Жанр: Философия
Человек: мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и б
...в том, что
перед этой мыслью в растерянности останавливается наше воображение.
А потом пусть человек снова подумает о себе и сравнит свое существо со всем
сущим; пусть почувствует, как он затерян в этом глухом углу Вселенной, и,
выглядывая из чулана, отведенного ему под жилье, - я имею в виду зримый мир, -
пусть уразумеет, чего стоит наша Земля со всеми ее державами и городами и,
наконец, чего стоит он сам. Человек в бесконечности - что он значит?
А чтобы ему предстало не меньшее диво, пусть он вглядится в одно из мельчайших
среди ведомых людям существ. Пусть вглядится в крошечное тельце клеща и в еще
более крошечные члены этого тельца, пусть представит себе его ножки со всеми
суставами, со всеми жилками, кровь, текущую по этим жилкам, соки, ее
составляющие, капли этих соков, пузырьки газа в этих каплях; пусть и дальше
разлагает эти мельчайшие частицы, пока не иссякнет его воображение; и тогда
рассмотрим предел, на котором он запнулся. Возможно, он решит, что меньшей
величины в природе и не существует, а я хочу, чтобы он заглянул еще в одну
бездну. Хочу нарисовать ему не только видимую Вселенную, но и бесконечность
мыслимой природы в сжатых границах атома. Пусть человек представит себе
неисчислимые Вселенные в этом атоме, и у каждой - свой небесный свод, и свои
планеты, и своя Земля, и те же соотношения, что в зримом мире, и на этой Земле -
свои животные и, наконец, свои клещи, которых опять-таки можно делить, не зная
отдыха и срока, пока не закружится голова от второго чуда, столь же
поразительного в своей малости, как первое - в своей огромности. Ибо как не
потрястись тем, что наше тело, столь неприметное во Вселенной, в то же время,
вопреки этой своей неприметности на лоне сущего, являет собой колосса, целый
мир, вернее, все сущее в сравнении с небытием, которого не постичь никакому
воображению!
Кто вдумается в это, тот содрогнется; представив себе, что материальная
оболочка, в которую его заключила природа, удерживается на грани двух бездн -
бездны бесконечности и бездны небытия, он преисполнится трепета перед подобным
чудом; и сдается мне, что любознательность его сменится изумлением, и
самонадеянному исследованию он предпочтет безмолвное созерцание.
Ибо что такое человек во Вселенной? Небытие в сравнении с бесконечностью, все
сущее в сравнении с небытием, среднее между всем и ничем. Он не в силах даже
приблизиться к пониманию этих крайностей - конца мироздания и его начала,
неприступных, скрытых от людского взора непроницаемой тайной, и равно не может
постичь небытие, из которого возник, и бесконечность, в которой растворяется.
Он улавливает лишь видимость явлений, ибо не способен познать ни их начало, ни
конец. Все возникает из небытия и уносится в бесконечность. Кто окинет взглядом
столь необозримый путь? Это чудо постижимо только его творцу. И больше никому.
Люди, не задумываясь над этими бесконечностями, дерзновенно берутся исследовать
природу, словно они хоть сколько-нибудь соразмерны с ней. Как не подивиться,
когда в самонадеянности, безграничной, как предмет их исследований, они
рассчитывают постичь начало сущего, а затем и все сущее? Ибо подобный замысел
может быть рожден только самонадеянностью, всеобъемлющей, как природа, или столь
же всеобъемлющим разумом. Человек сведущий понимает, что природа запечатлела
свой облик и облик своего творца на всех предметах и явлениях и почти все они
отмечены ее двойной бесконечностью. Поэтому ни одна наука никогда не исчерпает
своего предмета: ибо кто же усомнится, что, например, в математике мы
сталкиваемся с бесконечной бесконечностью соотношений? И начала, на которых они
основаны, не только бесчисленны, но и бесконечно дробны, ибо кто ж не видит, что
начала якобы предельные не висят в пустоте, они опираются на другие начала, а
те, в свою очередь, опираются на третьи, отрицая таким образом существование
предела? Тем не менее всё, что нашему разуму представляется пределом, мы и
принимаем за предел, равно как в мире материальных величин называем неделимой ту
точку, которую уже не способны разделить, хотя по своей сути она бесконечно
делима.
Из этих двух известных науке бесконечностей бесконечность больших величин более
понятна человеческому разуму, поэтому лишь очень немногие ученые притязали на
то, что охватили мироздание полностью. "Я поведу речь о сущем", - говорил
Демокрит3.
Бесконечность в малом менее очевидна. Все философы потерпели в этом вопросе
поражение, хотя порой и утверждали, что изучили его. Отсюда и столь обычные
названия - "О началах сущего", "Об основах философии"4 и подобные им, не менее
напыщенные по сути, хотя и более скромные по форме, чем режущее глаз "De omni
scibili5.
Мы простодушно считаем, что нам легче проникнуть к центру мироздания, нежели
охватить его в целом. Его видимая протяженность явно превосходит нас, зато мы
явно превосходим предметы ничтожно малые и поэтому считаем их постижимыми, хотя
уразуметь небытие не легче, нежели уразуметь все сущее. И то и другое требует
беспредельности разума, и кто постигнет зиждущее начало, тот, на мой взгляд,
сможет постичь и бесконечность. Одно зависит от другого, одно влечет за собой
другое. Эти крайности соприкасаются, сливаясь в боге и только в боге.
Уясним же, что мы такое: нечто, но не все; будучи бытием, мы не способны понять
начало начал, возникающее из небытия, будучи бытием кратковременным, не способны
охватить бесконечность.
В ряду познаваемого наши знания занимают не больше места, чем мы сами во всей
природе.
Мы во всем ограничены, и положение меж двух крайностей определило и наши
способности. Наши чувства не воспринимают ничего чрезмерного: слишком громкий
звук нас оглушает, слишком яркий свет ослепляет, слишком большие или малые
расстояния препятствуют зрению, слишком длинные или короткие рассуждения -
пониманию, слишком несомненная истина ставит в тупик (я знавал людей, которые
так и не взяли в толк, что если от ноля отнять четыре, в результате получится
ноль), начало начал кажется слишком очевидным, слишком острые наслаждения вредят
здоровью, слишком сладостные созвучия неприятны, слишком большие благодеяния
досадны: нам хочется отплатить за них с лихвой. Beneficia eo usque laeta sunt
dum videntur exsolvi posse; ubi multum antevenere, pro gratia odium redditur. Мы
не воспринимаем ни очень сильного холода, ни очень сильного жара. Чрезмерность
неощутима и тем не менее нам враждебна: не воспринимая ее, мы от нее страдаем.
Слишком юный и слишком преклонный возраст держат ум в оковах, равно как и
слишком большие или малые познания. Словом, крайности как бы не существуют для
нас, а мы - для них: либо они от нас ускользают, либо мы от них.
Таков наш удел. Мы не способны ни к всеобъемлющему познанию, ни к полному
неведению. Плывем по безбрежности, не ведая куда, что-то гонит нас; бросает из
стороны в сторону. Стоит нам найти какую-то опору и укрепиться на ней, как она
начинает колебаться, уходит из-под ног, а если мы бросаемся ей вдогонку,
ускользает от нас, не дает приблизиться, и этой погоне нет конца. Вокруг нас нет
ничего незыблемого. Да, таков наш природный удел, и вместе с тем он противен
всем нашим склонностям: мы жаждем устойчивости, жаждем обрести наконец твердую
почву и воздвигнуть на ней башню, вершиной уходящую в бесконечность, но
заложенный нами фундамент дает трещину, земля разверзается, а в провале -
бездна.
Не будем же гнаться за уверенностью и устойчивостью. Изменчивая видимость будет
всегда вводить в обман наш разум; конечное ни в чем не найдет прочной опоры меж
двух бесконечностей, окружающих его, но недоступных его пониманию.
Кто твердо это усвоит, тот, я думаю, раз и навсегда откажется от попыток
переступить границы, начертанные самой природой. Середина, данная нам в удел,
одинаково удалена от обеих крайностей, так имеет ли значение - знает человек
немного больше или меньше? Если больше, его кругозор немного шире, но разве не
так же бесконечно далек он от цели, а срок его жизни - от вечности, чтобы
десяток лет составлял для него разницу?
В сравнении с этими бесконечностями все конечные величины уравниваются, и я не
вижу, почему наше воображение могло бы одну предпочесть другой. С какой бы из
них мы ни соотнесли себя, все равно нам это мучительно.
Начни человек с изучения самого себя, он понял бы, что ему не дано выйти за
собственные пределы. Мыслимо ли, чтобы часть познала целое! - Но, быть может,
есть надежда познать хотя бы те части целого, с которыми он соизмерим? Но в мире
все так переплетено и взаимосвязано, что познание одной части без другой и без
всего в целом мне кажется невозможным.
Например, человек связан в этом мире со всем, что доступно его сознанию. Ему
нужно пространство, в котором он находится, время, в котором длится, движение,
без которого нет жизни, элементы, из которых он состоит, тепло и пища, чтобы
восстанавливать себя, воздух, чтобы дышать; он видит свет, ощущает предметы, -
словом, ему все сопричастно. Следовательно, чтобы изучить человека, необходимо
понять, зачем ему нужен воздух, а чтобы изучить воздух, необходимо понять, каким
образом он связан с жизнью человека, и так далее. Без воздуха не может быть
огня, следовательно, чтобы изучить одно, надо изучить и другое.
Итак, поскольку все в мире - причина и следствие, движитель и движимое,
непосредственное и опосредствованное, поскольку все скреплено природными и
неощутимыми узами, соединяющими самые далекие и непохожие явления, мне
представляется невозможным познание частей без познания целого, равно как
познание целого без досконального познания всех частей.
Наше бессилие проникнуть в суть вещей довершается их однородностью, меж тем как
в нас самих сочетаются субстанции неоднородные, противоположные - душа и тело.
Ибо то, что в нас мыслит, может быть только духовным; если же предположить, что
мы целиком телесны, надо сделать вывод о полной невозможности познания, так как
нет ничего абсурднее утверждения, будто материя сама себя познает: нам
невозможно познать, каким путем она могла бы прийти к самопознанию.
Стало быть, если мы просто материальны, познание для нас совсем недоступно, а
если в нас сочетается дух и материя, мы не можем до конца познать явления
однородные, только духовные или только телесные.
Поэтому почти все философы запутываются в сути того, что нас окружает, и
рассматривают дух как нечто телесное, а тела - как нечто духовное. Они
необдуманно говорят, что тела стремятся упасть, что они влекутся к центру,
стараются избежать уничтожения, боятся пустоты, что у них есть склонности,
симпатии, антипатии, то есть наделяют их тем, что присуще только духу7. А говоря
о духе, они как бы ограничивают его в пространстве, заставляя перемещаться, хотя
это свойственно лишь материальным телам.
Вместо того чтобы воспринимать явления в чистом виде, мы окрашиваем их
собственными свойствами и наделяем двойной природой то однородное, что нам
удается наблюдать.
Так как во всем, что нас окружает, мы усматриваем одновременно и дух и тело, то,
казалось бы, это сочетание нам более чем понятно. Однако оно-то и есть наиболее
непонятное. Человек - самое непостижимое для себя творение природы, ибо ему
трудно уразуметь, что такое материальное тело, еще труднее - что такое дух, и уж
совсем непонятно, как материальное тело может соединиться с духом. Нет для
человека задачи неразреши-мее, а между тем это и есть он сам: Modus quo
corporibus adhaerent spiritus comprehendi ab hominibus non potest, et hoc tamen
homo est".
Де Ларошфуко Франсуа. Максимы. Б л е з Па скаль. Мысли. Де Л а брюй ер Жа н .
Характеры. М.. 1974. С. 121- 126
Лабрюйер9
Характеры, или Нравы нынешнего века10
О достоинствах человека
1
Может ли даже очень даровитый и наделенный незаурядными достоинствами человек не
преисполниться сознанием своего ничтожества при мысли о том, что он умрет, а в
мире никто не заметит его исчезновения и другие сразу займут его место?
У многих людей нет иных достоинств, кроме их имени. Посмотришь на них вблизи и
видишь, до чего они ничтожны; а ведь издали они внушают уважение!
Я не сомневаюсь, что люди, назначенные на различные должности, каждый сообразно
своим способностям и умению, справляются со своим делом хорошо; но все же
осмелюсь предположить, что на свете найдется еще немало людей, известных и
неизвестных, которые справились бы не хуже: к этой мысли я пришел, наблюдая за
теми, что возвысились не потому, что от них многого ожидали, а лишь благодаря
случаю, и, однако, необычайно отличились на своих новых постах.
Сколько замечательных людей, одаренных редкими талантами, умерли, не сумев
обратить на себя внимание! Сколько их живет среди нас, а мир молчит о них и
никогда не будет говорить!
Как бесконечно трудно человеку, который не принадлежит ни к какой корпорации, не
ищет покровителей и приверженцев, держится особняком и не может представить иных
рекомендаций, кроме собственных незаурядных достоинств, - как трудно ему
выбиться на поверхность и стать вровень с глупцом, который обласкан судьбой.
Мало кто станет по собственному почину думать о заслугах ближнего.
Люди так заняты собой, что у них нет времени вглядываться в окружающих и
справедливо их оценивать. Вот почему те, у кого много достоинств, но еще больше
скромности, нередко остаются в тени.
Одним не хватает способностей и талантов, другим - возможности их проявить;
поэтому людям следует воздавать должное не только за дела, ими свершенные, но и
за дела, которые они могли бы свершить.
Легче встретить людей, обладающих умом, нежели способностью употреблять его в
дело, ценить ум в других и находить ему полезное применение.
На свете больше инструментов, чем мастеров, а если говорить о мастерах, то
плохих больше, чем хороших. Что вы сказали бы о человеке, которому вздумалось бы
пилить рубанком и строгать пилой?
Неблагодарное ремесло избрал тот, кто пытается создать себе громкое имя. Жизнь
его подходит к концу, а работа едва начата.
Де Ларошфуко Франсуа. Максимы. Блез Паскаль. Мысли. Де Лабрюйер Жан. Характеры.
М., 1974. С. 213-214
Ларошфуко" Максимы12
Наши добродетели это чаще всего искусно переряженные пороки"
То, что мы принимаем за добродетель, нередко оказывается сочетанием корыстных
желаний и поступков, искусно подобранных судьбой или нашей собственной
хитростью: так, например, порою женщины бывают целомудренны, а мужчины -
доблестны совсем не потому, что им действительно свойственны целомудрие и
доблесть.
Ни один льстец не льстит так искусно, как себялюбие.
Сколько ни сделано открытий в стране себялюбия, там еще осталось вдоволь
неисследованных земель.
Ни один хитрец не сравнится в хитрости с себялюбием.
Долговечность наших страстей не более зависит от нас, чем долговечность жизни.
Страсть часто превращает умного человека в глупца, но не менее часто наделяет
дураков умом.
Великие исторические деяния, ослепляющие нас своим блеском и толкуемые
политиками как следствие великих замыслов, чаще всего являются плодом игры
прихотей и страстей. Так, война между Августом и Антонием14, которую объясняют
их честолюбивым желанием властвовать над миром, была, возможно, вызвана простонапросто
ревностью.
Страсти - это единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны; их
искусство рождено как бы самой природой и зиждется на непреложных законах.
Поэтому человек бесхитростный, но увлеченный страстью, может убедить скорее, чем
красноречивый, но равнодушный.
Страстям присущи такая несправедливость и такое своекорыстие, что доверять им
опасно и следует их остерегаться даже тогда, когда они кажутся вполне разумными.
В человеческом сердце происходит непрерывная смена страстей, и угасание одной из
них почти всегда означает торжество другой.
Наши страсти часто являются порождением других страстей, прямо им
противоположных: скупость порой ведет к расточительности, а расточительность - к
скупости; люди нередко стойки по слабости характера и отважны из трусости.
Как бы мы ни старались скрыть наши страсти под личиной благочестия и
добродетели, они всегда проглядывают сквозь этот покров.
Наше самолюбие больше страдает, когда порицают наши вкусы, чем когда осуждают
наши взгляды.
Люди не только забывают благодеяния и обиды, но даже склонны ненавидеть своих
благодетелей и прощать обидчиков. Необходимость отблагодарить за добро и
отомстить за зло кажется им рабством, которому они не желают покоряться.
Милосердие сильных мира сего чаще всего лишь хитрая политика, цель которой -
завоевать любовь народа.
16 Хотя все считают милосердие добродетелью, оно порождено иногда тщеславием,
нередко ленью, часто страхом, а почти всегда - и тем, и другим, и третьим.
Умеренность счастливых людей проистекает из спокойствия, даруемого неизменной
удачей.
Умеренность - это боязнь зависти или презрения, которые становятся уделом
всякого, кто ослеплен своим счастьем; это суетное хвастовство мощью ума;
наконец, умеренность людей, достигших вершин удачи, - это желание казаться выше
своей судьбы.
У нас у всех достанет сил, чтобы перенести несчастье ближнего.
Невозмутимость мудрецов - это всего лишь умение скрывать свои чувства в глубине
сердца.
Невозмутимость, которую проявляют порой осужденные на казнь, равно как и
презрение к смерти, говорит лишь о боязни взглянуть ей прямо в глаза;
следовательно, можно сказать, что то и другое для их разума - все равно что
повязка для их глаз.
Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего
торжествуют над философией.
Немногим людям дано постичь, что такое смерть; в большинстве случаев на нее идут
не по обдуманному намерению, а по глупости и по заведенному обычаю, и люди чаще
всего умирают потому, что не могут воспротивиться смерти.
Когда великие люди наконец сгибаются под тяжестью длительных невзгод, они этим
показывают, что прежде их поддерживала не столько сила духа, сколько сила
честолюбия и что герои отличаются от обыкновенных людей только большим
тщеславием.
Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она
враждебна.
26 Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.
Люди часто похваляются самыми преступными страстями, но в зависти, страсти
робкой и стыдливой, никто не смеет признаться.
Ревность до некоторой степени разумна и справедлива, ибо она хочет сохранить нам
наше достояние или то, что мы считаем таковым, между тем как зависть слепо
негодует на то, что какое-то достояние есть и у наших ближних.
Зло, которое мы причиняем, навлекает на нас меньше ненависти и преследований,
чем наши достоинства.
Чтобы оправдаться в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах
достичь цели; на самом же деле мы не бессильны, а безвольны.
Не будь у нас недостатков, нам было бы не так приятно подмечать их у ближних.
Ревность питается сомнениями; она умирает или переходит в неистовство, как
только сомнения превращаются в уверенность.
Гордость всегда возмещает свои убытки и ничего не теряет, даже когда
отказывается от тщеславия.
Если бы нас не одолевала гордость, мы не жаловались бы на гордость других.
Гордость свойственна всем людям; разница лишь в том, как и когда они ее
проявляют.
Природа в заботе о нашем счастии не только разумно устроила органы нашего тела,
но еще подарила нам гордость, - видимо, для того, чтобы избавить нас от
печального сознания нашего несовершенства.
Не доброта, а гордость обычно побуждает нас читать наставления людям,
совершившим проступки; мы укоряем их не столько для того, чтобы исправить,
сколько для того, чтобы убедить в нашей собственной непогрешимости.
Мы обещаем соразмерно нашим расчетам, а выполняем обещанное соразмерно нашим
опасениям.
Своекорыстие говорит на всех языках и разыгрывает любые роли - даже роль
бескорыстия.
Одних своекорыстие ослепляет, другим открывает глаза.
Кто слишком усерден в малом, тот обычно становится неспособным к великому.
У нас не хватает силы характера, чтобы покорно следовать всем велениям рассудка.
Человеку нередко кажется, что он владеет собой, тогда как на самом деле что-то
владеет им; пока разумом он стремится к одной цели, сердце незаметно увлекает
его к другой.
Сила и слабость духа - это просто неправильные выражения: в действительности же
существует лишь хорошее или плохое состояние органов тела.
45 Наши прихоти куда причудливее прихотей судьбы.
В привязанности или равнодушии философов к жизни сказывались особенности их
себялюбия, которые так же нельзя оспаривать, как особенности вкуса, как
склонность к какому-нибудь блюду или цвету.
Все, что посылает нам судьба, мы оцениваем в зависимости от расположения духа.
Нам дарует радость не то, что нас окружает, а наше отношение к окружающему, и мы
бываем счастливы, обладая тем, что любим, а не тем, что другие считают достойным
любви.
Человек никогда не бывает так счастлив или так несчастлив, как это кажется ему
самому.
Люди, верящие в свои достоинства, считают долгом быть несчастными, дабы убедить
таким образом и других и себя в том, что судьба еще не воздала им по заслугам.
Что может быть сокрушительнее для нашего самодовольства, чем ясное понимание
того, что сегодня мы порицаем вещи, которые еще вчера одобряли.
Хотя судьбы людей очень несхожи, но некое равновесие в распределении благ и
несчастий как бы уравнивает их между собой.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Какими бы преимуществами природа ни наделила человека, создать из него героя она
может, лишь призвав на помощь судьбу.
Презрение философов к богатству было вызвано их сокровенным желанием отомстить
несправедливой судьбе за то, что она не наградила их по достоинствам жизненными
благами; оно было тайным средством, спасающим от унижений бедности, и окольным
путем к почету, обычно доставляемому богатством.
Ненависть к людям, попавшим в милость, вызвана любовью к этой самой милости.
Досада на ее отсутствие смягчается и умиротворяется презрением ко всем, кто ею
пользуется; мы отказываем им в уважении, ибо не можем отнять того, что
привлекает к ним уважение всех окружающих.
Чтобы упрочить свое положение в свете, люди старательно делают вид, что оно уже
упрочено.
57 Как бы ни кичились люди величием своих деяний, последние часто бывают
следствием не великих замыслов, а простой случайности.
Наши поступки словно бы рождаются под счастливой или несчастной звездой; ей они
и обязаны большей частью похвал или порицаний, выпадающих на их долю.
Не бывает обстоятельств столь несчастных, чтобы умный человек не мог извлечь из
них какую-нибудь выгоду, но не бывает и столь счастливых, чтобы безрассудный не
мог обратить их против себя.
Де Ларошфуко Франсуа. Максимы. Паскаль Б л ез . Мысли. Де ЛабрюйерЖан.
Характеры. М., 1974. С. 32-38
Спиноза15
Богословско-политический трактат
Свобода
Если б повелевать умами было так же легко, как и языками, то каждый царствовал
бы спокойно, и не было бы никакого насильственного правления, ибо каждый жил бы,
сообразуясь с нравом правящих, и только на основании их решения судил бы о том,
что истинно или ложно, хорошо или дурно, справедливо или несправедливо. Но не
может статься, чтобы ум неограниченно находился во власти другого. Из этого,
следовательно, выходит, что то правление считается насильственным, которое
посягает на умы, и что верховная власть, очевидно, совершает несправедливость по
отношению к подданным и узурпирует их право, когда хочет предписать каждому, что
он должен принимать как истину или отвергать как ложь и какими мнениями, далее,
ум каждого должен побуждаться к благоговению перед Богом; это ведь есть право
каждого, которым никто, хотя бы он и желал этого, не может поступиться...
Итак, если никто не может поступиться своею свободою судить и мыслить о том, о
чем он хочет, но каждый по величайшему праву природы есть господин своих мыслей,
то отсюда следует, что в государстве никогда нельзя, не рискуя слишком
плачевными последствиями, домогаться того, чтобы люди ничего не говорили иначе,
как по предписанию верховных властей, ибо и самые опытные не умеют молчать. Это
общий недостаток людей - доверять другим свои планы, хотя и нужно бы молчать;
следовательно, то правительство будет самое насильническое, при котором
отрицается свобода за каждым говорить то и учить тому, что он думает, и
наоборот, то правительство будет самое умеренное, при котором эта самая свобода
дается каждому...
Конечная цель заключается не в том, чтобы господствовать и держать людей в
страхе, подчиняя их власти другого, но, наоборот, в том, чтобы каждого
освободить от страха, дабы он жил в безопасности, насколько это возможно. Цель
государства не в том, чтобы превращать людей из разумных существ в животных или
автоматы, но, напротив, в том, чтобы их душа и тело отправляли свои функции, не
подвергаясь опасности, а сами они пользовались свободным разумом. Следовательно,
цель государства в действительности есть свобода.
Нодap Джин. Откровения еврейского духа (Я есть кто я есть). Даблвей, 1984. С.
Кратки трактат о боге, человеке и его счастье17
О том, что вытекает из веры, и о добре и зле у человека
Показав в предыдущей главе, как страсти происходят из ошибочных мнений, мы
рассмотрим здесь действия двух других родов познания, а именно сначала того
рода, который мы назвали исти
...Закладка в соц.сетях
