Жанр: Философия
Труды
...ет ни одного акта
самопознания. Это видно из одного эпизода, который позволит нам одновременно
расшифровать и самопознание, чтение впечатлений посредством текста мысли, то
есть не мысль о впечатлениях, а чтение впечатления посредством текста мысли;
текст - это структура, через структуру мы можем расшифровать впечатление.
Так вот, Бердяев описывает свою реакцию на все, что носит признак
государственного, официального, и как он реагирует на это? Фактически он
фиксирует то, что знает и видит в себе, признается в этом. Он считает
самопознанием то, что видит в себе инстинктивную нелюбовь ко всякой
государственной форме, предполагающей дисциплину и подчинение в том, к кому
она обращена. Он видит в этом заложенный в самой русской душе протест против
всякого подчинения, угнетения, против всякого властвования извне. Слова
Аристотеля о том, что существо, не способное ничему подчиниться, должно быть
или богом, или животным (то есть быть или выше человека, или ниже человека),
Бердяев комментирует так: я не отношу себя ни к богам, ни к животным, но
вижу в себе, что я, будучи русским по натуре, не подчиняюсь*. Он не
совершает здесь акта самопознания, который бы состоял в ответе на вопрос: а
что значит во мне, русском, такая реакция на всякую форму? А если бы
совершил, тогда узнал бы, что за этим как раз и стоит извечное и тянущееся
из глубины истории бессилие совершения поступков, которые бы доводились до
конца, так как всякий поступок есть деяние, как бы совершаемое раз и
навсегда, и ответственность за него беру я. То есть в человеческом существе
оно предполагает именно то, о чем и говорит Аристотель, - способность
подчиниться конкретной, то бишь несовершенной и конечной, форме. А человек,
в том числе русский (я имею в виду традиционный тип, его культурную
характеристику, а не какие-нибудь этнические или расовые свойства), склонен
требовать: или все - или ничего. Он жаждет совершенства, полагая, что
конкретное, бюргер, чиновник как форма - это не совершенство. И вот гуляет
эта стихия, не вмещаемая ни в какую форму и не создающая никакой формы,
остающаяся на уровне бессильных побуждений чести, свободы и так далее. За
этой чертой характера, которую на себе заметил Бердяев, собственно, и стоит
российское историческое бессилие, но он заметил его как свое психологическое
свойство и остановился на этом, потирая руки, - какой я самонаблюдательный!
А ак---------------------------------------* Н. А. Бердяев. Самопознание.
Опыт философской автобиографии. М., 1991, с. ИЗ. та самопознания как ответа
на вопрос: что это значит, каков смысл? - не совершил. В истории же
развиваться и возвышаться над самим собой можно только через до конца
выполняемую конкретно-историческую плотскую форму, другого пути нет. Для
этого история как орган и существует. И Аристотель был совершенно прав,
утверждая, что существо, не способное подчиниться в себе голосу формы,
должно быть или богом, или животным. Прошу вас термин "самопознание" брать
только в таком контексте и отличать самопознание от самонаблюдения. Книга
Бердяева - блестяще написанная самохарактеристика; она этим не
исчерпывается, там есть и другие философские мысли, очень интересные и
глубокие, но я сейчас говорю только об одной стороне этой книги.
Здесь нужно добавить одну существенную вещь: говоря о формах, я имею в
виду не статуарные формы, а формы силы, если вообще такой оборот возможен.
Это формы некоторого напряжения, которые физически и наглядно непредставимы.
Ритм или динамическая пульсация - вот что является формой в том случае, о
котором мы говорим. Форма есть тот резонансный сосуд или ящик, который ею
создается. У Марселя Пруста где-то фигурирует выражение "ящик резонанса",
очень образное и подходящее к тому, что я называл "путем". Путь ведь можно
считать ящиком резонанса и представить его как некоторый замкнутый объем
самого движения по какому-то пути, стянутый граничными условиями,
напряженный внутри. Этот ящик, или путь, и является формой. Способность
подчиниться такой форме и есть в нас голос той точки, где перекрещиваются
свобода и необходимость. Точка очень трудная, есть целые культуры, которые
ею не владеют, все время соскальзывая с этой точки.
Скажем, акты, руководимые верой в справедливость и совершаемые так, как
если бы справедливость была, и есть справедливость. Насколько это понятно?
Это основной пункт, потому что он одновременно содержит в себе структуру и
справедливости, и мысли. Не случайно именно в этой связи я привел
декартовский постулат "Мыслю, следовательно, существую". Когда мы
анализировали структуру мысли и структуру справедливости, мы ясно видели,
что именно такого рода события происходят в мире, что мы мыслим и подлинно
воспринимаем что-то посредством чувства только тогда, когда наши чувства и
мысль совершаются по структуре такого события. В событии этом очень
существенно и важно выполнение мыслей и чувств во плоти, в материи особого
рода. Ее называют трансцендентальной материей, сверхчувственной,
метафизической. Например, Декарт говорил, что человек есть метафизическая
материя, имея в виду некоторую абсолютно телесную конкретность совершенно
особого события, которое является превращением времени в историю. Образец
такого события в христианской культуре, конечно, образ Христа, который
является отличительным и решающим для подлинной христианской веры, то есть
не просто отношение к единому Богу, а отношение к Христу выделяет
христианина. В каком смысле слова и почему я это сейчас говорю? Это частично
связано с отсутствием акта самопознания у Бердяева. Ведь в каком-то смысле
Достоевский, а потом и Бердяев встали перед тем фактом, что Россия есть
культура, не ставшая еще действительно христианской в своих глубинах. И это
связано с отношением к конечной телесной форме, в которой только и может
быть дано бесконечное, поэтому нельзя отрицать конечное и
конкректно-историческое на том основании, что оно само непосредственно не
является бесконечным, а значит несовершенно, имеет недостатки, пороки и
проч.
Я завершу простой мыслью, которая в действительности далеко не проста.
Речь идет об устойчивой теме и в Евангелии от Иоанна, и в Апокалипсисе (но
там это зашифровано), где она проводится в форме простой задачки: чем
отличается, во-первых, христианин от не христианина и, во-вторых, чем
отличается Христос от Антихриста? Я говорил уже, что отличительный признак
христианина - отношение к Христу как приятие акта и деяния и образа
Христова. Как образа чего? Пути. Того самого пути, о котором я говорил. И
второе - очень забавная и важная для нас вещь, бросающая свет на тот акт
самопознания, в несовершении которого я упрекаю Бердяева. Чем отличается
Христос от Антихриста или Антихрист от Христа? Все время у Иоанна мелькает
мысль, что Антихрист отличается от Христа тем, что он идеален. Антихрист
идеален, так как он есть отрицание того, что божественное может предстать в
конечной человеческой форме. Антихристом является человеческая неспособность
в конкретном, плотском, телесно-конечном видеть высшее как совершенное в
нем. Это отрицание того, что возможно такое событие. Божественное не может
явиться в мир, так как человеческое не идеально, не совершенно и так далее.
А вот для нормального духовного познания человеком самого себя (а Евангелие
является совокупностью духовных истин человека о самом себе) это совершенно
ясно, предполагая высшую степень человеческого развития, мускулатуру мысли и
души, а не мешка, набитого благими побуждениями, идеальными стремлениями и
прочие Идеальные стремления - пожалуйста, тогда вам Антихрист больше
подойдет, чем Христос. Спаситель же - плоть, но плоть особая, то, что я
называл словами Декарта "метафизическая материя".
Беседа двадцать вторая
Теперь я пойду дальше и возьму тему, которая позволит поконкретнее
представить себе, что такое мысль и прежде всего что такое мысль в культуре.
Я опять буду иметь дело с произведениями, которые сами являются
производящими. Они - произведения искусства, потому что искусство - это
искусно сделанная вещь, обладающая своей жизнью, которая, содержа в себе
какие-то семена, производит другие жизни и другие мысли. Наблюдая за
изменившейся сценой искусства, один русский писатель начала XX века -
Вячеслав Иванов - как-то в письме своему знакомому отметил появление
какого-то неизвестного и непонятного ему типа художников и писателей. Имея в
виду мастеров формы, он выразился так: теперь, все говорят, виртуозы,
виртуозы, а раньше писатель был солью земли. Вы сразу можете в этот же ряд
поставить слова - "властелин дум", "социальная совесть" и так далее. То есть
наша совесть, наши думы - у кого-то другого, кто всегда властвует над нами.
А вот, скажем, для Марселя Пруста, Булгакова, Платонова, Фолкнера и Джойса
такая фраза в принципе была бы невозможна. Для них солью было произведение.
Произведение, перед лицом которого ничто и никто не может помочь и нужно
воскресать на равных правах с читателем. Следовательно, ты не соль земли,
если тебе нужно возрождаться вместе с другими из пепла утраченного времени.
Слова "утраченное время" здесь можно брать не как название романа Пруста, а
как общее понятие, обозначающее все прошлое, такое, в котором мы были
повязаны, но не успели его ни додумать, ни дочувствовать - не успели его
разрешить. Я говорил вам, что в действительной структуре мира нет
привилегированных точек времени. Точка, где происходит акт воскрешения, не
назначена. Любая точка и любой момент времени является таковым.
"Наступает время и это - теперь" - казалось бы, в будущем, а в
действительности сейчас. Вы, очевидно, помните, что Христос отменил субботу
(один из самых сильных упреков в его адрес со стороны правоверных иудеев),
начав в субботу заниматься делом - лечить. А в субботу ничего делать нельзя
- это назначенный момент времени. Так вот, весь глубокий смысл того
духовного открытия, каким является Евангелие, заключается в полном
разрушении какой-либо иерархии - и временной, и пространственной. В ответ на
этот упрек он отвечал: "отец мой трудится всегда, тружусь и я". Нет
назначенного момента. Это всегда, в любой момент происходит. Разрушению
подвергается любая иерархия лиц и иерархия социально-культурная. В
мыслительном акте иерархия невозможна, так как пространственно-временные
точки не привилегированы. Фраза Иванова бессмысленна, так как культура не
есть совокупность культурных достижений, которые можно делить и
распределять.
Но давайте вдумаемся в то, что я сказал, противопоставив фразе Вяч.
Иванова другие возможные фразы, вытекающие из нашей современной
чувствительности. Что мы увидим? Прежде всего то, что перед лицом
произведения ничто и никто не может помочь, где-то в глубине души мы должны
сами возрождаться из пепла утраченного времени. Мы имеем перед собой то чего
нет, и что существует только само, заново рождаясь. А то, чего нет, делить и
распределять нельзя. В виде культуры сознание и духовность должны
реализоваться в форме очень странного бытия - бытия чего-то, что существует
только само, рождаясь снова и снова. Это одновременно и является позицией
действительной индивидуальности, у которой есть что-то, открыть и поделиться
чем с другими она не может.
У Пруста по этому поводу хорошо сказано, что никто не хочет отдать свою
душу (по-французски это звучит лучше - "выдать свою душу"). Почему? Да
потому, что нельзя отдать то, чего нет. С чем ты находишься в настолько
интимном отношении возможного возникновения и воскрешения, что это является
твоим в строго индивидуальном смысле слова. Именно это уникально выделяет из
мира мой путь. Мой путь во мне, и в то же время я не владею им, как вещью,
которую можно иметь и поделиться с другими. Из этого ощущения и вырос так
называемый трагический аристократизм Ницше, который не имеет никакого
отношения к нашей обычной дилемме демократии и аристократии, а вырастает из
глубокого понимания самой природы мыслительного и культурного деяния. Могут
быть уравнены только условия прохождения пути, и тогда они относятся к
внешней, социальной и демократической жизни. А на какую степень усилия и
ответственности перед лицом произведения способен индивид, определяется им
самим, и это делает его аристократичным. Только в этом смысле культура как
таковая аристократична, потому что она предполагает заново возрождение ее
целиком в каждом акте.
Говоря "мы перед лицом произведения", я имею в виду нечто, что нельзя
обойти. Ну, скажем, русское существительное "необходимость", как и
грузинское, можно разложить дефисом на "не-обходимость". Не обойти. Нельзя
обойти форму, которая в то же время и есть, и нет, возникая заново в
каком-то усилии. И действует она только в том случае, если мы способны ей
подчиняться. Вспомните Аристотеля: существо, которое не способно
подчиниться, было бы или богом, или животным, но не человеком. Форма очень
странная вещь. Ее элементы и связи между ними делают возможными некоторые
события. Мысль есть событие, и она всегда есть конечная форма. Бесконечных
форм не бывает. Но мысль - это странная конечная форма, которая выполняет на
себе бесконечность. Я говорю о воплощении и некоторой особого рода плоти или
материи, которая нас разворачивает в бесконечность - единственно истинную
бесконечность бега по прямой линии, когда бесконечность возобновления своих
собственных причин и оснований размножается тысячами, миллионами подобных ей
мыслей. Такая бесконечность есть бесконечность распространения и размножения
жизни. Это бесконечно живое, которое, размножаясь, всегда остается само
собой. Кстати, проблема "само", или "одно", - известная проблема греческой
философии, в явном виде вы ее найдете в платоновском диалоге "Парменид". Там
все очень сложно, потому что уже существуют понятия, которыми оперирует
человек, а у понятий свои законы и способы оперирования, и за действием этих
законов мы можем забыть изначальный жизненный смысл, приводящий эти понятия
в движение: они, как и мысли, являются лишь формой дальнейшего движения
жизненного смысла. Я уже вам говорил, что мысль как язык мышления есть форма
и способ дальнейшего движения переживания, которое иным путем нельзя
продолжить. Или раскрутить.
Так вот, необходимость формы (а это есть невозможность ее обойти)
означает: что-то должно быть доведено до артикулированного, оформленного
вида. Тогда есть жизнь. Но всякая артикуляция несовершенна. И вот здесь как
раз и лежит то, что называется злом неискоренимым, изначальным злом
человеческого сердца. Оно связано с почти что невозможностью человека
выполнять акт подчинения форме. Изначальное зло есть ненависть к
человеческому, а значит - к конечному, несовершенному и слабому по сравнению
с идеалом. Антихрист возвышенно идеален, а Христос - во плоти и,
следовательно, содержит допуск человеческого. Хронически наблюдается в
истории, что людям невмоготу их собственная человечность. Она предполагает
способность обустраивать себя, свой дом, утварь и эти конкретные и
презренные вещи (что может быть презреннее обеспечения жизни!) превращать в
чашу, в которой, если говорить словами Гегеля, "пенилась бы бесконечность".
Другого места бесконечности нет. Об этом прекрасно замечено еще в одном
древнем египетском папирусе под названием "Беседа человека со своей душой",
который, кстати, мне недавно встретился в новом переводе (одна англичанка
проделала замечательную работу и издала эту вещь). Комментарии нашего
школьного учебника совершенно невнятны (там вообще нельзя понять, о чем идет
речь), и получается, что это первая запись оскорбленных и затаенных чувств
рабов, которых эксплуатировала египетская империя. Настоящая же расшифровка
показала, что это один из первых в истории человечества философских текстов
- беседа человека со своей собственной душой. Беседующий человек алчет
идеального, высокого и не находит его в мире, в котором все противоречит
идеалу и наоборот. Этот диалог как бы состоит из последовательных шагов
обоснования необходимости самоубийства. Человек не находит в жизни никакого
эквивалента своей точки идеального, поскольку видит, что ни одна
человеческая реализация не похожа на идеал. Поэтому он и обосновывает уход
своей души из этого мира. Но параллельно с движением этого идеала,
доказывающего необходимость самоубийства, в тексте все время звучит
подспудный ответ, который грубо можно выразить так: наверху так же, как и
внизу, и вся проблема в том, что низ (материальный, конечный, конкретный,
плотский) должен быть домом верха. Как наверху, так и внизу. И низ -
единственный дом для верха, или высокого. Голос изначального человеческого
зла, грубо говоря, состоит в том, что человек способен сам себя уничтожить.
Томимый "духовной жаждой". Невмоготу человеку сам человек. Прежде всего это
рождается в тебе самом, ты сам себе невмоготу, будучи не способен
подчиниться форме. Ты становишься невыносим сначала самому себе, а потом, в
силу нашей способности к сублимациям, рационализациям и проекциям, ты
ненавидишь весь род человеческий и готов исправлять и уничтожать его,
поскольку он не достоин этого высокого. Он есть мерзость, которая должна
быть истреблена. Поэтому действительно тонкие и наблюдательные мыслители не
приписывали зло чувственной природе человека, которая слишком часто в виде
системы удовольствий, желаний, наслаждений, чувственных реакций понимается
как некая бездна, таящая в себе зло. Нет, не чувственная природа является
источником зла, а то превращенное отношение человека к самому себе, когда
человек становится саморазрушителен, потому что именно человечность ему
невмоготу. Я тридцать лет прожил в России и очень хорошо видел удивительную
эту саморазрушительность. Тот, кто не выносит в себе человека, потом не
выносит и человечества. Он не способен ни сострадать, ни сообщаться с ним.
Кант такое зло считал неискоренимым в человеческом существе. Я не знаю,
искоренимо ли оно, но мы должны ясно его представлять.
Поделюсь одним воспоминанием. У меня был друг - еврейка из Прибалтики,
побывавшая в гетто, в советском лагере, то есть имеющая опыт и того, и
другого. И она рассказала одну поразившую меня вещь, которая показывает, что
для человека наиболее содержательными, глубокими и многозначительными
являются детали, мелочи, а вовсе не вселенские картины. Так вот, меня
поразила деталь, которая в себе, в малости своей содержит всю картину
особого отношения человека к самому себе. Ненавидит ли он в себе
человеческий облик или способен жить в мире с ним, делая хоть пять
сантиметров вокруг себя осмысленными и достойными жизни. Строить дом. Но в
русской культуре есть какая-то фундаментальная надломленность этого
отношения человека к самому себе. Быт ведь, вы знаете, в России страшен.
Ужасный, раздерганный быт, не создающий вокруг тебя осмысленного
пространства. А так называемые социальные мыслители считают: или все, или
ничего. И в итоге, конечно, еще хуже, чем ничего.
Моя знакомая ускользнула из рижского гетто, где было уничтожено около
семидесяти тысяч человек, включая ее родных, буквально за день до расстрела.
В нее влюбился один швед и предложил бежать с ним через залив. Ночь они
провели в каком-то заброшенном домике на берегу моря. Они не знали, придет
ли за ними лодка или их поймают и расстреляют. Но первое, что она сделала,
попав в дом, - вымыла полы. И эта деталь, знак достойного отношения к себе и
своей жизни, она возвышает. Неизвестно, сколько остается жить, но прожить
это время мы должны как люди, а не как животные. Недавно я смотрел фильм
режиссера Лопушанского "Письма мертвого человека". В нем изображена атомная
катастрофа со всеми ее последствиями - как выглядят люди и ужасы почти что
вселенского пожара, вселенской жестокости и вселенской беды. Но интересно,
что эти картины настолько несоразмерны человеческой чувствительности, что
они перестают действовать на способность человека страдать, сострадать,
волноваться и так далее. Только однажды возникла какая-то искра иного,
действительного общения, которое является признаком искусства, я двинулся в
путь переживания и изменения сознания, или катарсиса, как говорили греки. Я
говорю о сцене, когда герой фильма остается в подземном убежище с детьми,
которых не берут в новое человечество, воссоздаваемое после катастрофы,
потому что это больные, забракованные дети. Но он остается с ними и
устраивает рождественскую елку. То есть я хочу сказать, что для этого не
нужно никаких изображений атомного взрыва. Если мы вообще способны
что-нибудь почувствовать, мы почувствуем это выбором простейших средств и
простейших ситуаций. Рождественская елка здесь - деталь, но она
символизирует в пределе религиозный опыт человечества.
Задумываясь об источнике зла в человеке, мы ясно видим одну странную
очень вещь. Правы были древние, когда говорили, что зло есть продукт
невежества. Эта фраза, возможно, покажется вам странной, так как она
противоречит всему тому, что я говорил раньше. Добро и зло становятся в
зависимость от знания. Но древние, например Сократ, под знанием понимали
вещь совершенно особую - подчинение человека голосу формы. А форма, как я
говорил, - это такие элементы и связи между ними, которые обеспечивают
возможность события. Такая форма существует лишь в виде какого-то напряжения
границ, которое индуцирует и производит внутри себя события. А что значит
подчиниться форме, вот этому ритму движения? Представьте себе не статуарную
форму, а динамическую, о которой греки говорили: герой, тот, кто способен
сражаться, быть гоплитом, сражаться локоть к локтю. Гоплит - это организация
наступления отряда, в котором форма есть строй самого движения. Тогда
человек способен точно мыслить и действовать, чтобы потом не сказать себе:
"Я этого не хотел". Я хотел лучшего, у меня были идеалы. Здесь можно сказать
так: дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно. Следовательно, акт нашей
мысли должен содержать в себе и место его последствий в том гармоническом
строе, который называется формой. Когда ты движешься в форме, ты не можешь
думать о противоположном, о зле. В одном из писем Декарт говорит: зло
проявляет себя в том месте, которое осталось пустым и не заполнено
напряжением формы, то есть не было заполнено нашим деянием. А мы обязаны
встать вертикально на место нашего предназначения и уникального пути, и
форма в нас есть зародыш того, что мы уже на этом пути. Зло в этом смысле
совершается или возникает по невежеству и несделанности добра, так как оно
не имеет позитивного и онтологического основания. Поэтому и существует
поговорка "Свято место пусто не бывает". Оно ждет, чтобы мы заняли его своим
актом мысли, поступком. Таким образом, даже на уровне поговорок в нашем
языке отражается действительное устройство истории и структуры души и
возможностей человека. Здесь мы имеем дело с зависимостями человека от его
же собственных созданий, от собственных представлений. Или от той клетки,
стенки которой ткутся из материалов собственной души. Мы населяем мир
привидениями, рожденными нашей душой, и от них же зависим. Это то, что
Платон называл пещерой. Зафиксировав область собственных зависимостей от
эмпирической стихии рожденных нами представлений, мы видим, что различение
между кажимостью и подлинной реальностью ни из чего не следует. Оказывается,
эмпирический состав мира не позволяет отличить кажимость от
действительности. Ничто в нашем мире об этом не говорит. А что же говорит?
Тайна. И, конечно, нам хотя бы место этой тайны нужно очертить или указать
на него. Скажем, возможен ли взгляд на точку, где пересекаются предмет и его
восприятие? Возможен, но как это происходит, мы не знаем. Или способен ли я
увидеть себя видящим в акте видения? То есть взглядом из другого измерения.
Различение кажимости и действительности, не обусловленное эмпирически, мы
привносим с собой в мир как существа, обладающие формой, вопреки любым
природным необходимостям и причинным механизмам. (Вспомните существ
Пуанкаре. ) Ибо речь в данном случае идет о том космосе, который с самого
начала образовался мыслящим человеком при условии предварительного включения
в него актов сознания, представляющих собой некую предварительную
расположенность. И она же - различенность, содержащая в себе образы и
внутренние формы, которые только и способны породить в человеке мысли,
невыводимые из эмпирии. Даже в физике это так. Например, инерция не есть
свойство тел, которое можно извлечь путем наблюдения. В случае человеческой
реальности мы имеем дело с такими событиями и явлениями в мире, которые есть
и возможны, только доопределившись включением в них сознания. При
...Закладка в соц.сетях
