Франции и носит маску. Ибо маска - и это тоже глубокая
философская идея - необходима. То, что есть, - только маска, но какая-то
маска должна быть обязательно. Ну, например, маска порядочного, воспитанного
джентльмена. Какое-то занятие, которое я выполняю точно и неукоснительно и
придерживаюсь нравов и обычаев своей страны. Это только маска, хотя как
философ я могу и не верить в эти обычаи и нравы.
Niaeanii i?eioeio aac?acee?ey, i eioi?ii y aiai?ee, iie aanniuneaiiu,
neo?aeiu e ia eia?o ieeaeiai cia?aiey, ii ?eooae eo aie?ai nouanoaiaaou e
aie?ai iaoeinieoaeuii niae?aaouny. E eae i?eia?aoaeuii nia?ou Aaea?oa
ia?aeeeeaaony ni nia?ou? Nie?aoa! Aaea?o aaau oia?, auiieiyy i?aaeea
i?eiyoie ei ianee. E aai aaenoaeoaeuii oaeee, oae ?a eae oaeee Nie?aoa.
Nie?aoa oaeee, ?oiau ecaaaeouny io iaai, eae io iniu, oaeee iai?eyoeai, a
Aaea?oa, eioi?ue ne?uaaeny aieaa oiaei, ?ai Nie?ao, oaeee - e?aiau?, eae
au ?aniyee ia e?anoa aai ?a ia?aca, aai i?eaaiee. Oaaaneay ei?ieaaa
E?enoeia, i?e aai?a eioi?ie ii ieacaeny a ea?anoaa ianoaaieea (e eioi?ie ii,
enoaoe, iaienae i?ae?aniia ienuii-o?aeoao i i?e?iaa e?aae), oaeea naiaai
e?aeiiai oeeinioa aanuia i?inoi: iia iiaaeaea (a ?aeaiea ei?ieaau - caeii
aey aai?yieia) a iyou ?ania oaaaneiai oo?a (!), oo?a no?aiu ii?oe aa?iie
oaiiiou, euaia, neae e iaaaaaae, ?eoaou eaeoee ii oeeinioee - ia naa?o?
ei?ieaaneo? aieiao. E yoi - Aaea?oo! I?aanoaauoa naaa, eaeiai aio auei -
aio, eioi?ue a naiae iau?iie, ii?iaeuiie ?ecie i?eaue i?aaaaaouny
?aciuoeaieyi a iinoaee ai iieoaiy; o?aiooco, ?iaeaoaiony iia nianai a?oaei
iaaii, anoaaaou iia aa?ii oaiiui iaaii a ?aou?a ?ana i?iiicaeiai oo?a,
?oiau ?eoaou eaeoee a iyou ?ania! I?inoi a a?i?u a?inaao io iaiie iunee ia
yoii. Eiia?ii ?a, ii oia? io iaiiaiou, a i?inooaa e a?eii - aiaoiee oie?ie.
Ii e oeeiieouny auei iaeucy (eae Nie?aoo io oeeoou): iau?ae e i?aau no?aiu.
E ou eo i?eiye (ionou eae ianeo), iiyoiio ia ii?ao auou e ionooieaiey. Eai
aa?a a iaeii iii oie?oi?eo ana inoaeuiia, aieaa aa?iia, aanu o?oa ?ecie,
eeoeo aai oaaaeoaeuiinoe (aua iaei ocae oeeinioee!). A "eaieaue" ia ii?ao
aiionoeou yoiai - ii neeoeii auniei noaaeo o?oa e oaieo, oaa?aao aai,
iniaaiii naie, ciay, eae ii o?oaai e ?aaie e eae e?ae ecaaaa?o aai, aioiaua
aaeaou ?oi oaiaii, eeou au ia aaeaou yoi. E iao, niaeanii aai oiic?aie?,
i?aaoanoao?uae ?aaiou, i?ioeuo, aieaa aa?iuo nie?iaeu - iia any caanu,
nae?an, e ou aanu, oaeeeii caanu e nae?an. Iia ianeie, eioi?ay ii?ao auou
e?aie, ana ?aaii eaeie, ii eaeay-oi aie?ia auou, - e i?iaaeuaaaony ?aaioa
oeeinioee.
Итак, сомнение, уход в зазор, подвес и глядение оттуда, как философы
иногда любят говорить, каким-то смертным зрением, которое появляется после
прохождения точек интенсивности. Что пытается увидеть этим зрением Декарт?
Перед нами очень интересная вещь, которую я условно назвал бы "картезианским
экспериментом", потом это повторится у Канта, и будет у него называется
"двойственным рассмотрением". И кстати, он не случайно употребил это
странное словосочетание, которое лишь кажется стилистическим излишеством, а
на самом деле имеет глубокий и содержательный смысл. Ведь почему-то, если вы
помните, Кант говорит об экспериментальном методе в философии, и он
действительно ставил эксперимент. Но этот эксперимент - декартовский, или
картезианский. В чем же состоит этот эксперимент и почему Кант назвал его
"двойственным рассмотрением"? Он состоит в держании вместе двух
несовместимых, казалось бы, вещей. Вот мы вышли в зазор - это человеческая
свобода. И в этом зазоре возникает вопрос. Есть ли вообще такая сила,
благодаря которой в этом мире мог бы быть хоть какой-то порядок, хоть
какое-то добро, хоть какая-то красота - по закону? То есть эксперимент
состоит в попытке держать вместе свободу и закон. И Декарт был одним из тех
великих философов (в этом смысле он повторил ход, проделанный уже
Демокритом), который понял, что - странным образом - свобода несется и лежит
на вершине волны необходимости. Только в мире, который полон, т.е. заполнен
причинными связями, возможна свобода. Я читаю в ваших глазах недоумение и
протест и понимаю это недоумение, поэтому это и есть эксперимент, попытка
держать вместе два магдебургских полушария, как в знаменитом физическом
опыте, где какая-то сила держит их вместе. И здесь сила философского
умозрения есть держание этих двух исключающих одна другую вещей. Декарт
говорит: "Бог не творит в мире никаких чудес". То есть философу нужен такой
мир, в котором не бывает чудес, и тогда может реализовываться человеческая
свобода, тогда человеком не играют никакие демонята и никакие силы. Чудес в
мире нет. Бог!.. Нет никакой инстанции, которая бы хитро творила какие-то
чудеса. Такой мир был бы неконтролируемым, и в нем не могла бы
реализовываться никакая свобода, если под свободой подразумевать усилие
прямой линии или порядка. Иными словами, порядок или прямая линия
предполагают, что они держатся все время на каком-то беспрерывно
возобновляющемся усилии.
Это усилие было бы невозможно, если бы мир был неупорядоченным в том
смысле, что внутри его физических (пространственных) процессов сидели бы
какие-то "мыслящие" агенты и творили чудеса. Поэтому так называемый
"крайний" детерминизм Декарта (как и Демокрита), выражающийся в превращении
всякого телесного действия, животного или человека, в машину, есть на самом
деле и утверждение высочайшей человеческой свободы. Или, я бы сказал,
держится одновременно вместе с последним утверждением... усилием мысли,
повторяющейся ее деятельностью:
ведь такую мысль не запишешь формулой и не сделаешь ее частью механизма!
То есть Декарт как бы говорит нам: в мире есть основания (вот
детерминистическая цепь) для строгого, точного и последовательного мышления,
и эти основания строгого и точного мышления таковы, что не только оставляют
место для нашей воли и свободы выбора, но и делают их необходимыми в составе
общей гармонии мира. Помните, - в полную силу в новой точке? Никакая
гармоническая сила "естественного света" не могла бы собрать эту полноту с
раздробленных прошлым и его необратимостью точек в мире "маленьких духов" и
"кудесников". Допущение такого мира и устраняет Декарт своей растяжкой
экрана временного сцепления потока и своей идеей "момента" действия-акта.
Иначе говоря, теми же принципами, которыми им вводятся в физический мир
длительности: сохранение, причинная связь и т.п., - этими же принципами он
вводит участие сознания и человека в космологический акт, вводит свободный
выбор (необходимо включающий и возможность богоборческого неприятия в
испытании мира, как он пишет в прекрасном письме королеве Кристине от
20.XI.1647 г.), вводит человеческую доблесть, великодушие и т.д.
Акт мысли весь целиком содержится в мгновении. В неделимом настоящем. Как
говорили древние, Бог весь в настоящем. И, во-вторых, в нем всегда есть для
меня место. Теперь к этому месту пришпильте сомнение. Сомнение - нахождение
места моей воли в мире, в предположении, что без этой воли нет и мира. Ибо
последнее, в чем нельзя сомневаться, так это в воле;
сомнение упирается в твердую точку воли. И третье - если забуду, т.е.
забуду то в мире, что обязано только мне и только из меня вырастает, то в
мире ничего не будет; не будет порядка, не будет добра, не будет красоты, не
будет чисел, не будет треугольников, не будет идеальных сущностей. И вот
теперь обратим внимание на выбор слов, которыми я сейчас пользовался,
особенно в последней части фразы, и тем самым замкнем рассуждение. Итак:
порядок, добро, красота - и теперь я могу сказать, что весь смысл этого
эксперимента, решающего для философии, состоит для Декарта в ответе на
вопрос: почему вообще бывает в мире порядок? Ведь нормальнее, если бы его не
было. Нормальнее, чтобы было зло, чтобы был хаос, нормальнее, чтобы было
безобразие. Но несомненно, что бывает и красота, и истина, и порядок.
Например, был же ведь Сократ, но его отравили. Или - был же Христос,
которого распяли. Вот здесь и завязывается философское рассуждение, но лишь
тогда, когда оно проделывается с той же интенсивностью, с которой оно
проделывалось Декартом. После того как оно проделано, приходит кто-то вроде
нас и может уже обо всем этом говорить, если язык для этого имеет.
Следовательно, основное, онтологическое переживание Декарта (если
внимательно всмотреться и взять все вместе - и написанные им тексты, и
письма), которое лежит в сердцевине картезианского эксперимента, можно
выразить следующим образом: как вообще что-то может длиться? Имея в виду
подоттенок или подспудный смысл, что нет оснований для того, чтобы это
длилось. Например, от безразличия, как выражается Декарт. Христос делает
что-то решительное, и отсюда те психологические черты, о которых я говорил в
прошлый раз: нелюбовь Декарта к нерешительности, к меланхолическому
состоянию и т.д. - все эти черты имеют в действительности символический
смысл. Это не просто случайные черты биографии или случайные слова, а
выражение сути философской работы. И теперь эту нерешительность - ведь это
психологическое качество - я могу перевести на онтологический язык, в
онтологические поняти
...Закладка в соц.сетях
