Жанр: Философия
Артур шопенгауэр. философ германского эллинизма
...бо говоря,
представление о вещах, расположенных рядом, "бок о бок", что уже является
пространственным понятием (ЧК, 18). Таким образом, понимание материальных
объектов, существующих только во временном мире, так же невозможно, как
понимание их существования только в пространственном мире, если вообще эти миры
возможно вообразить. Как пространственные, так и временные характеристики в
действительности тесно связаны, а последние исследования показали, что эти связи
неразрывны с понятием материальной вещи.
Если пространство и время есть условия нашего опознания материальных объектов,
то они равным образом являются условиями понимания объективного изменения, так
как они предполагают причинное взаимодействие и причинную связь между явлениями;
в действительности же, будем ли мы говорить о них как об условиях первого
понятия или второго, в итоге придем примерно к одному и тому же выводу.
Шопенгауэр пишет: "Закон причинности приобретает свое значение и необходимость
лишь тогда, когда суть изменения состоит не только из разнообразия самих условий
(Zustande), а скорее тогда, когда в одной и той же области пространства
существует одно условие или состояние, а затем другое, и в один и тот же момент
времени здесь одно состояние и там - другое: и только это взаимное ограничение
пространства и времени друг другом придает значение и в то же самое время
необходимость закону, в соответствии с которым должно произойти изменение".
132
И далее он добавляет: "Закон причинности определяет, следовательно, не
последовательность состояний в чистом времени, а эту последовательность, но в
отношении определенного пространства, и не просто существование состояний в
определенном месте, но в данном месте и в определенный момент времени" (том I).
Эти высказывания Шопенгауэра достаточно туманны, но, тем не менее, то, что он
говорит, может означать, что как описание условий, при которых изменение
происходит каузально, так и описание самого изменения, по сути, предполагает
обращение как к пространственным, так и к временным факторам; мы должны указать
место, где произошло изменение, о котором идет речь, форму предметов до
изменения и т. д. Таким образом, можно сказать, что причинность объединяет
понятия пространства и времени.
Но в таком случае также можно сказать, что она представляет "единство
пространства и времени", что ни в коей мере не может быть случайностью, так как
материя, по мнению Шопенгауэра, является, по сути, не чем иным, как причинностью
- "все бытие и вся сущность материи состоит в упорядоченном изменении, которое
происходит в одной ее части под воздействием другой ее части" (том I).
Столь безапелляционное приравнивание материи к причинности, о чем Шопенгауэр
говорит в самом начале своей главной работы в таком тоне, что привлекает наше
внимание к тому, что является не более чем очевидной истиной, позволяет нам
сделать небольшую паузу. Разве это не является типичным примером той самой
"способности ума работать с абстрактными понятиями и понимать эти концепции
слишком широко", на которую Шопенгауэр сам нападал в своих работах, заявляя,
например, что многие спекулятивные философы
"играли" с такими понятиями, как "материя, основа, причина, благо, совершенство,
необходимость, и многими другими", не пытаясь понять глубину их значения и
возможность их применения и толкования в конкретных ситуациях? И мы вполне можем
настаивать на том, что, когда в философии обсуждаются такие вопросы, как материя
и причинность, лучше всего последовать совету Витгенштейна: "вернуть словам
повседневное значение, а не использовать их в тех значениях, которыми пользуются
метафизики" [1], и изучать их значение в конкретных контекстах, а не предаваться
размышлениям над теми необдуманными определениями абстрактных понятий высокого
уровня, какие использовал Шопенгауэр.
1 Philosophical Investigations (Философские исследования). T.I, § 116.
В конечном счете, по-видимому, Шопенгауэр может встретить более серьезное
возражение в связи с тем, что, поскольку причинность предполагает изменения, как
он описал, непременно должно существовать нечто, в чем эти изменения происходят;
и, таким образом, разве причинность не предполагает существование независимой
реальной материи, по крайней мере, в смысле необходимого субъекта всех
изменений. Тем не менее, несмотря на нечеткую и выспренную манеру высказывания
Шопенгауэра и бессистемный характер его аргументов, я думаю, мы все же можем
найти рациональное зерно в том, что он говорит.
Во-первых, очевидно, что он подчеркивает то, что, как с точки зрения здравого
смысла, так и с позиции естественных наук, мир надо рассматривать как причинноупорядоченную
систему, которая подчиняется определенным законам и в которой все
явления всегда имеют предсказуемые модели и взаимодействуют в предсказуемой
последовательности. Более того, наше понимание
мира может быть адекватно охарактеризовано, только учитывая причинные свойства,
которые относим к тем вещам, которые мы выбираем и опознаем в этом мире.
Физические объекты (как предполагают некоторые эмпирики) нельзя рассматривать
только лишь как набор или как группы независимо идентифицируемых ощущений, так
как само понятие причинности вытекает или "извлекается" из понимания
наблюдаемого ряда следующих друг за другом ощущений: скорее нам следует
признать, что причинность наряду с пространством и временем, которые она
предполагает, уже изначально входит в понятие физического объекта; если мы
понимаем что-либо как материальный объект, тогда мы рассматриваем его как
поддающийся, при определенных условиях, воздействию причинности или вызывающий
изменения в других феноменах, включая наши собственные тела "как объект среди
объектов". Даже понятие местоположения, которое относится к понятию тела и
является его существенным атрибутом, не есть чисто пространственное понятие, так
как его можно охарактеризовать, с одной точки зрения, как "тот способ действия,
который присущ всем телам без исключения", поскольку он включает понятие
отталкивания; тело отталкивает другие тела, которые, как полагают, "претендуют
на его пространство", и если мы пренебрежем этой мыслью (причинностью), то мы
пренебрежем самим материальным телом (том II). С другой стороны, материальное
тело или частицу можно воспринять как нечто, обладающее другим, не менее
существенным свойством - способностью притягивать другие тела или частицы.
Из вышесказанного очевидно, что понимание этой проблемы Шопенгауэром
свидетельствует о том, что на него оказали некоторое влияние механистические
выводы естественных наук того времени, в частности относящиеся к понятию
материи, которое зачастую (если не сказать - всегда) связано с именем Ньютона,
который считал, что как инерция, так и сила тяжести являются неотъемлемыми
свойствами материальных частиц. В то же самое время Шопенгауэр считал, что все
науки во многих отношениях являются не более чем продолжением обычных способов
понимания и знания. Таким образом, он не считал необходимым в этой связи
проводить четкое разграничение между пониманием материи в рамках научного
теоретизирования и в обывательском представлении о строении материального мира.
Понимание материальной реальности в рамках здравого смысла, равно как и более
специальное научное понимание, сформулировано с точки зрения причинности, причем
материя в обоих случаях является "цепью причинности"; причинность в
действительности представляет собой "нечто приносимое во всякую реальность в
качестве ее основы, когда мы думаем о ней" (ЧК, 21) [1]. Далее Шопенгауэр
утверждает, что субъективным коррелятом причинности является "понимание" -
"знание причины - его единственная функция, его единственное полномочие". Таким
образом, можно утверждать, что "вся причинность, а следовательно, и вся материя,
или вся реальность, есть только для понимания, через понимание и в понимании"
(том I).
1 В своих "Афоризмах" Лихтенберг, писатель XVIII века, которого обожал
Шопенгауэр, высказал аналогичную мысль: "Человек - существо, ищущее причину; в
духовном смысле его можно назвать "искателем причин". Другие разумные существа
думают о вещах другими категориями, которые для нас неприемлемы н невозможны".
Шопенгауэр гордился тем, что ему удалось уменьшить количество функций разума до
одной, предчувствуя, что в этом смысле его теория будет иметь преимущество перед
Кантом; Кант считал, что разум имеет не менее двенадцати категории, одиннадцать
из которых Шопенгауэр считал излишними, назвав их "слепыми окнами". Несомненно,
с точки зрения его общей доктрины такая экономия имеет ряд преимуществ, так как
наши знания пространства и времени возможно исчерпывающе объяснить с помощью
одного из видов закона достаточного основания. Сегодня можно согласиться, что
наши знания мира, которые представляются нам системой взаимодействующих и
изменяющихся материальных объектов, было возможно подобным образом объяснить с
помощью другого вида этого всеохватывающего закона. В этом случае его назвали
"законом достаточного основания становления", или, проще говоря, - "законом
причинности".
Шопенгауэр, обращаясь к этому "закону", называет его по-разному, давая ему не
всегда последовательные формулировки; однако в целом он рассматривает его как
закон, утверждающий, что каждому "изменению", которое происходит в мире явлений,
должно предшествовать некоторое "состояние" или условие, которое вызывает это
изменение, и мы можем сказать, что это условие или ряд условий являются причиной
этого изменения, а это будет означать то же самое, как если бы мы сказали, что
определенные изменения, о которых идет речь, регулярно наступают в результате
определенных условий, о которых здесь идет речь, и "такую последовательность мы
называем результатом или следствием" (ЧК, 20).
Таким образом, Шопенгауэр не усматривал существования причинной связи между
явлениями, предполагающей некую квазилогическую "связь", которая неким волшебным
образом объединяет причину и следствие. Здесь его позиция не отличается от той,
которой придерживались Юм и другие философы, выступавшие против этой идеи.
Утверждение, что мы черпаем наши знания о причинах изменений в мире явлений
исключительно из нашего опыта, также не принадлежит Шопенгауэру: все, что мы
можем с уверенностью утверждать априорно, состоит в том, что если некоторое
изменение происходит, то должна иметься причина или ряд причин, с которыми это
изменение связано. То, что в каждом конкретном случае явилось причиной
определенного события, - чисто эмпирическая проблема. Более того, он
подчеркивает, что действительные причины, предшествующие конкретному событию,
могут быть многочисленными и сложными, и в таком случае при попытке определить
причину в повседневной жизни, говоря о конкретной причине, мы обычно выбираем
только последнюю или решающую из целого ряда предшествующих причин, условий или
обстоятельств, каждое из которых может быть необходимым для данного изменения
или события, которое мы пытались объяснить.
Возможно, Шопенгауэр заблуждался, когда говорил о "законе причинности" в этом
контексте; мы можем подумать, что закон, о котором идет речь, является некоторым
видом эмпирической гипотезы, хотя Шопенгауэр имел в виду нечто совсем иное.
Шопенгауэру этот закон был необходим, чтобы соотнести и расположить в
определенном порядке фрагменты перцептивного опыта, независимо от того,
относится ли это к обычным практическим наблюдателям или к ученым-исследователям
и теоретикам. Таким образом, абсолютно неуместно говорить, будто мы могли бы
эмпирически оценить случаи его применения для противоположных явлений. Но в
равной мере его нельзя рассматривать и как просто эвристическое решение, которое
мы можем применить или которым можем пренебречь по своему желанию. Говоря
словами Шопенгауэра, это - "трансцендентальный закон", закон, который
устанавливает и определяет до любого опыта, что в любом случае возможно для
объективного знания (ЧК, 20).
Однако в этом месте возникает ряд вопросов, касающихся той роли, которую
Шопенгауэр желает отвести этому закону. Например, можно спросить, каким образом,
по мнению Шопенгауэра, будет работать этот закон, чтобы представить нам тот
объективный мир, структуру которого мы можем объяснить, обращаясь только к нему
самому. Почему, например, надо думать, что наши основные способы интерпретации
нашего опыта и его категоризации зависят от того факта (если это можно считать
фактом), что мы соблюдаем закон, описанный выше? Возможно, Шопенгауэр и прав,
утверждая, что система или схема, в пределах которой мы опознаем и организуем
элементы нашего опыта, пропитана мыслями о причине в той степени, которая была
недостаточно признана философами, и эта система проливает свет на нашу природу и
интеллектуальный склад, но разве наше умение работать с такой системой является
условием для возможности объяснения причины каждого события, как он предлагает?
Более того, Шопенгауэр говорит так, будто это тот случай, когда не только мы
признаем действительность закона причинности, но будто сам опыт таков, что
должен согласовываться с ним. Но как может быть подтверждено это утверждение?
Даже если предположить, что Шопенгауэр прав и мы рассматриваем и пытаемся
объяснить его утверждение определенным образом, разве это само по себе
гарантирует, что происходящее непременно и при всех обстоятельствах окажется
соответствующим тем моделям, которые мы ищем? Если даже предположить, что мы
рассматриваем мир определенным образом и пытаемся объяснить его определенным
способом, разве это само по себе гарантирует, что происходящее в природе
непременно и при любых обстоятельствах будет соответствовать тем моделям,
которые мы стремимся применить к ним?
Я полагаю, причиной затруднений, с которыми столкнулся Шопенгауэр, рассматривая
роль причинности в наших знаниях, можно считать то, что он не смог в процессе
своих рассуждений разграничить различные подходы к решению проблемы; он
объединил все подходы под одним заголовком, в результате чего концептуальные,
методологические и психологические или феноменологические вопросы тесно
переплелись друг с другом. Такая путаница особенно очевидна, когда Шопенгауэр
анализирует процесс восприятия, к рассмотрению которого мы далее приступаем.
Этот процесс, главным образом, представляет собой интуитивное "понимание причины
и следствия", и в то же время очевидно, что восприятие (так признано считать)
включает в себя или предполагает понятие причинности, что само по себе
достаточно, чтобы продемонстрировать универсальную применяемость и необходимость
закона причинности ко всему нашему опыту, как это уже было объяснено выше.
Восприятие и ощущение
До сих пор Шопенгауэр рассматривал наше знание мира сугубо с точки зрения своей
формальной системы; его теория восприятия рассматривается для того, чтобы
прояснить источник, из которого наши знания черпают материал и содержание.
Согласно Шопенгауэру, только ощущения являются первоисточником информации для
нашего эмпирического познания вещей, "отправной точкой", из которой берет начало
восприятие, и только на
основании того, что нам дают ощущения, наш разум, формами которого являются
чувственность и понимание, может преобразовать полученную информацию в наше
представление мира "как материи, имеющей протяженность в пространстве, множество
форм и продолжительность во времени" (том I). Однако в действительности только
одни ощущения - зрительные, слуховые, осязательные и т. д. - являются для
восприятия не более чем "сырым материалом"; они представляют собой лишь ощущения
"непосредственного объекта" (то есть тела) субъекта и, как таковые, не относятся
ни к чему, что лежит вне их; "то, что видит глаз, слышит ухо или чувствует рука,
не является восприятием, а лишь его данными" (там же).
Исходя из этого мы можем предположить, что Шопенгауэр в итоге предвидел, что
деятельность ума при восприятии сводится не более чем к "синтезу", то есть
данные, поступающие от различных органов чувств, объединяются и формируются в
образы, а эти образы представляют собой описание того, что мы имеем в виду,
когда говорили об ощущаемых объектах. Но такое понимание было бы ошибочно. Как
замечено ранее, он утверждал, что понятие физического объекта предполагает
понятие чего-то действующего причинно по отношению к другим объектам, включая
наши собственные тела; и можно сказать, что его концепция чувственного
восприятия отражается в этом утверждении. Физические объекты, которые мы
воспринимаем зрением, осязанием и т. д., нельзя "сводить" только к тем ощущениям
и чувствам, которые возникают, когда мы смотрим на них или прикасаемся к ним:
"ощущение, которое у меня возникает, когда я надавливаю рукой на стол, не дает
мне представления о том, как соединены его части, или о чем-либо подобном; и
только лишь когда мое понимание проходит путь от ощущения до его причины, "оно
воссоздает образ тела, имеющего твердость, непроницаемость и плотность" (ЧК,
21).
Другими словами, обычное восприятие можно объяснить как процесс понимания,
который представляет собой отнесение ощущений к их причинам "посредством его
одной простой функции"; и только таким образом мы осознаем видимый и осязаемый
мир материальных вещей. Считают, что этот процесс происходит непосредственно и
неосознанно: "мы замечаем причину только лишь нераздельно с ощущением". Тем не
менее, то, что такой процесс действительно имеет место, можно проверить путем
различных экспериментальных исследований, включая оптические и физиологические
факты, подтверждающие то, что происходит, когда лучи света попадают на сетчатую
оболочку глаза; например, тогда становится понятным, что, если бы зрение было
только ощущением, мы получали бы представление об объекте в перевернутом виде".
Шопенгауэрова теория восприятия наверняка окажется трудной даже для самых
приверженных его комментаторов, будут ли они говорить о ней как в общих чертах,
так и рассматривая ее в свете того, что он говорит по этому поводу в своих
различных работах. Во-первых, вызывает сомнение уместность предоставления
Шопенгауэром психологических фактов для доказательства своих взглядов.
Действительно, возможно, что психолог может дать подобное описание происходящего
в организме, когда мы говорим, что видим что-либо, и это описание будет
причинным, поскольку он упомянет, что происходит в определенных областях нашего
мозга и нервной системе как следствие этого действия, например, когда свет
возбуждает сетчатку глаза.
Но вовсе не обязательно, что в этом описании пойдет речь об ощущениях, и также
оно вряд ли представит доказательства утверждения, что в зрительном восприятии
мы каким-либо образом осознаем чистые данные органов чувств, а далее они
приводят к пониманию и к выводам, которые раскрывают их причины. Теории оптики о
том, что происходит, когда лучи света проходят через хрусталик глаза, не
предполагают, что мы на каком-либо уровне сознания сенсорно фиксируем
перевернутый образ на сетчатке глаза, который мы далее исправляем на основе
наших знаний о "преломлении лучей в соответствии с законами оптики": ни оптика,
ни психология не рассматривают вопрос "как мы видим" в свете определенных
гипотетических умений и знаний, которые необходимы для выполнения данной
деятельности. И кроме того, вся концепция восприятия как переход от следствия к
причине, как было описано выше, может показаться, как заметил Уильям Джеймс [1],
чем-то особенным в любом случае.
1 См.: The Principles of Psychology (Научные основы психологии). Т. II.
Казалось бы, по крайней мере, что, когда мы говорим о таком процессе, причины и
следствия можно определить независимо друг от друга: и все же Шопенгауэр, я
полагаю, наверняка заявил бы, что в случае, например, если мы видим стол,
невозможно разделить зрительные ощущения, из которых возможно получить подлинное
восприятие стола. Таким образом, этот случай нельзя сравнивать с нормальным
положением дел, когда мы приходим к возможным причинам из ощущений, как,
например, я понимаю, что причиной острой боли, которую я ощущаю в руке, является
укус осы. Следовательно, можно утверждать, что даже если мы допустим, что
чувственный опыт невозможен без "ощущений" или "сенсорных впечатлений",
выражаясь этими нечеткими терминами, то, мягко говоря, понимание Шопенгауэром их
роли восприятии весьма туманно.
Другая трудность, которую представляет теория восприятия Шопенгауэра, состоит в
том, что она приводит нас к мысли о материи или "реальном" мире, как если бы они
находились за экраном или неким барьером сенсорных впечатлений; мы не ощущаем
физические предметы непосредственно, а ощущаем лишь результат их воздействия на
нас и из этого делаем заключение об их существовании и природе. Но если таков
его взгляд, чем же тогда он отличается от тех теорий "представления" или
"причины", которые он так критиковал, считая ошибочными и невнятными?
Теперь абсолютно ясно, что бы Шопенгауэр ни подразумевал, говоря "вещи, которые
могут показаться противоречивыми", он главным образом утверждал, что мы имеем
непосредственное знание о материальных объектах: именно благодаря ощущаемым, а
не неощущаемым причинам наших чувств мы познаем физические объекты.
В таком случае, каким же образом он это доказал? Одним из возможных
доказательств может быть тот факт, что он неизменно утверждает, что понимание
является "конструирующим", воссоздающим причины, а не "делающим выводы" или
"строящим догадки" о причинах на основе наших ощущений, используя аналогии для
более четкого понимания, чтобы проиллюстрировать роль, которую понимание
выполняет для преобразования чувственного опыта в наше нормальное осознание
внешнего телесного мира; например, он сравнивает понимание с "творящим
художником", а чувства - с "подсобными рабочими, которые подают ему все
необходимое" (ЧК, 21).
Таким образом, то, что мы воспринимаем эмпирически, является, так сказать,
совместным продуктом чувственного восприятия и понимания, ничем более того; и не
существует никакого не эмпирического остатка других нередуцируемых к этому
объектов, к которым косвенно относится наше восприятие. Тем не менее, вряд ли
будет правомерно задать вопрос о том, как возможно рассматривать ощущаемые
объекты как являющиеся результатом определенной работы нашего рассудка с
чувственными данными и в то же самое время как вызывающие причину или являющиеся
причиной этих данных; и трудно предсказать, как Шопенгауэр мог бы
удовлетворительно ответить на этот вопрос.
Стараясь доказать, что, с одной стороны, эмпирическую реальность возможно
исчерпывающе охарактеризовать посредством того, что чувства и разум представляют
сознающему субъекту, а с другой стороны, что закон достаточного основания в его
причинной форме тесно связан с этим процессом; как только мы осознаем эту
реальность, Шопенгауэр приходит к такому выводу, который (по крайней мере, в
такой форме, как он формулирует свое доказательство) оказывается абсолютно
несостоятельным.
Но, несмотря на вышесказанное и на многочисленные неясности, подход Шопенгауэра
не лишен достоинств. Например, он пытался сохранить (хотя и г рамках не совсем
уместной генетической теории) четкое разграничение между понятиями ощущение и
восприятие. И именно этим его взгляд отличается от той точки зрения, которой
придерживались многие философы и психологи на протяжении XVII и XVIII веков и,
например, такие писатели, как Джеймс Милль и Бейн в XIX веке, которые пытались
так или иначе приравнять восприятие
к ощущению. И вполне понятно его отступление от этой столь укоренившейся
традиции, так как на определенном этапе такое равенство приводит к значительным
затруднениям, которые частично связаны с теми ролями, которые отводятся этим
понятиям при формировании наших мыслей об опыте и об отношении к нему, и эти
различия находят свое выражение во всех возможных средствах нашего языка.
И именно это Шопенгауэр имел в виду, когда доказывал, что, в то время когда мы
говорим об ощущениях, наше внимание направлено, главным образом, на нас самих, а
когда мы говорим о восприятии, мы рассматриваем то, что "находится вне нас". Он
писал: "в ощущениях никогда нет ничего объективного" (ЧК, 21), хотя они и
являются единственным источником наших знаний о том, что происходит в
объективном мире вещей и событий, а чувства сами по себе никогда не могут быть
не чем иным, как только личными, "субъективными", лишь теми состояниями, которые
испытывает наш организм в целом. В восприятии же наши интересы и отношения
связаны со сложным миром вещей вне нас. Таким образом, то, что мы обладаем
высокоразвитыми способностями объяснять и разъяснять, входит в само понятие
воспринимающего сознания вместе со способностью использовать и применять уроки,
извлекаемые из предыдущего опыта; частично поэтому Шопенгауэр подчеркивает
"интеллектуальный" характер восприятия.
Тем не менее, лишь только тот факт, что он провел четкое различие между
восприятием и ощущением, не позволяет нам полностью согласиться с его, в
определенном смысле, эксцентричной теорией восприятия. Более того, если мы
начнем противопоставлять эти понятия, возникнет целый ряд вопросов, которые
Шопенгауэр даже не упоминает, вопросов, которые каса146
ются таких проблем, как использование некоторых существенных сенсорных понятий,
каким образом выражаются или обсуждаются различные виды перцептивных суждений.
Но какими бы смелыми ни были его формулировки, когда он различает эти понятия и
когда он настаивает на этих различиях, по крайней мере, он смог показать тот
аспект проблемы, который до сих пор еще не оценили по достоинству.
Мышление и опыт
Только что мы рассмотрели концепцию Шопенгауэра о наших обыденных знаниях мира.
В широком смысле слова мы наметили ее общие черты. На
...Поділитися у соцмережах
