Жанр: Философия
Артур шопенгауэр. философ германского эллинизма
...так как такое сравнение затемнило бы ту жизненно важную роль, которую играет
соблюдение общепринятых норм употребления и понимания языка?
162
Конечно, можно защитить Шопенгауэра от подобных обвинений на том основании, что
он вовсе не желал, чтобы его предположение понимали столь буквально. Можно
настаивать на том, что его сравнение нужно понимать более ограниченно, а его
цель - лишь привлечь внимание к определенным аналогиям между мышлением и устной
речью, с одной стороны, и изобразительными или эмитативными формами
репрезентации - с другой. Таким образом, ни в коем случае нельзя отрицать тот
факт, что мы часто используем изображение, чтобы передать информацию там, где мы
могли бы вполне успешно использовать язык. Точно так же можно говорить об
"описании" какой-либо ситуации языковыми средствами, когда такого же результата
можно достичь, сделав набросок или нарисовав план или диаграмму. Более того,
возможно провести аналогию истинности или ошибочности неких утверждений и
возможности или невозможности применения неких понятий с точностью или
неточностью изображения или карты, схожести или несхожести копии и оригинала. Но
даже если бы это было так, для утверждения, что различия, которые Шопенгауэр
проводит между тем, что он называет "представлениями рефлексии" и
"представлениями восприятия", соответственно открыты для критики с другой точки
зрения, что приводит его к тому, что в своей трактовке понятийного мышления он
весьма резко отделяет его от условий, управляющих нашим перцептивным познанием
объективного мира. Уместно напомнить тот факт, что, рассматривая систему
категорий Канта, он был поражен тем, что Кант смешивает легко различимые аспекты
познавательной способности: восприятие и понимание, непосредственное чувственное
восприятие вещей и мышление или рефлексию над ними, "интуитивное" и
"абстрактное". Но можно возразить, возвращаясь к тому, как Шопенгауэр проводит
четкое различие между функциями "восприятия" и "понимания", с одной стороны,
и функциями "разума" - с другой: разве оно, в некотором смысле, не является
искусственным и не вводит нас в заблуждение? Можно ли адекватно охарактеризовать
ту систему отношений, в пределах которой, как было упомянуто, наш опыт и знание
располагаются в определенном порядке, без учета, каким образом они проникают в
наши мышление и речь?
Иногда Шопенгауэр пишет так, будто "мир перцепции" может быть рассмотрен как
фиксированное и завершенное целое во вполне артикулированном осознании
пространства, времени и причинности, которые встроены на допонятийном уровне;
система понятий и языка тогда описывается как предназначенная для отражения
этой, уже существующей структуры. Но роль, которую играют пространство, время и
причинность в формировании общей схемы, в которой реализуется наше знание о
мире, не может быть вполне объяснена без обращения к тому, как образуются
понятия о самих пространственно-временных и причинных отношениях; мы не можем
так легко отделить тот способ, каким мы мыслим эти отношения, и каким
высказываемся о них, внутренне их осознавая; наше знание и наш способ выражения
здесь тесно связаны друг с другом.
До какой степени, например, оправданно говорить о знании каузальности, в том
смысле, в котором Шопенгауэр имеет в виду, без некоторого понимания того, каким
образом используется каузальная терминология? Очевидно, он готов был приписать
такого рода "знания" животным, лишенным способности абстрактно мыслить, и в
любом случае, он всегда рассматривал ее [способность абстрактно мыслить] как
сущностно принадлежащую к "пониманию", роль которого он четко противопоставлял
роли понятийного "разума". В свете последних открытий в детской психологии и
новейших исследованиях поведения животных едва ли стоит настаивать на дальнейшей
критике.
И тем не менее, было бы неверным считать, что он не сознавал, насколько вопрос о
том, как мы "видим" мир, по сути является вопросом о том, как мы описываем его.
Несмотря на те замечания, которые он делает в некоторых других работах, многое
из сказанного им о роли связи отношений пространства, времени и причинности с
интерпретацией опыта выглядит достаточно понятным.
Мотивация
В заключение, прежде чем закончить главу, считаю необходимым коснуться еще одной
темы, которая будет рассмотрена далее более подробно. Помимо трех уже
упоминавшихся форм закона достаточного основания, согласно Шопенгауэру,
существует еще четвертая форма этого закона, а именно principium rationis
sufficientis agendi, или "закон мотивации". Этот вид данного закона лежит в
основе всякого объяснения человеческого поступка на феноменальном уровне,
понимания поступка, мотив которого мы четко осознаем. В определенном смысле этот
закон, без сомнения, может рассматриваться в качестве не более чем частного
случая более общего "закона причинности", рассмотренного ранее, так как мотивы
"принадлежат к причинам" и они должны быть "определены и перечислены" в этом
разделе (ЧК, 43).
Но в то же время он имеет некоторые своеобразные черты, которые позволяют
присвоить ему независимый статус. Ранее мы замечали, что, например, Шопенгауэр
воздерживался от сведения мотивации к каким-либо видам понятия причинности,
например обычно применяемым в естественных науках, поскольку перцептивное
познание является неотъемлемым условием мотивации, которая отсутствует у класса
неорганических веществ и (по аналогичной причине) у относительно примитивных
органических или живых феноменов; только существо, способное к перцепции, может
иметь мотивы, и "поэтому действие, имеющее мотив, неизбежно определено желанием
там, где нет познавательной способности" (там же, 20). Другими словами, если
нечто воздействует на кого-либо как мотив, то он не может не осознавать этого.
Шопенгауэр использует понятие "мотив" в несколько отличном от обычного
употребления смысле и, как правило, ограничивает его двумя основными значениями:
это - либо непосредственное восприятие объекта, либо такое обстоятельство,
которое вынуждает нас действовать определенным образом, либо представление этого
объекта или обстоятельства, причем это представление занимает наши мысли или
воображение. Говоря о животных, поскольку они способны к перцепции, мы имеем в
виду мотивы в первом смысле, но только по отношению к людям, поскольку они
обладают еще и способностью к "размышлению", можно применить понятие мотива во
втором смысле.
Далее Шопенгауэр утверждает, что мотивы - это причины, "видимые изнутри", потому
что каждый из нас, намереваясь сделать что-либо, в каждом отдельном случае
ощущает мотивы как свою внутреннюю волю, которая выражается в видимых движениях
тела или поступках. Таким образом, рассмотрение мотивов естественно подводит нас
к следующему разделу системы Шопенгауэра, к его исследованию мира как воли.
Только проанализировав это исследование, можно полностью понять, что он
подразумевает, говоря о мотивации.
СУЩНОСТЬ МИРА
Почти в каждой спекулятивной философской системе возможно найти ядро или такую
идею, которую можно назвать ее сердцем; такая идея является источником жизни и
действенности всей системы. Говоря не столь высокопарно, именно такая
доминирующая мысль, или idie maetresse, содержит в себе все характерные черты и
доктрины системы, которые привлекают к ней внимание и в итоге пробуждают к ней
интерес. И именно благодаря такой идее становится возможным дать оценку данной
философской системе и определить ее значимость: как неверные идеи, так и
правильные, как абсурдные или инфантильные понятия, так и такие, которые
захватывают и проникают в самую глубину нашего воображения или эмоций, доказали
свою способность вдохновлять на создание сложных теоретических структур.
Говоря о Шопенгауэре, фокусом или центром, вокруг которого расположена вся его
система, является концепция воли. Именно она - то место, где встречаются все
утверждения, неотъемлемые от его понимания мира и знания в целом; и в то же
время, я полагаю, именно она помогает наиболее точно понять его вклад в
философию и развитие мысли в целом. Эта концепция содержит в себе не только
многие из тех идей, которые лежат в основе его теории познания и развития
метафизики, но и его взгляды на естественные науки, его моральные и эстетические
концепции, а также не менее важную теорию природы человека - все это имплицитно
намечено в этой концепции.
Философия и естественные науки
Во второй главе Шопенгауэр подходит к доктрине воли со стороны оценки и критики
кантианского идеализма. Я всегда был особенно внимателен к его озабоченности
проблемой дачи описания мира, что, не являясь предметом теории Канта, тем не
менее, перешло в "трансцендентную" метафизику и получило ответы на вопросы,
которые, как кажется, находятся вне сферы обычного эмпирического исследования.
Как нам уже известно, Шопенгауэр, исследуя наши знания мира "как представления",
не претендовал на научное изыскание, поскольку в своей работе он рассматривал
формы нашего познания явлений, а так как эти формы предполагаются во всех
научных изысканиях, то сами они не могут стать объектами научного исследования.
С равной силой Шопенгауэр настаивает на невозможности применения названных
методов научного исследования и в тех случаях, когда речь идет об определении
фундаментальных принципов восприятия и познания мира как сокровенной природы с
точки зрения его внутреннего содержания, а не с позиций наших привычных способов
познания мира. Приняв такую точку зрения, Шопенгауэр не мог поступить по-иному,
так как, рассматривая мир "как волю", он был вынужден охарактеризовать его
таковым, каков он есть
"в действительности", а не таковым, каким он кажется нам в нашем восприятии. Но
поскольку он доказал тот факт, что все научные обоснования и теории основаны на
законе достаточного основания, а применение этого закона ограничено
исключительно сферой явлений, то из этого следует, что невозможно применить
научные методы для достижения той цели, которую он ставил перед собой.
Пожалуй, ни один философ не чувствовал так остро неудовлетворенность
неадекватностью научного объяснения мира, как Шопенгауэр. Вполне возможно, что
именно такую неудовлетворенность имел в виду Витгенштейн, когда писал: "Даже
после того как на все возможные научные вопросы получены ответы, нам все равно
кажется, что истинные проблемы жизни остались совершенно незатронутыми".
Подобное отношение, хотя и в разных формах, находит выражение в многочисленных
спекулятивных сочинениях философов XIX века, иногда принимая форму открытой
враждебности по отношению к естественным наукам, что резко отличает их по духу и
тону от метафизического размышления, характерного для двух предыдущих веков.
Мотивы и причины этого изменения в отношении к науке были разнообразными, и не
все они заслуживают внимания или достойны уважения. Например, может показаться
достаточно соблазнительным приписать агрессивный антагонизм, выражаемый
определенными авторами, их незнанию или непониманию того, что пытались объяснить
ученые, или непониманию природы их исследований и полученных результатов.
Возможно, в некоторых случаях откровенная неприязнь к науке, заметная в таких
работах, отчасти возникла из осознания недостатка понимания и из смутного
ощущения беспокойства и раздражения, которое возникает в результате этого
непонимания. Тем не менее, сюда вовлечены более могущественные силы.
Во-первых, необходимо заметить, что в XIX веке, особенно во второй его половине,
была очень популярна теория Дарвина, которая заставила отказаться от многих
устоявшихся воззрений на место человека во вселенной, и научные достижения стали
представлять определенную угрозу религии, а все предыдущие доводы, доказывающие
совместимость научных открытий с религиозной доктриной, стали более
несостоятельными. Таким образом, любая философская система, которая пытается
ограничить науку определенными рамками научных методов исследования, радушно
принимается теми, кто пытается избежать конфликта между наукой и религией. Можно
сказать, что в истории человеческой мысли так обычно и происходит, что там, где
возникает острая необходимость построения таких философских систем, они в той
или иной форме и появляются. Во-вторых, что для настоящей работы более
актуально, это тенденция быть критичным к заявлениям ученых, занимающихся
естественными науками, которые многое почерпнули из идей, связанных с движением
романтизма.
К началу столетия эти тенденции уже начали оказывать революционное воздействие
на многие сферы человеческой жизни, на современные концепции самосознания и
внутреннего опыта, на художественную деятельность и ее понимание, на историю и
модели развития человека, а также стало возможным поставить серьезные вопросы и
предложить новые пути интерпретации этих явлений. В свете этих идей оказалось
невозможным соглашаться с теми утверждениями, которые касались изучения природы
человека и его образа жизни, утверждениями, которые, главным образом, возникли в
результате достижений физики и стали почти аксио170
мами для некоторых мыслителей эпохи Просвещения. Следовательно, многие
последующие философские работы могут рассматриваться как попытки придумать и
ввести в обращение новые способы описания и передачи интеллигибельных аспектов
поведения и сознания, для которых предыдущие, вдохновленные наукой
"механистические" модели объяснения были, в лучшем случае, недостаточными, а в
худшем - неподходящими. И в связи с этим новым движением одной из задач
метафизической мысли было не стремление оправдать универсальное и всеобщее
применение таких моделей, а, наоборот, объяснить ограничения, регулирующие
правомерное использование этих методов.
Какова же позиция Шопенгауэра относительно такого рода достижений? Насколько
собственная позиция Шопенгауэра по отношению к науке отражает ее последние
достижения? В одном мы можем быть абсолютно уверены, а именно в том, что
независимо от его взглядов на возможность применения этих достижений в философии
он никогда не делал попыток защитить религию и ее устоявшиеся догмы. С другой
стороны, его отношение к некоторым философским идеям, которые возникли в связи с
романтизмом, следует считать более сложными, чем можно судить из его резких
полемических трудов, направленных против его соотечественников. Так, он
категорически отвергал большинство тех идей, которые, как он полагал, лежали в
основе доктрин Фихте, Гегеля и их последователей. Например, он считал
несостоятельной доктрину Гегеля о том, что реальность представляет собой такую
картину мира, сущность которой заключается в развертывании фундаментальных
логических категорий: ему казалось, что это заблуждение аналогично тому, которое
Кант подверг критике, говоря о более ранних метафизических теориях. Кроме того,
ис171
торицизм гегельянской философии вызывает у него только насмешку; например, он
крайне критически относится к представлению гегельянцев о предопределенности
исторического развития и их взгляду "на историю мира как воплощение некоего
единого плана", или, по собственному выражению гегельянцев, "органическому
истолкованию истории", а также к их отношению к "философии истории как... к
венцу всей философии" (том III). Шопенгауэр полагал ошибочным обращение к
"историческому сознанию", которое можно найти у Гегеля, и связанное с этим
утверждение о том, что не только миру свойственно постоянное "диалектическое"
развитие, но также категории и способы размышления человека о своем опыте и его
понимания меняются от века к веку. По понятию Шопенгауэра, постоянно изменяется
не мир, а наше о нем представление; но даже и эти изменения касаются лишь
незначительных подробностей и мелочей, и никогда - "мира в целом". Более того,
универсальные формы, в которых он предстает перед нами, остаются фундаментально
неизменными, составляя неизменные условия повседневного человеческого знания.
Тем не менее, несмотря на то что он отвергал многое из того, что считал сутью
основных положений своих немецких современников, Шопенгауэр разделял их
критическое отношение к некоторым философским воззрениям XVIII века; в
особенности к тем из них, которые касались взглядов на структуру человеческого
разума и личности.
Ему казалось абсолютно неправильным их представление о том, что теоретически
возможно дать адекватный и исчерпывающий "научный" анализ человека и его
ментальных процессов. Подобный подход предполагал, что психические феномены
могут быть разложены на элементы, подобные Ньютоновым частицам, и сводил эти
феномены к дискретным "атомарным" идеям или ощущениям, причем предполагалось,
что последние подчинены инвариантным квазимеханическим принципам сочетаемости и
связей, которые могут быть зафиксированы посредством тщательного изучения и
интроспективного наблюдения.
Следует, однако, заметить, что одно дело - отрицать возможность адекватного
описания человеческой души и ее деятельности в рамках конкретной механистической
модели, и совсем другое - предполагать, что любая форма научного исследования
нашей душевной организации неизбежно приведет либо к ложным, либо, в лучшем
случае, к поверхностным или вводящим в заблуждение результатам. Шопенгауэр,
однако, не проводил четкой границы между двумя этими подходами, и когда он
говорит об "эмпирической психологии", то всегда подразумевает, что она может
лишь прикоснуться к поверхности явлений, но никогда - проникнуть в глубины
человеческой души. И уж в любом случае он полагал осязаемым историческим фактом
то, что проявленная ранее слепая вера в универсальную применимость научных
категорий и научного метода породила вопиюще искусственные концепции о нашей
природе вульгарного толка.
Иными словами, наука проявила свою абсолютную неспособность судить о фактах
нашего внутреннего бытия, и я считаю, что вряд ли можно понять Шопенгауэров
подход к науке вообще, не принимая во внимание его убежденность в том, что она
оказалась бессильной в области, которая имеет для нас глубочайшее значение и
превосходит все остальные по важности.
Таким образом, мы подошли к одному из пронизывающих всю систему Шопенгауэра
вопросов, который, как я попытаюсь объяснить ниже, имел некоторое отношение к
его основополагающей концепции воли и ее месту в общей Шопенгауэровой системе.
Частные же вопросы, которые Шопенгауэр ставит, рассматривая изъяны научного
знания, - это проблемы несколько иного плана, в основном касающиеся проблемы
истолкования и интеллигибильности.
Границы научного понимания
Шопенгауэр начинает с того, что задается вопросом: действительно ли наука
представляет нам полное объяснение фактов и событий. Все науки можно, грубо
говоря, разделить на две основные группы. Первую группу составляют те, которые
он называет морфологическими науками, - "это те науки, которые традиционно
называют естествознанием". Такие науки занимаются классификацией и изучением
определенных природных явлений, а различия их типов выявляются в результате
сбора многочисленных примеров, тщательных наблюдений и сравнения их свойств и
характерных форм. Шопенгауэр считает, что ботаника и зоология являются ярким
примером этой научной сферы, исследования в которой привели к созданию сложных
систем классификаций, в которые можно вместить и расположить в определенном
порядке изучаемые явления. Однако "морфологические" науки не дают объяснений, и
их следует отличать от тех, которые можно по контрасту назвать "этиологическими"
науками и которые пытаются понять явления, а не просто классифицировать их и
располагать в определенном порядке. Механика, физика, химия, физиология - все
эти науки принадлежат к этиологической группе, и тогда возникает вопрос, каким
образом они могут объяснить особенности мира, изучением которого занимаются.
В согласии со своими всесторонними исследованиями закона достаточного основания,
Шопенгауэр рассматривает научное объяснение как сущностно каузальное.
Так, он пишет, "согласно неизменному правилу... одно изменение обуславливает
другое, и далее - происходит следующее изменение, ведущее к еще дальнейшим
изменениям" (том I), таким образом, происходящие в природе явления предстают
перед нами в определенном порядке, при этом открытие закономерностей,
управляющих явлениями в мире, доступно нашему восприятию и, по сути, относится к
эмпирическому процессу. Такой подход Шопенгауэра к этому вопросу в некоторой
степени совпадает с известным методом причинного объяснения, которым пользуются
некоторые современные философы. Этот метод заключается в следующем: суть
объяснения состоит в соотнесении умозаключений об определенном явлении (которые
иногда называют "исходными" или "базовыми") с общепринятыми утверждениями или
законами. Многие принимают этот подход, потому что он не требует установления
связи между причиной (или причинами) и следствием: эта связь объясняется с точки
зрения универсальных корреляций между явлениями de facto, причем эти корреляции
проверяются и подтверждаются эмпирическими методами. Тем не менее использование
такого метода анализа для интерпретации научных объяснений привело Шопенгауэра к
пониманию его несостоятельности. Он пытается доказать, что если предположить,
что этот метод доказательства правильный, а научное объяснение сводится лишь к
объяснению корреляции доступных наблюдению событий с другими событиями или
состояниями, которые возможно обнаружить исключительно опытным путем, то мы
будем глубоко разочарованы научными достижениями в различных областях.
Несомненно, если нам скажут, что события происходят в определенной
последовательности и что существуют универсальные законы, управляющие
обстоятельствами и условиями, при которых могут происходить определенные
явления, такое знание позволит нам, с одной стороны, сделать большое количество
полезных умозаключений и достичь практических целей. Но разве этого достаточно?
Не напоминает ли нам это мраморную плиту, на поверхности которой мы можем
рассмотреть множество прожилок, но не можем знать их расположения внутри плиты
(том I)? Или такую ситуацию с человеком в компании людей, каждый из которых
представляет этому человеку людей в компании как своих друзей или родственников,
в результате чего человек в итоге останется в замешательстве по поводу того, в
каких отношениях на самом деле находятся эти люди между собой или каково их
отношение к этой компании?
Таким образом, Шопенгауэр делает вывод, что, несмотря на то что наука
предоставляет нам достаточно различных явлений в их взаимосвязи, которые мы
можем воспринимать с помощью чувственного опыта, сами же эти явления по-прежнему
остаются неизвестными нам, выражаясь метафизически, - остаются "незнакомцами":
их подлинная сущность и истинное значение скрыты для нашего понимания. В этой
связи будет уместно процитировать сравнение, которое приводит Шопенгауэр: "Мы
подобны человеку, который ходит вокруг замка в поисках входа в него, при этом
лишь изредка бросая взгляд на его стены" (том I).
Что можно сказать по поводу такой неудовлетворенности Шопенгауэра? Во-первых, мы
можем утверждать, что сложности, связанные с научными объяснениями, о которых
говорит Шопенгауэр, используя столь образный язык, частично обусловлены слишком
поверхностным взглядом на суть научной интерпретации реальности. Эту
интерпретацию нельзя рассматривать с точки зрения возможности разложить ее на
отдельные утверждения, которые имеют определенные причинные закономерности.
Также мы не можем утверждать, что поиск ученого направлен исключительно на
выявление "грубых" связей между наблюдаемыми явлениями.
Кто из физиков, химиков или биологов, позвольте спросить, согласится с тем, что
цель его исследования состоит исключительно в регистрации определенных
корреляций, наблюдаемых на уровне нашего повседневного опыта? Такая точка зрения
не учитывает то, что ученый рассматривает свое занятие не просто как описание
происходящего в мире, но как поиск разумного объяснения происходящих событий.
Более того, такая точка зрения недооценивает ту роль, которую играют в научной
деятельности чрезвычайно сложные теории и гипотезы, которые создаются для
систематического описания и точного предсказания природных явлений.
Шопенгауэр был прав, настаивая на том, что такие научные теории и законы
абсолютно необходимы, а их истинность или ошибочность должны доказываться
эмпирически и проверяться экспериментально. Если мы и согласимся, что такой
подход является главным и обязательным для всех научных исследований, то это ни
в коем случае не будет означать, что мы придерживаемся мнения, согласно которому
различные науки представляют собой не более чем собрание информации о замеченных
закономерностях, относящихся к определенной области науки. Также возможно
добавить, что идеи, основанные на общепринятых способах размышления о природных
феноменах и методах их разъяснения, которые в дальнейшем ведут к их развитию,
зачастую представлены так, что коренным об177
разом отличаются от установленных взглядов на познание, что в итоге приводит к
развитию исключительно важных гипотез, с помощью которых становится возможно
объяснить происходящее в мире и которые возможно применять в сферах научных
исследований, различающихся коренным образом.
С этой точки зрения заявление о том, что научное знание является лишь
систематизацией "здравого смысла", является заблуждением, и поэтому, как только
мы поняли ошибочность этой концепции и заменили ее правильным пониманием, то
сразу же стало возможным принять требование Шопенгауэра, в соответствии с
которым наше понимание мира должно быть "трехмерным", и мы не должны
удовлетворяться движением "по плоской поверхности представлений".
Теперь, я думаю, есть основание утверждать, что Шопенгауэрово учение о
возможности строгого структурирования современных ему теорий в области физики и
хим
...Поділитися у соцмережах
