Жанр: Философия
Труды
... сдвига и перерождения. Поэтому, возвращаясь к нашей этической
ассоциации, мы можем сказать так: характер в человеке образуется не путем
какого-то прибавления, а скорее в результате нравственной революции,
совершающейся в нем. Говоря о такого рода пунктах, обозначенных словами
"революция", "перерождение", "сдвиг", я имею в виду сдвиг в поле
сверхнатуральной, неприродной сущности человека. Человек в человеке, его
характер не рождается естественным, природным путем, а есть то, что мы
можем, выбираем или решаем, когда это есть. И с решением этого мы сдвигаемся
в горизонтали нашей жизни, текущей в эмпирическую бесконечность, не имеющей
без такого сдвига иного основания.
Но коль скоро то, что одинаково распространяется и на мысль, и на
нравственную волю, на сферу этики, я заключаю, что не существует
естественного добра. Мы не в состоянии быть естественным образом добрыми или
нравственными. Моральное сознание есть сознание модификации нашего
состояния, происходящее в том, что я назвал сдвигом, возникновением некой
первичной очевидности, или целостной нерасчлененности, которую мы можем лишь
принимать. В религиозной традиции это называли откровением. Это понятие,
изобретенное человеком, который тоже пытался, очевидно, отдать себе отчет на
рефлексивном уровне в том, что с ним происходит в ядре мысли. Но нам
необязательно пользоваться этим термином, обозначая, что мы принимаем как
нерасчленяемый далее факт. Не ставя вопроса о том, откуда это можно вывести.
Поэтому, пользуясь аналогией с добром, скажу лишь, что в каком-то смысле
естественным образом мыслить нельзя. На предметы "естественным образом"
падает слепое пятно. Вот то, которое разделяет внутреннее и внешнее. И в
результате мы не видим того, что видим, и не переживаем того, что
переживаем. На своей поверхности мы переживаем одно, а на деле - другое. Ну,
примерно так же, как мы часто думаем одно, а говорим другое, и это не
потому, что мы сознательно врем. Это различие не зависит от сознательного
решения лгать.
Значит, мы всегда в сдвиге сознания имеем дело с формой, которая есть
возможность чего-то, что произведено внутри структуры. И только внутри нее
индуцируется и производится. Хотя неизвестно, откуда эти формы у человека. В
философской традиции их называют, как правило, синтетическими формами,
активностью синтеза и так далее. Но нам сейчас это не нужно, поскольку мы
пытаемся оставаться на уровне жизненного смысла философских построений,
которые сами по себе хотя и сложны, но всегда содержат некоторый изначальный
жизненный смысл. То, что описывается в философии абстрактными построениями,
является формой изначального жизненного смысла, который через эти формы
впервые конституирует в нас человеческое понимание того, что уже есть, но
что мы переживаем, переживая другое.
Возвращаясь к образу дьявола, у которого могут быть свои собственные
мученики, напомню вам снова, что дьявол отличается от Бога (или Антихрист от
Христа) тем, что дьявол только идеален. Он отвлеченно идеален, без того
совершенно плотского события, которое теперь я могу назвать "сдвигом
сознания". Но в силу того, что это конечное телесное событие порождается или
возникает внутри какой-то структуры, оно имеет на себе печать бесконечного.
То есть это некоторый конечный образ бесконечности.
Таким образом, все, что человек осуществляет в себе путем какой-то
революции и рождения, - мы срезаем, оставляя только идеальность. А как же
устроен мир? Как реализуется идеальное и высшее в мире? Я ведь нравственное
существо. И если у меня есть непосредственное нравственное чувство, то я
предъявляю свои требования к миру и желаю, чтобы в нем тоже были подобные
состояния. Например, чтобы мир был устроен разумно и человечно. Можно
выразить эту ситуацию так: раз у дьявола могут быть свои мученики, люди,
обладающие силой убеждения, искренние и чистые, то они настолько чисты, что,
обуреваемые чистотой, требуют ее от себя и окружающего мира. Но мы уже
лишили их плоти, сказав, что чистоту мы имеем только на уровне идеального, а
их чистота есть не что иное, как истерика возможности идеального, я бы так
сказал. Это, конечно, отличается от позиции точной мысли, которую я все
время пытался ухватить и которую сейчас резюмирую как мужество невозможного.
Только такая позиция содержит в себе действительный трагизм нашего бытия,
состоящий в том, что мужество возможного есть видение невозможности
возможного и держание себя в горизонте этого видения без истерики и
внутреннего злобного разрушения, обращаемого потом на мир. Невозможность
возможности - это когда все не сходится. Не сходится не потому, что мир зол
и плохо устроен, а потому что в строгом смысле истинная жизнь невозможна,
хотя она и бывает. Но для этого должно сойтись множество разных
обстоятельств, чтобы от одной точки к другой прошел ток гармонии! Например,
уместность чувства. Мы же очень часто в полноте своего бытия и нравственного
чувства находим не в том месте, в котором могли бы им поделиться.
Так и в мысли. Мысль всегда является комбинацией, продуктом такого
гармоничного стечения обстоятельств, которое может случиться только один
раз. Оно индивидуально. Является индивидом, единственным событием, которое
мы не получим нашей волей, направленной вперед. И, следовательно, если эта
невозможная возможность случится, это дар, которого мы можем лишь ожидать,
он не вытекает из наших достоинств. Нельзя простой проекцией наших
достоинств на мир и желанием получить нечто пропорциональное нашим
достоинствам или усилием воли хотеть мыслить или желанием любить - любить.
Точно так же нельзя волноваться, захотев волноваться. Состояние волнения -
одно из человеческих совершенств. Кант как-то заметил, что одно из
величайших и совершенных чудес в мире - это душа, полная чувства, все время
находящаяся в открытости тому, что может порождать в нас волнение и полноту
бытия. Но чаще всего наши нервы притуплены или просто хочется спать. Мы
закрыты. Или, наоборот, мы в полноте чувств, но человек, на которого
направлены наши чувства, охвачен какой-то анемией и безответностью - и
ничего не происходит, нет тока. Поэтому надо держать эту настроенность и
иметь мужество невозможного, чтобы жить в таком мире, где в строгом смысле
жизни нет места, хотя она случается. Это чудо. И ощутить этот дар и
незаслуженное чудо можно лишь понимая, что в тебе есть очевидность,
нерасчлененная цельность, которая не является естественным, природным
состоянием. Чудо как возможность соединиться со своей судьбой. Помните, я
говорил вам, что есть что-то, по природе принадлежащее мне и разделенное со
мной. В мире что-то извечно создано для меня, но родственные части,
разрозненно двигаясь по разным траекториям, разнесены одна от другой на
далекие расстояния. И истерика возможности идеального есть состояние
человека, который не способен на такое мужество, или трагизм человеческого -
на мужество терпения. Когда ты стоишь и ждешь, обладая достаточным величием
души, способной вместить необходимость того, что, казалось бы, родственно и
должно сойтись.
Истерика возможности идеального есть действительно дьявольская мука,
потому что она направляется возвышенными чувствами, а не корыстью. Исходит
из требования, чтобы мир был таким, каким ему положено быть по идеалу.
Поэтому и может случиться то, что Достоевский описывал как арифметику в
области души и нравственности: когда для спасения лучшей тысячи людей мы
готовы пожертвовать миллионами, поскольку в исходном пункте шли якобы от
благородного и непосредственно нравственного чувства. Защищая человека от
страданий, беды, угнетения, насилия. Но, повторяю, мы восстали за человека,
будучи уверенными, что он добр от природы. А на самом деле человек добр,
только проходя путь и только под знаком формы, естественным образом ему не
данной. Она сверхъестественна. И как только мы нарушаем эту нерасчленяемую
посылку, в ход идет наше сошедшее с рельсов мышление, которое вгоняет нас в
рассудочную, раскаленную, но в то же время холодную истерику. Нигилизм как
европейский феномен в широком смысле этого слова является продуктом именно
такой истерики, которой обуреваемы, например, революционеры. Революционер
ведь не может быть человеком, не мечтая сделать весь мир человечным. И тогда
возникает алхимия мысли. То есть предполагается некоторое слияния "чистых"
элементов в одно тело, называется ли оно коммуной - праобразцом всей
социалистической мысли или государством - в смысле фашистского сознания,
которое выразимо в утверждении связки людей - от итальянского слова fascio -
"связка", "пучок". Связка дров, скажем. И по аналогии со связкой представьте
себе сцепление человеческих тел, которые вызывают такой огонь, что они
алхимическим образом превращаются в некую божественную, чистую субстанцию,
очищаясь и рождаясь в лоне этого "фашио". Фашистская формула предполагала,
что государство - единственное лоно, в котором может рождаться новый
человек. А что такое новый человек? Чистый, в котором преодолена оппозиция
реальности и мысли. Тогда как мужество невозможного всегда (!) держится в
рамках этой оппозиции.
Когда огонь совместного рождения стирает различие души и тела, мысли и
реальности, высшего и низшего в человеке, то это обязательно выражается в
каком-нибудь истерическом состоянии. Как на пиру во время чумы, когда чистые
мученики дьявола, сами сцепившись друг с другом, "рождают" нового человека,
казня тех, кто не умещается в это прокрустово ложе совместного рождения, или
просто равнодушных и желающих жить своей партикулярной жизнью.
Известно, что все вспышки такого рода паракультурной алхимической мысли,
как тень, постоянно сопровождали европейскую христианскую культуру.
Например, очень показательны в этом смысле события мюнстерской коммуны в
Германии XVI века во времена крестьянской войны, описанные в романе Маргерит
Юрсенар "L'oeuvre aux noir". Из-за богатой игры слов очень сложно перевести
его название. L'oeuvre - это произведение. Но в слове oeuvre есть перекличка
с французским chef-d'oeuvre, a chef-d'oeuvre - это совершенное произведение,
создание которого является целью всей жизни мастера. Так вот, oeuvre
использовалось и алхимиками. А алхимия - это не только исследование природы,
но и разыгрывание неких процессов, происходящих в преобразовании души. И
золото, которое должно было родиться в этом алхимическом тигле, как потом в
"фашио" - новый человек, обозначало не столько реальное золото, сколько
символические состояния, форму бытия человека, который при помощи огненных,
сжигающих превращений мог стать истинным человеком.
Слова же aux noir ассоциируются со значением подпольности, черного рынка,
или, как мы иногда говорим левого заработка. И вот все эти оттенки вошли в
трудно переводимое название романа "L'oeuvre aux noir". Noir до сих пор во
французском языке часто употребляется в смысле обозначения "левого". Так,
черный рынок французы называют marche noir. В романе же описаны приключения
очень трогательного персонажа, духовно возвышенного и ищущего идеала,
которого события приводят в город Мюнстер во время так называемой
Крестьянской войны, когда в нем захватила власть группа анабаптистов и
образовала коммуну. Согласно их идеологии, крещение еще не состоялось, его
ждали. И в романе описано, как они во имя этого убивали, казнили и пытали
тех, кто не участвовал в этой их вакханалии рождения нового человека. Но и
сами они готовы были погибать. У них было упоение смертью. Мюнстерские
анабаптисты были действительно чистые мученики дьявола.
Когда ты имеешь перед собой мучеников дьявола, то бессмысленно задавать
вопрос о том, насколько они искренни и стремятся к лучшему. Подобные вопросы
уже являются неточностью мышления. Еще мой любимый Пруст мимоходом заметил:
"Жизнь есть усилие во времени". И почти то же самое я говорил вам об
историческом человеке как существе, удерживающем себя живым на бешеной
кривой - в точке, которая со всех сторон окружена хаосом, распадом,
иррациональными состояниями и так далее. Значит, жизнь есть нечто,
поддерживающее себя усилием во времени. Давайте попытаемся расшифровать эту
фразу Пруста, вернее, тот предмет, который зашифрован в ней. Я уже говорил,
что нельзя хотеть хотение. Но человек каким-то образом организует
пространство своих действий, состояний, мыслей так, чтобы могли
воспроизводиться причины его собственных стремлений и желаний. Или, иначе
говоря, чтобы человеческие желания и стремления существовали вне
причинно-следственной связи, в которой они исчерпывались бы фактом своего
удовлетворения. Ну, например, чем поэтическое слово отличается от обычного
слова общения? Слово общения есть знак, который, сослужив свою службу,
исчезает, а поэтическое слово поддерживает себя живым. Приведу понятную
аналогию. Рене Шар так определял поэзию: поэзия есть реализованная любовь к
желанию, оставшемуся желанием. Поскольку это определение проецирует поэзию
на наши желания, я думаю, понятно, о чем идет речь. Скажем, сексуальное
желание, будучи естественным желанием, есть цепь естественных моментов,
связанных с половым инстинктом, его интенсивностью и так далее. Все это
естественные процессы, и они угасают, когда удовлетворяется сам инстинкт.
Сохранить желание можно только в том случае, если мы даем ему жизнь в
области некоторой игры, которая постоянно оживляет причины самого желания
независимо от состояния нашей возбудимости. Не будь так, мы никогда не
любили бы того, кого любим, так как мы любим красоту и молодость, которые
неизбежно уходят. Или пресыщаемся, удовлетворив вожделение. А человек
изобретает такую форму и сферу бытия желания, в которой оно, удовлетворяясь,
как бы постоянно оплодотворяет самое себя и воспроизводится снова. Это и
называется искусством любви. А есть и искусство мысли, где происходит то же
самое - некий замкнутый и воспроизводящий себя цикл, в котором события
независимы от эмпирических случайностей.
В принципе, вся ситуация мышления исчерпывается простой схемой. Она
выглядит так: мы, как конечные, смертные существа, всегда живем в ситуации
разделенного жизненного времени. В отличие от математического времени,
которое гомогенно и непрерывно, жизненное время разделено, и никакой
следующий момент не вытекает из предшествующего. Эту ситуацию хорошо
описывал Декарт. Именно из корня интуиции жизненного времени как раз и
выросла вся особенность его философии. Разделенность жизненного времени
означает следующее: то, что я есть сейчас, не есть причина того, что я буду
в следующий момент. А мистики выражали это немножко иначе. В частности, один
из суфийских мистиков, говоря о своих оппонентах и вообще просто о людях,
заметил: "Беда в том, что эти люди не верят в новое творение". Обратите
здесь внимание на идею нового творения. Я добавлю: новое творение есть то,
что я называл в предшествующих наших разговорах непрерывным рождением. Мир
рождается заново в каждой точке. Мистик же сказал об этом в контексте
утверждения, что у атрибута субстанции нет второго момента. Это значит, что
в следующий момент наличие этого атрибута у предмета не вытекает из того,
что он есть в предшествующий момент. Это и есть фундаментальная
разделенность жизненного времени. Сказать это в контексте нового творения
означает, что в следующей точке я должен возродиться заново, чтобы
сомкнулась длительность от предшествующего момента к последующему. А сам по
себе атрибут не свойственен никакой субстанции. Существует некая дуга,
связывающая разорванные точки в пространстве и времени, и эта дуга есть мы
сами, возрождающиеся в следующий момент. И мы держим собой эту огненную
дугу, которая замыкает смысл. Замкнулись две точки времени - и между ними
ослепительная дуга мысли. Скажем, есть я, желающий иметь мысль. Но из этого
не вытекает следующий момент, в том числе и потому, что мы смертны, конечны.
Сказав А перед тем, как сказать Б, я могу умереть. Из чего следует, что Б не
вытекает из А. Нет второго момента. Поэтому Декарт в спекулятивной
отвлеченной форме выражал это так: Бог заново рождает меня в каждый
последующий момент, чтобы я мог линией дуги связать две точки, а не
горизонталью связи, вытекающей из них. Связь есть лишь благодаря дуге,
заходящей в другое, вертикальное измерение (боковое, или сдвиговое) по
отношению к нашей горизонтали. Это последнее мы и должны использовать для
дальнейшей расшифровки термина "сдвиг". Только на сдвиге вбок есть дуга,
смыкающая смыслы, которые в горизонтали несмыкаемы в силу фундаментальной
разделенности жизненного времени.
Беседа двадцать четвертая
Сегодня у нас нечто вроде итога, и поэтому будет сложно и для вас, и для
меня, так как очень трудно подвести итог всем тем многообразным вещам,
которыми нам пришлось заниматься. Да и сам предмет в его целостности ясно
держать перед глазами очень трудно.
Я попытаюсь взять одну ноту, которую не вводил, и через нее все
подытожить. Мы говорили о фундаментальной разделенности жизненного времени.
Оно имеет дискретный характер. Поэтому если я что-то понимаю сейчас, это не
причина того, что я пойму что-то в следующий момент времени. Это и просто, и
парадоксально. Хоть у нас есть глаза и желание видеть, но этого
недостаточно, чтобы мы увидели и поняли, поскольку этот результат не
вытекает из того, что мы хотим этого сейчас. Мы должны принять постулат, что
мир в каждый раз, в каждое мгновение заново творится. И точку творения я бы
обозначил как "точку-встречу".
С моей мыслью я могу только встретиться или не встретиться. А если
встречусь, чтобы она была моей, я должен быть в определенном состоянии - в
полноте своих сил. Я должен быть собран, тогда в этой точке пройдет контакт
и распространение жизни и сознания как живого. Распространение некоего
существования. Знание - не какая-нибудь ментальная картинка в голове, знание
есть некое бытийствующее сознание. Собственно, бытие знания и есть
понимание. Нам необходимо различать знание как содержание знания, а это
М.К. Мамардашвили
ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ
OCR: К. Дрязгунов
Глубокою покрыто тьмой, что в жизни нашей будет. Лишь то сознанием дано,
что делать в ней нам подобает. Кант
Предварительные замечания
Что Вы собственно имеете в виду, когда говорите, что занимаетесь
философией?" - вот вопрос, и все, что последует ниже, будет своего рода
объяснением с читателем по этому поводу. С одной предваряющей оговоркой:
это лишь попытка передать путем рассуждения вслух некую манеру или угол
зрения, своего рода устройство моего глаза, относительно видения вещей. Так
как и его нельзя полностью воссоздать в читателе, просто взяв и
"анатомически" представив вне себя, хотя он может вбирать при этом
определенную совокупность содержаний и предметов мысли, называемых
"философией" и вполне этим названием изъяснимых... раз ухвачен и прочно
удерживается сам угол зрения.
То есть я хочу этим сказать, что философию нельзя определить и ввести в
обиход просто определением или суммой сведений о какой-то области, этим
определением выделенной. Ибо она принадлежит к таким предметам, природу
которых мы все знаем, лишь мысля их сами, когда мы уже в философии. Попытка
же их определить чаще всего их только затемняет, рассеивая нашу
первоначальную интуитивную ясность.
Но зачем тогда чисто вербально описывать внутреннее убранство дома, если
можно ввести в него за руку и показать? Тем более, что у нас есть такая
рука, а именно - интуиция.
Допустим, что перед нами несколько текстов совершенно разной природы и
характера - житейский, художественный, научный, философский, религиозный и
т.д. Разумеется, мы безошибочно определим, какой из них философский. Слова
Сократа, Будды, тексты Платона или что-то из Августина мы не сомневаясь
назовем философскими, не зная почему, на каком основании и каким образом.
Потому что они резонируют в нас по уже проложенным колеям воображения и
мысли, укладываясь во вполне определенное со-присутствие (это, а не иное)
соответствующих слов, терминов, сюжетов, тем и т.д.
Следовательно, пока нас не спрашивают, мы знаем, что такое философия. И
узнаем ее, когда она перед нами. Но стоит только спросить, а что же это
такое и какими критериями мы пользовались, узнавая ее, как наверняка мы уже
не знаем. И можем лишь запутаться в бесконечном и неразрешимом споре об
этих критериях, определениях "законных" предметов философствования и т.д.
Ведь в самом деде, каким образом, начав именно с определений, получить
согласие и основание для принятия в философию, скажем, Будды или Августина,
в которых так головоломно переплелись философская мысль и религиозная
медитация? Но мы уже приняли - на уровне интуиции.
Поэтому можно (и нужно) опираться именно на нее, чтобы войти в живой, а
затем - и в отвлеченный смысл философствования путем ее обнажения,
экспликации и рационального высветления. Ибо речь идет об обращении к тому,
что уже есть в каждом из нас, раз мы живы и жили, раз случалось и случается
такое событие, как человек, личность. Что отнюдь не само собой разумеется и
не выводится анализом какого-либо списка проблем, предметов и законов,
которые заранее считались бы философскими (и, кстати, поэтому требовали бы
доказательства).
Но если это так, раз речь изначально идет о таком событии, то нам полезнее,
видимо, понимать саму его возможность в мире, чтобы понимать философские
идеи и уметь ими пользоваться. Здесь и появляется интереснейшая завязка:
наличие идей предполагает, что событие случилось, исполнилось,
реализовалось, а в том, чтобы оно случилось реально, осуществилось, должны
участвовать в свою очередь идеи как одно из условий возможности этого. То
есть я предлагаю тем самым ориентироваться на такую, предварительно и
независимо выделенную, сторону нашей обычной жизни, характеристика которой
как раз и позволяла бы нам продвигаться в понимании и усвоении того, что
такое философия. Поскольку корни ее совершенно явно ведут в тот способ,
каким человек случается и существует в мире в качестве человека, а не
просто в качестве естественного -биологического и психического - существа.
Это "человеческое в человеке" есть совершенно особое явление: оно не
рождается природой, не обеспечено в своей сущности и исполнении никаким
естественным механизмом. И оно всегда лицо, а не вещь. Философия имеет
самое непосредственное, прямое отношение к способу существования (или
несуществования) этого "странного" явления. Ее с ним со-природность и
объясняет в ней все (ее методы, темы, понятия). Как объясняет она и наше,
особое, отношение к ней.
Я сказал: "определенный способ существования", "способ существования
определенных явлений". Удерживая это в голове, скажем так: в составе
космоса есть всякое - звезды, пыль, планеты, атомы, жизнь, искусственные
предметы "второй природы", коллективные сообщества, следы их
преемственности - все. о чем мы можем постепенно узнать и зафиксировать в
языке (а узнав, естественно, и забыть). Но есть еще и другая категория
явлений, внутренним элементом самого существования которых является с
самого начала то, о действии чего можно и, главное, приходится говорить на
специально создаваемом для этого языке (где даже "забыть" тоже является
историей и судьбой).
Последняя фраза намеренно построена так, как если бы я сказал, что физика,
например, это то, о чем говорят и чем занимаются физики. Ибо в каком-то
смысле философия тавтологична: она занимается как бы сама собой - в двух
регистрах. Один регистр - это тот элемент нашей жизни, который по
содержанию своему и по природе наших усилий является философским. Поскольку
философия не может складываться и реализовываться в качестве жизни
сознательных существ в их человеческой полноте, если. наделенные сознанием,
желаниями и чувствительностью, эти существа в какой-то момент не
"профилософствовали". То есть не осуществили какой-то особый акт (или
состояние), который оказывается различенным и названным философским. И
второй регистр - это философия как совокупность специальных теоретических
понятий и категорий, как профессиональная техника и деятельность, с помощью
которых нам удается говорить об указанном элементе и развивать его и
связанные с ним состояния, узнавая при этом и о том, как вообще устроен
человеческий мир. Назовем первый регистр "реальной философией", а второй -
"философией учений и систем". Поэтому фраза и была построена так: то, о чем
приходится говорить на особо изобретаемом для этого языке.
Иными словами, нечто уже есть и есть именно в истоках подлинно живого и
значительного в нас, в действии человекообразующих и судьбоносных сил
жизни: время, память и знание уже предположены. И тем самым уже дан и
существует некоторый изначальный жизненный смысл любых философских
построений, как бы далеко они не уносились от него (в том числе и в наших
понятиях времени, памяти, знания, жизни). Но сама возможность и логика
экспликации того, что уже выделено и "означено" смыслом, диктует нам
особый, отвлеченный и связный язык (отличный как от обыденного,
художественного или религиозно-мифологического язык
...Закладка в соц.сетях
